Жанр: Триллер
Трое (Из огня и крови)
...от огня Шапира, прикрывавшего
его. Вскочив на лестничку, он открыл огонь, пока стрелок на мостике не заметил его.
Пули со звоном врезались в металл вокруг него. Ему показалось, что он целую
вечность взбирается по лестнице. Какая-то явно свихнувшаяся часть его мозга начала
считать ступени: семь-восемь-девять-десять...
В него попала срикошетнровавшая нуля. Прошив бедренные мышцы, она не убила
его. но потрясение от удара было таково. что, казалось, парализовало все мышцы
нижней части тела. Ноги его соскользнули со ступенек. Несколько секунд он отчаянно
пытался справиться с паникой, осознавая, что не чувствует ног. Инстинктивно Аббас
схватился за ступеньки обеими руками, но выпустил их. В воздухе он успел
повернуться, но, неловко упав, сломал себе шею и сразу же умер.
Чуть приоткрылась дверь из кладовой и оттуда вынырнуло испуганное лицо с
вытаращенными глазами: никто не заметил русского, и он нырнул обратно, прикрыв
за собой дверцу.
Когда Кацен и Доврат ворвались в коридор, ведущий в сторону камбуза, Дикштейн
под прикрытием огня Фейнберга кинулся вперед. Согнувшись, он проскочил мимо
того места, где они поднялись на борт, и приник к палубе за первой из спасательных
шлюпок, которая была разнесена гранатой. Отсюда в слабом свете рассвета виднелись
очертания центральной надстройки, походившей на три поставленных друг на друга
кубика. На уровне главной палубы были офицерская палуба, их кают-компания,
лазарет и каюты для возможных пассажиров, которые использовались как склад. На
втором уровне располагались каюты офицеров, капитана и штурмана. На самом верху
- мостик со штурманской и радиорубка.
Большая часть врагов была сейчас на уровне палубы в районе кают-компании. Ему
предстояло проскочить мимо них и подняться по трапу, что вдоль дымовой трубы вел
на вторую палубу, но единственный путь на мостик не позволял миновать вторую
палубу. Он должен был сам уничтожить того, кто находился там, наверху.
Он оглянулся. Фейнберг скрылся за переборкой, наверно, чтобы перезарядить
автомат. Он подождал, пока тот снова открыл огонь, и поднялся на ноги. Рассыпая
веер пуль с бедра, он выскочил из-за спасательной шлюпки и бросился к трапу. Не
замедляя скорости, он прыгнул сразу же на четвертую ступеньку и полез наверх,
понимая, что в течение нескольких секунд представляет собой беззащитную цель, и
слыша, как вокруг него пули со звоном впиваются в дымоход: добравшись до верхней
палубы, он сразу же откатился в сторону, тяжело переводя дыхание. Стараясь унять
дрожь во всем теле от напряжения, он лежал на полу рядом с дверью на офицерскую
палубу.
Он шепотом выругался.
Оставалось перезарядить автомат. Прижавшись спиной к переборке, он тихонько
приподнялся, пока не приник к замочной скважине: его взгляду открылся коридор с
тремя дверями по каждой стороне, а в дальнем конце вниз в кают-компанию уходил
трап, откуда вел путь наверх в штурманскую рубку. Он прикинул, что на мостик
можно попасть двумя путями: или по двум наружным трапам, которые вели на
мостик, а оттуда в штурманскую - или же отсюда. Но арабы все еще контролировали
ту часть палубы, держа ее под огнем; значит на мостик оставался только этот
единственный путь.
Открыв дверь, он вошел внутрь. Скользнув по коридору до двери первой каюты, он
приоткрыл ее и швырнул гранату. Он успел увидеть, как один из врагов стал
поворачиваться и успел захлопнуть створку. Граната оглушительно разорвалась в
небольшом пространстве. Оказавшись с соседними дверями на той же стороне, он
швырнул гранату и туда, но она взорвалась в пустоте необитаемой каюты.
