Жанр: Триллер
Трое (Из огня и крови)
Кен Фоллет
Трое (Из огня и крови...)
"Triple" 1979, перевод И. Полоцка
Алу Цукерману
Необходимо признать, что единственная
трудность при создании атомной бомбы
любого вида заключается в подготовке
расщепляющегося материала
соответствующего уровня очистки:
конструкция же бомбы сама по себе
достаточно проста...
"Энциклопедия Американа"
Было время, когда все они существовали бок о бок.
Они встретились много лет назад, когда все были молоды, задолго до того, как все
это случилось; но последствия их встречи отбросили тень на много десятилетий
вперед.
Это было первое воскресенье ноября 1947 года, если уж быть точным; и эта давняя
встреча произошла по чистому совпадению, но в ней не было ничего удивительного.
Все они большей частью были молоды и талантливы; они стремились обладать
властью, принимать решения, вносить свои коррективы - каждый своим путем, в
каждой из своих стран; а такие люди в молодости часто встречаются в местах,
подобных Оксфорду. И более того - когда все это случилось, те. кто держались в
стороне, стали намекать, что и им кое-что известно. лишь потому, что они встречали
остальных в Оксфорде.
Тем не менее, это меньше всего выглядело исторической встречей. То была
очередная вечеринка с шерри в том месте, где бывает много подобных вечеринок с
шерри (и не только с ним, но и напитками покрепче). Словом, ничем не
примечательная встреча. Ну, почти не примечательная.
Ал Кортоне постучал в дверь и застыл в холле, боясь, что дверь ему откроет
мертвец.
Предположение, что его друг мертв, за последние три года превратилось почти в
уверенность. Во-первых, до Кортоне дошли слухи, что Дикштейн попал в плен. Ближе
к концу войны просочились слухи, что происходило с евреями в нацистских
концлагерях. И теперь, по завершении войны, они стали явью.
С другой стороны двери донеслись неясные звуки - кто-то двинул стулом по полу
и пошел к дверям.
Кортоне внезапно занервничал. А что, если Дикштейн изуродован, искалечен?
Может, он вообще не хочет, чтобы его беспокоили. Кортоне никогда не знал, как вести
себя с калеками или сумасшедшими. В те несколько дней в конце 1943 года они с
Дикштейном очень сблизились, пусть даже провели рядом не так уж много времени,
но что представляет собой Дикштейн сейчас?
Дверь открылась, и Кортоне сказал:
- Привет, Нат.
Дикштейн уставился на него, а потом его лицо расплылось в широкой улыбке, и он
выдал одну из своих смешных фраз на жаргоне кокни:
- Ну, провалиться мне!
Кортоне с облегчением улыбнулся ему в ответ. Они обменялись рукопожатиями,
обнявшись, похлопали друг друга по спине и позволили себе несколько соленых
солдатских шуточек, проталкиваясь в квартиру.
- Хотел бы я знать, - сказал Дикштейн, - как ты нашел меня?
- Должен признаться, это было нелегко, - Кортоне снял форменную куртку и
бросил ее на узкую кровать. - И заняло почти весь вчерашний день. - Он смерил
взглядом единственное хрупкое кресло в комнате. Оба его подлокотника торчали под
странными углами, сквозь цветастую ткань обшивки, украшенную изображениями
хризантем, торчали пружины, а в качестве подпорки на месте исчезнувшей ножки
использовались тома "Диалогов" Платона. - Оно может выдержать человека?
- Только в звании не выше сержанта. Но...
- Ниже сержанта - это еще не люди.
Они рассмеялись: то была старая шутка. Дикштейн выволок из-за стала стул с
гнутой спинкой. Присмотревшись к приятелю, он заметил:
- А ты никак потолстел.
Кортоне погладил выступающее брюшко.
- Во Франкфурте мы жили как сыр в масле - ты много потерял,
демобилизовавшись. - Наклонившись, он понизил голос, словно хотел сообщить чтото
конфиденциальное. - Мне здорово повезло там. Драгоценности, китайский
фарфор, антиквариат - все что угодно за мыло и сигареты. Немцы подыхали с голоду.