На этой стороне была еще одна дверь, но у него не осталось больше гранат.
Оказавшись рядом с дверью, он рывком открыл ее и прошил каюту огнем. Там был
один человек, который вел огонь из иллюминатора. Он успел повернуться,
высвобождая автомат, но очередь Дикштейна перерезала его пополам.
Повернувшись в дверном проеме, Дикштейн застыл в ожидании. Дверь каюты на
противоположной стороне распахнулась, и Дикштейн сразу же срезал появившегося в
ней человека. Он оказался в коридоре, ведя слепой огонь. Оставалось еще две каюты.
Дверь ближайшей из них открылась, когда Дикштейн прошил ее очередью, и оттуда
выпало тело убитого федаина.
Оставалась только одна. Дикштейн ждал. Дверь со скрипом приоткрылась и снова
закрылась. Прыгнув к ней, Дикштейн ударом ноги распахнул ее и выпустил очередь.
Ответного огня не последовало: единственный обитатель каюты лежал, залитый
кровью, на койке.
Дикштейн испытал нечто вроде дикого восторга: ему в одиночку удалось
захватить эту палубу.
Теперь на мостик. Он двинулся по проходу. В дальнем конце кают-компании был
путь наверх в штурманскую и вниз на офицерскую палубу. Ступив на ступеньку
трапа, он посмотрел наверх и тут же, упав на палубу, откатился в сторону, потому что
наверху показался ствол автомата, который открыл огонь.
Гранаты у него кончились. Человек в штурманской недосягаем для автоматного
огня. Укрываясь за переборкой, он мог поливать огнем трап, ведущий к нему.
Дикштейну же, чтобы попасть наверх, надо было преодолеть этот трап.
Он заскочил в ближайшую каюту, чтобы из нее выглянуть на палубу и оценить
ситуацию. Его потрясло открывшееся зрелище: только один из четырех человек
группы Аббаса еще вел огонь, и Дикштейн увидел три распростертых тела. Казалось,
что три или четыре автоматчика вели огонь по оставшимся израильтянам, прижимая
их к прикрытию в виде кучи якорной цепи.
Дикштейн посмотрел в другую сторону. Фейнберг оставался на том же месте -
ему не удалось продвинуться вперед. И по-прежнему не видно тех ребят, что
спустились вниз.
Федаины хорошо закрепились на промежуточной палубе. Эта позиция давала им
возможность держать под огнем силы врага и на палубе и под ними. Единственный
способ справиться с ними - одновременная атака со всех сторон - включая и сверху.
Для этого первым делом предстояло захватить мостик. Но до него не добраться, он
был неприступен.
Проскочив по проходу обратно, Дикштейн выбрался из дверей, выходивших к
носовой части судна. Все еще лил дождь, но на небе уже занимался холодный рассвет.
Он должен поставить Фейнберга с одной стороны, а Доврата - с другой. Он стал
выкрикивать их имена, пока они не услышали его, а затем показал направление
броска. Выскочив на палубу, он рывком пересек ее и кинулся в сторону камбуза.
Они поняли его намерения. Через мгновение они последовали за ним.
- Мы должны пробиться в кают-компанию, - сказал Дикштейн.
- Не вижу, как это сделать, - отозвался Фейнберг.
- Заткнись, и я все объясню. Мы одновременно ворвемся в нее со всех сторон:
сверху, снизу, с правого борта и с левого. Первым делом надо захватить мостик. Это я
беру на себя. Когда я окажусь на нем, включу ревун. Он будет сигналом. Я хочу, чтобы
вы спустились вниз и предупредили там ребят.
- Как ты доберешься до мостика? - спросил Фейнберг.
- Через крышу, - ответил Дикштейн.
Пока два федаина на мостике, приникнув к окнам, вели огонь, Ясиф Хассан и
Махмуд, сидя на полу, совещались.
- Они не могут одержать верх, - сказал Махмуд. - Отсюда мы контролируем
практически всю палубу. Они не могут прорваться вниз через кают-компанию, потому
что мы перекрываем подходы к ней. Они не могут атаковать ни с боков, ни в лоб,
потому что отсюда мы их всех перестреляем. Они не могут нападать сверху, потому
что им туда не добраться: мы снизу не подпустим. Так что остается только вести
огонь, пока они не сдадутся.
- Один из них, - сказал Хассан, - несколько минут назад пытался прорваться в
кают-компанию. Я остановил его.
- Ты сам справился с ним?
- Да.
Махмуд положил руку на плечо Хассана.
- Теперь ты один из федаинов.
Хассан высказал то, что у обоих было на уме.
- А потом? Махмуд кивнул.
- На равных.
Они сплели руки в пожатии.
Хассан повторил:
- На равных.
- Теперь, - сказал Махмуд. - я думаю, они попробуют снова прорваться через
кают-компанию - это их единственная надежда.
- Я буду прикрывать ее из штурманской, - предложил Хассан.
Они оба встали: в это мгновение очередь с фордека, прошив оконный проем, в
котором не осталось стекол, вошла Махмуду в голову, и он мгновенно скончался.
Теперь Хассан стал лидером федаинов.
Лежа ничком, раскинув руки и ноги, чтобы затормозить скольжение, Дикштейн
дюйм за дюймом полз по крыше. Скат ее был крут, зацепиться на ней было не за что, и
от дождя сильно скользила. "Копарелли" качался на волнах, и в такт с его движениями
крыша вздымалась, опадала, покачивалась с боку на бок. Дикштейну оставалось
только прижиматься к ее мокрому металлическому покрытию, стараясь замедлить
сползание.
На передней кромке крыши размещался навигационный фонарь. Если он
доберется до него, то спасен, потому что сможет ухватиться за кронштейн. Но
продвигался он до ужаса медленно. Он одолел около фута, но тут крыша встала
дыбом, и он соскользнул назад, едва успев ухватиться за ее край, чтобы окончательно
не упасть. Несколько секунд он висел, уцепившись, в тридцати футах над палубой.
Судно качнулось в другую сторону, он успел забросить ногу на крышу и буквально
вцепился ногтями в окрашенный металл.
Наступило мучительное затишье.
"Копарелли" качнулся назад.
Дикштейн заскользил вперед, все быстрее и быстрее, приближаясь к стойке
навигационного фонаря.
Но корабль уже бросило в другую сторону, крыша вскинулась. и он покатился по
ней, не дотянувшись до стойки всего лишь около ярда. Снова вжался руками, ногами и
всем телом в металл, пытаясь продвинуться хоть чуть дальше: снова завис над
палубой; но на этот раз он держался правой рукой, и автомат, соскользнув с плеча,
свалился в шлюпку под ним.
Корабль несколько раз бросило на волнах, и Дикштейн увидел, что он с
нарастающей скоростью скользит к стойке навигационного фонаря. На этот раз он
уцепился обеими руками. Стойка была примерно в футе от передней кромки крыши.
Сразу же под ней располагалось окно мостика, стекло в котором уже было давно
выбито, и из оконного проема торчали автоматические стволы.
Дикштейн держался за стояк, но не мог предотвратить дальнейшего скольжения.
Его тело неудержимо тянуло к кромке крыши. Он заметил, что вдоль нее, не в пример
боковым сторонам, тянулся металлический желоб, предохранявший стекла мостика от
дождевых потоков с крыши. Когда его тело оказалось на самом краю, он отпустил
стойку, перевалил через желоб, ухватился пальцами за его металлический изгиб и
сделал резкое размашистое движение обеими ногами. Он пролетел вперед ногами
сквозь выбитый оконный проем и приземлился как раз посреди мостика. Чтобы
смягчить удар, он приземлился на колени и сразу же выпрямился. Автомата у него не
было и не было времени выхватить пистолет или нож. По обе стороны от него стояли
два араба, поливавшие палубу огнем. Когда Дикштейн поднимался, они
поворачивались к нему, и на их лицах застыло нескрываемое изумление.