И, что лучше всего, девушки были готовы на все за пару нейлоновых чулок. - Он
откинулся на спинку стула, ожидая услышать одобрительный смех, но Дикштейн
смотрел на него с каменным лицом. Несколько растерявшись, Кортоне сменил тему:
- Но ты-то явно не потолстел.
На первых порах он так обрадовался и испытал такое облегчение, увидев
Дикштейна целым и здоровым, с той же самой улыбкой до ушей, что не присмотрелся
к нему поближе.
И только теперь он обратил внимание, что его приятель не просто худ; он
выглядел изможденным. Нат Дикштейн всегда был невысоким и худеньким, но теперь
от него, казалось, остались одни кости. Кожа неестественно белого цвета и большие
карие глаза за пластмассовой оправой очков лишь подчеркивали это впечатление. В
проеме между обшлагом брюк и носков виднелась полоска бледной кожи ноги,
смахивающей на спичку. Четыре года назад Дикштейн был загорелым, жилистым,
жестким, как кожаная подметка армейских ботинок британской армии. Когда
Кортоне, что нередко бывало, рассказывал о своем английском приятеле, он
неизменно добавлял: "Самый выносливый, умный и отчаянный вояка, который спас
мою чертову жизнь, и ей-богу, так оно и было".
- Потолстел? Нет. - Дикштейн покачал головой. - В стране по-прежнему
железное нормирование, приятель. Но мы как-то справляемся.
- Ты знавал и худшие времена.
- И как-то выживал. - Дикштейн улыбнулся.
- Ты попал в плен?
- Под Ла Молиной.
- Черт побери, как им удалось скрутить тебя?
- Очень просто. - Дикштейн пожал плечами. - Пуля попала в ногу, и я
вырубился. А когда пришел в себя, уже валялся в немецком грузовике.
Кортоне глянул на ногу Дикштейна.
- Все зажило?
- Мне повезло. В лагере оказался медик - он и срастил мне кость.
Кортоне кивнул.
- И еще концлагерь... - Он подумал, что, может быть, не стоит спрашивать, но
ему хотелось знать, как там было. Дикштейн отвел глаза.
- Все было сносно, пока они не узнали, что я еврей. Хочешь чаю? Выпить нечего.
- Нет. - Кортоне уже жалел, что заговорил на эту тему. - Во всяком случае, по
утрам я виски не пью. Жизнь и так слишком коротка.
Дикштейн перевел взгляд на Кортоне.
- Они решили выяснить, сколько раз можно ломать ногу в одном и том же месте
и снова сращивать ее.
- Иисусе, - только и мог прошептать Кортоне.
- И делали они это с отменным мастерством, - ровным голосом произнес
Дикштейн и снова отвел взгляд в сторону.
- Подонки, - вырвалось у Кортоне. Он даже не знал, что еще сказать.
На лице Дикштейна появилось странное выражение, которого Кортоне не
доводилось видеть у него раньше, нечто - он понял это позднее - вроде страха. Что
весьма странно. Ведь все уже позади. - Черт побери, в конце концов, мы же
победили, не так ли? - И он хлопнул Дикштейна по плечу.
- Так и есть, - усмехнулся Дикштейн. - Ладно, а что ты делаешь в Англии? И
чего ради ты взялся меня разыскивать?
- Я решил сделать остановку в Лондоне по пути в Буффало. Зашел в военное
министерство... - Кортоне замялся. Он зашел туда, чтобы узнать, как и когда погиб
Дикштейн. - Они дали мне твой адрес в Степни, - продолжил он. - Там на всей
улице остался только один дом. И в нем я нашел старика, на котором не меньше
дюйма пыли.
- Томми Костера.
- Точно. Ну, мне пришлось выпить около девятнадцати чашек спитого чая и
выслушать всю историю его жизни, после чего он послал меня в другой дом за углом,
где я нашел твою мать, выпил еще столько же спитого чая и выслушал историю ее
жизни. Когда я, наконец, получил твой адрес, то уже опоздал на последний поезд в
Оксфорд, так что перекантовался до утра - и вот я здесь. У меня всего лишь
несколько часов - мое судно завтра отплывает.
- У тебя отпуск? Ты демобилизовался?
- Вот уже три недели, два дня и девяносто четыре минуты.