На несколько сантиметров Дикштейн оказался ближе к одному из стрелков. Он
нанес ему резкий удар ногой, который, скорее, в силу удачи попал тому в локоть,
моментально парализовав руку, в которой он держал автомат. Дикштейн тут же
прыгнул к другому автоматчику. Ствол развернулся навстречу нападавшему, но с
запозданием на долю секунды: Дикштейн поднырнул под него. Он вскинул правую
руку, нанося самый жестокий удар из всех ему известных: тыльная часть ладони
пришлась точно в подбородок арабу, и его голова откинулась назад, подставившись
под второй удар, который Дикштейн нанес по законам карате, перерубив ему кадык.
Прежде, чем тот успел опуститься на палубу, Дикштейн схватил его за куртку и
подтянул к себе, закрывшись от другого араба. Тот успел уже вскинуть автомат.
Дикштейн толкнул обвисший на его руках труп навстречу оружию, открывшему
огонь. Тело мертвеца приняло в себя очередь и повалилось на араба, который, потеряв
равновесие, сделал шаг в открытую за его спиной дверь и рухнул на палубу.
В штурманской находился и третий человек, перекрывавший подход снизу. В
течение тех секунд, что Дикштейн находился на мостике, он успел встать и
повернуться. Дикштейн узнал Ясифа Хассана.
Мгновенно присев на корточки, Дикштейн выкинул ногу и толкнул сорванную с
петель дверь, что лежала между ним и Хассаном. Она скользнула по палубе, ударив
Хассана по ноге. Этого хватило, чтобы тот на мгновение потерял равновесие, но когда
он взмахнул руками, пытаясь сохранить его, Дикштейн уже был рядом с ним.
До этого момента Дикштейн действовал как машина, рефлекторно реагируя на
все, что противостояло ему, отключив нервную систему и позволяя руководить собой
только тренировке и инстинкту; но сейчас он осознал, что происходит. Теперь перед
ним оказался враг всего, что было ему дорого, всего, что он любил, и им овладели
дикая ненависть и слепая ярость.
Они придали ему дополнительную мощь и быстроту движений, о которых он и не
подозревал.
Он перехватил руку Хассана, в которой был автомат, в кисти и у плеча и резким
рывком вниз переломил ее о колено. Хассан вскрикнул, и автомат выпал из его
парализованной руки. Развернувшись, Дикштейн нанес сопернику резкий удар
локтем, который пришелся тому под ухо. Хассан развернулся, падая. Оказавшись
сзади, Дикштейн схватил его за волосы, оттянув голову, а когда Хассан попытался,
дернувшись, освободиться от него, он поднял ступню и нанес четкий удар. Его пятка
пришлась в основание черепа Хассана, когда тот пытался повернуть голову. Раздался
сухой треск, и голова, безвольно мотнувшись, свесилась на плечо.
Дикштейн отпустил его, и тело Хассана, обмякнув, свалилось на палубу.
Он смотрел на поверженного врага, и звон в ушах говорил о владевшем им
возбуждении.
И тут только он увидел Коха.
Инженер висел на веревках, которые приматывали его к креслу, бледный как
смерть, но в сознании. Его одежда была залита кровью. Дикштейн вынул нож и
перерезал веревки. Только тут он увидел руки Коха.
- Господи, - только и смог вымолвить он.
- Я буду жить, - пробормотал Кох. Дикштейн взял автомат Хассана и проверил
магазин. Он был почти полон. Оглядевшись на мостике, нашел ревун.
- Кох, - сказал он, - можешь ли ты сползти с этого кресла?
Встав, Кох пошатнулся, и Дикштейн успел поддержать его и подтащить по
мостику.
- Видишь эту кнопку? Я хочу, чтобы ты медленно сосчитал до десяти, а потом
нажал ее.
Кох помотал головой, чтобы к нему вернулась ясность мышления.