- Что ты будешь делать по возвращении домой?
- Заниматься семейным бизнесом. В последние пару лет выяснилось, что я
потрясающий бизнесмен.
- Что за бизнес у вашей семьи? Ты никогда мне не рассказывал.
- Грузовые перевозки, - коротко ответил Кортоне. - А ты? Ради Бога, что ты
делаешь в Оксфордском университете? Что ты изучаешь?
- Еврейскую литературу.
- Ты шутишь.
- Я писал на иврите еще до того, как пошел в школу, разве я тебе не говорил?
Мой дедушка был настоящим ученым. Он жил в маленькой душной комнатенке над
булочной на Майл-Энд-Роуд. И сколько я себя помню, я просиживал у него все
субботы и воскресенья. И никогда не сетовал - мне это нравилось. Да и в любом
случае, что еще я могу изучать?
Кортоне пожал плечами.
- Не знаю... может быть, атомную физику или менеджмент. Зачем вообще
учиться?
- Чтобы быть счастливым, умным и богатым.
Кортоне покачал головой.
- Как всегда, у тебя замысловато. Девочки тут есть?
- Маловато. Кроме того, я занят.
Ему показалось, что Дикштейн слегка покраснел.
- Врешь. Ты никак влюблен, дурачок. Я-то вижу. Кто она?
- Ну, честно говоря... - Дикштейн явно смутился. - Она не нашего круга. Жена
профессора. Экзотическая, умная и самая прекрасная женщина, которую я когда-либо
видел.
Кортоне изобразил сочувственную физиономию.
- Боюсь, что тебе ничего не светит, Нат.
- Знаю, но все же. - Дикштейн встал. - Ты сам увидишь.
- Я могу встретить ее?
- Профессор Эшфорд устраивает вечеринку. Я получил приглашение. И как раз
собирался, когда ты пришел. - Дикштейн потянулся за пиджаком.
- Прием в Оксфорде, - протянул Кортоне. - Ну и поражу же я своих в
Буффало!
Стояло прохладное солнечное утро. Бледноватые лучи солнца омывали светом
замшелые стены старых зданий. Они шли в молчании, которое не тяготило их, засунув
руки в карманы, чуть ссутулясь, чтобы противостоять режущему ноябрьскому ветру,
который свистел вдоль улиц. Кортоне пробормотал:
- Ну и холодрыга, мать ее...
По пути им встретилось всего несколько человек, и, отшагав с милю или около
того, Дикштейн показал по другую сторону дороги на высокого человека с
университетским шарфом вокруг шеи.
- Это русский, - сказал он и крикнул: - Эй, Ростов!
Русский поднял глаза, махнул им и перешел на их сторону. У него была короткая
прическа армейского образца, пиджак массового пошива болтался на его высокой
худой фигуре. Кортоне начало было казаться, что в этой стране все, как на подбор,
тощие.
- Ростов учится в Баллиоле-колледже, таком же, как и я. Давид Ростов, я хотел бы
представить вам Алана Кортоне. Мы с Аланом вместе воевали в Италии. Идете к
Эшфорду?
Русский торжественно склонил голову.
- За бесплатной выпивкой - куда угодно.
- Вы тоже интересуетесь еврейской литературой? - спросил Кортоне.
- Нет, я изучаю тут буржуазную экономику, - ответил Ростов.
Дикштейн расхохотался. Кортоне не понял, что тут смешного. Дикштейн
объяснил:
- Ростов из Смоленска. Он член ВКП(б) - Всесоюзной Коммунистической
партии большевиков Советского Союза.
Кортоне по-прежнему не понял, что смешного в ответе Ростова.
- А я думал, что никто не имеет права покидать Россию, - сказал он.
Ростов пустился в долгие и путаные объяснения, связанные с тем, что по
окончании войны его отец был дипломатом в Японии. Он говорил с серьезным
выражением лица, которое уступило место смущенной улыбке. Хотя его английский
оставлял желать лучшего, у Кортоне создалось впечатление, что он достаточно
исчерпывающе излагает свои мысли. Рассеянно слушая его, Кортоне думал, что вот ты
любил человека, как брата, дрался с ним бок о бок, а потом он расстается с тобой, и
при встрече ты узнаешь, что он изучает еврейскую литературу, и понимаешь, что
никогда по-настоящему не знал его. Ростов обратился к Дикштейну:
- Так ты еще не решил, едешь ли ты в Палестину?
- В Палестину? - переспросил Кортоне. - Чего ради?
Дикштейн несколько смутился.
- Я еще не решил.
- Ты должен ехать, - сказал Ростов. - Создание еврейского национального
дома позволит покончить с остатками Британской империи на Ближнем Востоке.
Кортоне не верил своим ушам.
- Арабы вырежут вас там до последнего человека. Господи, Нат, да ты же только
что спасся от немцев!
- Я еще не решил, - повторил Дикштейн. Он раздраженно мотнул головой. - Я
и сам не знаю, что делать. - Чувствовалось, что ему не хотелось говорить на эту тему.
Они прибавили шагу. Лицо Кортоне стало мерзнуть, но под зимней формой он
обливался потом. Его спутники обсуждали недавний скандал: человек по фамилии
Мосли - она ничего не говорила Кортоне - выразил намерение явиться с машиной в
Оксфорд и произнести речь на дне памяти павших. Мосли был фашистом, сообразил
он. Ростов доказывал, что данный инцидент демонстрирует, насколько социалдемократы
ближе к фашистам, чем к коммунистам. Дикштейн же утверждал, что
старшекурсники, которые организовали это мероприятие, всего лишь хотели
"шокировать" общество.
Слушая, Кортоне присматривался к двум своим спутникам. Они представляли
собой странную пару: высокий Ростов, с туго, подобно бинту, обмотанным вокруг
шеи, шарфом, с хлопающими на ветру обшлагами слишком коротких брюк, и
миниатюрный Дикштейн, с большими глазами за круглыми стеклами очков, в старой
военной форме цвета хаки, который и на ходу выглядел подобно скелету. У Кортоне
не было академического образования, но он был уверен, что на любом языке сможет
уловить уклончивость и неискренность, и не сомневался, что никто из двоих не
говорит то, во что искренне верит: Ростов, как попугай, излагал затверженные догмы,
а за короткими ехидными репликами Дикштейна скрывалось более глубокое
отношение к теме разговора. Когда Дикштейн насмехался над Мосли, он напоминал
ребенка, который высмеивает приснившиеся ему кошмары. Оба они спорили умно и
тонко, но без лишних эмоций, и их диалог напоминал фехтование на тупых рапирах.
Наконец Дикштейн заметил, что Кортоне не принимает участие в разговоре, и
начал рассказывать о хозяине вечеринки.
- Стивен Эшфорд несколько эксцентричен, но очень интересный и достойный
человек, - сказал он. - Большую часть жизни он провел на Ближнем Востоке.
Сколотил себе состояние, но полностью потерял его. Склонен делать сумасшедшие
вещи. например, пересечь арабскую пустыню на верблюде.
- Не такое уж это сумасшествие, - возразил Кортоне.
- У него жена - ливанка, - заметил Ростов. Кортоне взглянул на Дикштейна.
- Она...
- Она моложе его, - торопливо сказал тот. - Он привез ее в Англию как раз
перед войной, когда стал профессором кафедры семитской литературы. И если он
предложит тебе марсалу вместо шерри, значит, ты слишком загостился.
- И гости могут уловить эту разницу? - спросил Кортоне.
- Вот его дом.
Кортоне был готов увидеть нечто вроде мавританской виллы, но дом Эшфорда
представлял собой имитацию тюдорианского стиля: выкрашен в белый цвет с
зелеными деревянными накладками. Садик перед домом представлял собой сплошные
заросли кустарника. Трое молодых людей направились по выложенной кирпичом
дорожке к входу. Парадная дверь была открыта. Они оказались в небольшом
квадратном холле. Где-то в глубине дома слышался чей-то смех: вечеринка уже
началась. Распахнулась двустворчатая дверь, и на пороге предстала самая красивая
женщина в мире.
Кортоне был поражен. Он стоял, не сводя с нее глаз, когда она, пересекая ковер,
направлялась к ним. Он слышал, как Дикштейн представил его: "Это мой друг Алан
Кортоне", - и вот он уже касается ее узкой смуглой кисти тонкого рисунка с теплой
и сухой кожей; он поймал себя на том, что не хочет выпускать ее.
Повернувшись, она пригласила их в гостиную. Дикштейн коснулся руки Кортоне и
улыбнулся: он прекрасно понимал, что сейчас творится в голове его друга.
Небольшие стаканчики с шерри с армейской безукоризненностью выстроились на
небольшом столике. Протянув один из них Кортоне, она улыбнулась:
- Меня, кстати, зовут Эйла Эшфорд.
Когда она протягивала ему напиток, Кортоне уловил и все остальные детали.
Подчеркнуто скромный вид, удивительное лицо без макияжа, прямые черные волосы,
белое платье и сандалии - тем не менее, она выглядела обнаженной, и Кортоне
мучился дикими мыслями, когда глазел на нее.
Он заставил себя отвернуться и присмотреться к окружению.
Какой-то араб в прекрасно сшитом костюме западного образца жемчужного цвета
стоял около камина, разглядывая резьбу комода. Эйла Эшфорд окликнула его:
- Я хотела бы познакомить вас с Ясифом Хассаном, другом моей семьи,
оставшейся дома, - сказала она. - Он из Корчестерского колледжа.
- Я знаком с Дикштейном. - заметил Хассан. Он обменялся рукопожатиями с
новоприбывшими.
- Вы из Ливана? - спросил его Ростов.
- Из Палестины.
- Ага! - оживился Ростов. - И что вы думаете о плане разделения страны,
предложенном Организацией Объединенных Наций?
- Он совершенно неуместен, - ответил араб. - Британцы должны уйти, а моя
страна обретет демократическое правительство.
- Но тогда евреи окажутся в ней в меньшинстве, - возразил Ростов.
- Они меньшинство и в Англии. Неужели поэтому они должны объявить Сюррей
своим национальным домом?
- Сюррей никогда им не принадлежал. В отличие от Палестины, которая когда-то
была их родиной.
Хассан элегантно пожал плечами.
- Это было в те времена... когда Уэльс принадлежал Англии, англичане владели
Германией, а французские норманы обитали в Скандинавии. - Он повернулся к
Дикштейну: - Вам свойственно чувство справедливости - что вы об этом думаете?
Дикштейн снял очки.
- Здесь не идет речь об исторической справедливости. Я хотел бы обладать
местом, которое мог бы назвать своим.
- Даже если для этого вы должны завладеть моим? - спросил Хассан.
- Вам принадлежит весь Ближний Восток.
- Он мне не нужен.
Эйла Эшфорд предложила сигареты. Кортоне взял одну из них и закурил. Пока
остальные продолжали спорить о Палестине, Эйла спросила Кортоне:
- Вы давно знаете Дикштейна?
- Мы встретились в 1943-м. - сказал Кортоне. Он не мог оторвать глаз от ее
пунцовых губ, сомкнувшихся вокруг сигареты. Даже курила она изящно. Деликатным
движением она избавилась от крошки табака, прилипшей на кончике языка.
- Он меня страшно интересует. - призналась она.
- Почему?
- Да всем. Он всего лишь мальчик, и все же выглядит таким с т а р ы м. С другой
стороны, он типичный кокни, но совершенно спокойно чувствует себя в кругах
высшего класса. Но говорит он о чем угодно, только не о себе.
- Я тоже выяснил, что по сути совершенно не знаю его, - согласился Кортоне.
- Мой муж говорит, что он блистательный студент.
- Он спас мне жизнь.
- Боже милостивый. - Она внимательнее присмотрелась к нему: не слишком ли
Ал мелодраматичен. Решение, вроде, она вынесла в его пользу. - Мне бы хотелось
услышать, как это было.
Мужчина средних лет в грубоватых коричневых брюках коснулся ее плеча.
- Как дела, моя дорогая?
- Прекрасно. Мистер Кортоне, это мой муж, профессор Эшфорд.
- Как поживаете? - поздоровался Кортоне. Эшфорд оказался лысым мужчиной в
плохо сидящем костюме. Кортоне же ожидал увидеть Лоуренса Аравийского.
Подумал, что, может быть, у Ната и есть какой-то шанс.
- Мистер Кортоне рассказывал мне, - пояснила Эйла, - как Нат Дикштейн спас
ему жизнь.
- В самом деле? - откликнулся Эшфорд.
- История довольно короткая. Это было в Сицилии рядом с местечком Рагуза,
городком на холме, - начал он. - Мы продвигались к его предместьям. К северу от
городка мы наткнулись на немецкий танк, стоящий под деревьями в небольшой
лощине. Казалось, в нем не было экипажа, но дан верности я кинул в него гранату.
Когда мы миновали его, раздался выстрел - всего один - и с дерева свалился немец с
автоматом. Он скрывался в ветвях и готовился уложить нас, когда мы пройдем мимо.
И снял его именно Нат Дикштейн.
В глазах Эйлы мелькнула искорка восхищения, но ее муж побелел. Видно было,
что профессор не привык к рассказам, в которых люди так легко распоряжаются
жизнью и смертью. Кортоне подумал: "Если даже это поразило тебя, папаша, надеюсь,
Дикштейн никогда не рассказывал тебе все, что с ним было".
- Англичане обходили городок с другой стороны, - продолжал Кортоне, - Нат
увидел танк одновременно со мной, но заподозрил ловушку. Он успел заметить и
снять снайпера, и не будь он столь проницателен, со мной было бы кончено.
Собеседники на мгновение примолкли.
- Это было не так давно, - заметил Эшфорд, - но мы так быстро все забываем.
Эйла вспомнила и об остальных гостях.
- Я хотела бы поговорить с вами до того, как вы покинете нас, - обратилась она
к Кортоне и направилась через комнату к Хассану, который пытался открыть двери,
ведущие в сад.
Нервным движением Эшфорд зачесал за уши пряди вьющихся волос.
- Общество привыкло слышать повествования о больших битвах, но, думается,
солдаты куда лучше помнят вот такие случаи.
Кортоне кивнул, думая, что, в сущности, Эшфорд не имеет ясного представления,
что такое война, и сомневаясь, что в юности профессору в самом деле удалось
пережить те приключения, о которых ему рассказывал Дикштейн.
- Позже я притащил его в гости к моим родственникам - моя семья родом с
Сицилии. Нас угощали пастой и вином, и они сделали из Ната героя. Мы провели бок
о бок всего несколько дней, но сблизились как братья, понимаете?
- Конечно.
- Когда я услышал, что он попал в плен, то решил, что никогда больше не увижу
его.
- И вы знаете, что случилось там с ним? - спросил Эшфорд. - Он так
немногословен... Кортоне пожал плечами.
- Ему удалось выжить в концлагере.
- Ему повезло.
- Повезло ли?
Смутившись. Эшфорд бросил взгляд на Кортоне, а потом, повернувшись,
уставился на гостей в помещении. Помолчав, он сказал:
- Понимаете, тут не совсем типичное для Оксфорда сборище, Дикштейн. Ростов
и Хассан - достаточно непривычные студенты. Вам стоило бы встретиться с Тоби -
вот кто архитипичный выпускник. - Он перехватил взгляд краснолицего молодого
человека в твидовом пиджаке и с очень широким светлым шерстяным галстуком. -
Тоби. познакомься с товарищем Дикштейна по оружию - мистером Кортоне.
Пожав ему руку, Тоби сразу же спросил:
- Есть ли у него какие-то шансы? Может ли Дикштейн победить?
- Победить в чем? - удивился Кортоне.
- Дикштейн и Ростов решили сразиться в шахматном матче, - объяснил
Эшфорд, - оба они отменные игроки. И Тоби считает, что у вас есть какая-то
доверительная информация, которая поможет ему выиграть пари.
- А я-то думал, - протянул Кортоне. - что шахматы - игра для стариков.
- О! - с несколько излишним пылом воскликнул Тоби и опустошил свой стакан.
Казалось, и его и Эшфорда несколько смутило замечание Кортоне.
Из сада вошла девочка четырех или пяти лет, таща с собой старую кошку. Эшфорд
представил ее с застенчивой гордостью человека, который стал отцом в немолодом
возрасте.
- Это Сузи.
- А это Езекия. - представила кошку девочка. Цвет кожи и волосы у нее были
как у матери, и малышка обещала стать красавицей, как и ее мать. Кортоне пришло в
голову, в самом ли деле она дочка Эшфорда. Она ровно ничем не походила на него.
Она протянула ему лапу кошки, и Кортоне вежливо пожал ее мягкие подушечки:
- Как поживаете, Езекия?
- Она очень обаятельна, - сказал Кортоне Эшфорду. - Мне хотелось бы
поговорить с Натом. Надеюсь, вы извините меня? - Он подошел к Дикштейну,
который, стоя на коленях, гладил кошку.
Похоже, Нат и Сузи были хорошими друзьями.
- Это мой друг Алан, - пояснил он ей.
- Мы уже знакомы, - ответила девочка, взмахнув ресницами. От матери
унаследовала, отметил Кортоне.
- Мы вместе были на войне, - продолжал Дикштейн. Сузи в упор посмотрела на
Кортоне.
- Вы убивали людей?
Он замялся.
- Конечно.
- И вы себя потом плохо чувствовали?
- Не очень. Это были злые люди.
- А Нату было плохо. Поэтому он и не хочет рассказывать об этом.
Этот ребенок лучше понимал Дикштейна, чем все остальные взрослые, вместе
взятые.
С удивительной для ее возраста прытью кошка вывернулась из рук Сузи. Та
погналась за ней. Дикштейн выпрямился.
- Я бы не сказал, что миссис Эшфорд так уж недостижима, - шепнул Кортоне.
- Что ты хочешь сказать? - взглянул на него Дикштейн.
- Ей не может быть больше двадцати пяти. Он, как минимум, на двадцать лет
старше, и, думаю, заряды у него явно уже на исходе. Если они поженились где-то
перед войной, ей должно было быть лет семнадцать. И не похоже, что они так уж
привязаны друг к другу.
- Хотел бы я тебе верить, - пожал плечами Дикштейн. Но не проявил того
интереса, которого можно было бы от него ожидать. - Давай глянем на сад.
Они прошли через высокие французские двери. Солнце основательно нагрело
воздух, и жгучий холодок исчез. Коричневато-зеленые заросли тянулись вплоть до
реки. Они пошли гулять, оставив дом за спиной.
- Тебе не очень понравилось это сборище, - заметил Дикштейн.
- Война завершена. И мы с тобой теперь обосновались в разных мирах.
- Алан...
- Слушай, какого черта! Скорее всего, связи между нами не будет - я не
большой мастер писать письма. Но я никогда не забуду, что обязан тебе жизнью. В
один прекрасный день ты можешь попросить отдать долг. И ты знаешь, где найти
меня.
- О. нет... только не здесь, не сейчас... - раздался женский голос.
- Да! - Мужской.
Дикштейн с Кортоне стояли у высокой заросли кустов, которая закрывала угол
сада: кто-то начал посадку лабиринта из кустов и не завершил его. В нескольких
шагах от них открывался проем, потом изгородь под углом поворачивала вправо и
тянулась вдоль берега реки. Голоса отчетливо доносились с той стороны зарослей.
Женщина снова заговорила низким горловым голосом.
- Не надо, черт бы тебя побрал, или я закричу.
Дикштейн и Кортоне миновали проем в зарослях. Кортоне никогда не забудет то,
что он увидел. Перед ним предстали двое, а потом, пораженный, он взглянул на
Дикштейна, лицо которого посерело от потрясения, и выглядел он так, словно вот-вот
свалится: рот его приоткрылся, когда он с ужасом и отчаянием смотрел на
открывшуюся картину. Кортоне перевел взгляд на пару.
Женщиной была Эйла Эшфорд. Юбка ее была задрана до пояса, лицо пылало от
наслаждения, и она страстно целовала Ясифа Хассана.
Динамики системы оповещения в Каирском аэропорту издали звук,
напоминающий дребезжание колокольчика, и на арабском, итальянском, французском
и английском языках сообщили о прибытии рейса "Алиталии" из Милана. Тофик эльМассири
оставил свой столик в буфете и отправился на галерею, с которой можно
наблюдать
...Закладка в соц.сетях