- Думаю, что справлюсь.
- Начинай. Итак...
- Раз, - начал считать Кох. - Два...
Дикштейн спустился в кают-компанию и выбрался на вторую палубу, которую
уже очистил несколько ранее. Она по-прежнему была пуста. Он прошел еще дальше и
остановился у трапа, который вел в кают-компанию. Он прикинул, что еще
оставшиеся в живых федаины должны быть здесь: прижавшись к переборкам, они
стреляют сквозь иллюминаторы и дверные проемы; один или два, наверно, наблюдают
за кают-компанией. Надежного и безопасного способа взять столь укрепленную
позицию не существовало.
Давай же, Кох!
Дикштейн прикинул, что в кают-компании он может провести не более
нескольких секунд. В любой момент один из арабов может двинуться проверить, что
тут делается. Если Кох потерял сознание, ему самому придется подняться наверх и...
Раздался ревун.
Дикштейн прыгнул ногами вперед. Еще в полете он открыл огонь. У подножья
трапа стояли два человека. Он уложил их первыми. С внешней стороны огонь пошел
по нарастающей. Дикштейн стремительно полуобернулся и припал на колено, чтобы
представлять собой как можно меньшую цель, и прошил очередью федаинов, стоящих
вдоль переборки. Внезапно к нему присоединился еще один автомат Иша.
поднявшегося снизу: в дверях показался безостановочно стрелявший Фейнберг, а в
других - Доврат, не обращающий внимания на свое ранение. И словно по сигналу все
они прекратили стрелять, и наступившая тишина обрушилась на них подобно грому.
Все федаины были мертвы.
Дикштейн, не поднимаясь с колен, в изнеможении опустил голову. Через
несколько секунд, поднявшись, он посмотрел на своих людей.
- Где остальные? - спросил он. Фейнберг как-то странно глянул на него.
- Кто-то на верхней палубе, думаю, что Шапир.
- А остальные?
- Вот и все, - сказал Фейнберг. - Все остальные погибли.
Дикштейн привалился к переборке.
- Какой ценой... - прошептал он. И глядя сквозь выбитый иллюминатор, он
увидел, что уже занялось утро.
Глава семнадцатая
Год тому назад лайнер ВОАС, в салоне которого Сузи разносила обед. внезапно
без всяких видимых причин стал терять высоту над Атлантическим океаном. Пилот
включил надпись:
"Пристегнуть ремни!". Сузи ходила по проходу, помогая людям закрепиться в
креслах, и повторяла: "Всего лишь небольшая воздушная яма", - и в то же время в
голове у нее крутилась мысль: "Мы погибнем, мы все погибнем".
Сейчас она чувствовала себя точно так же.
Поступило краткое послание от Тюрина: "Израильтяне нападают..." - и затем
молчание. Может, в эту минуту Натаниеля уже застрелили. Он мог получить ранение,
его могли захватить в плен, его могли убить; но, терзаясь этими мыслями. Сузи
вынуждала себя одаривать радиста "Большой Улыбкой" компании ВОАС и
восхищаться:
- Ну, до чего у вас сложная работа.
Радистом на "Карле" был крупный седоволосый человек из Одессы. Звали его
Александр и он говорил на вполне сносном английском.
- Эта аппаратура стоит сто тысяч долларов. Вы знакомы с радио?
- Немного... я была стюардессой. - Она сказала "была" без задней мысли,
удивившись, неужели она в самом деле была ею в настоящей жизни? - Я видела, как
экипаж пользовался рацией. И знаю какие-то основы.
- По сути, тут четыре рации, - объяснил Александр. - Одна настроена на маяк
"Штромберга". Одна слушает Тюрина на "Копарелли". А эта запасная. Вот смотрите.
Он показал ей шкалу, по которой медленно ползала стрелка.
- Она ищет передатчик и останавливается, когда найдет его.
- Невероятно! Это вы сами все придумали?
- К сожалению, я всего лишь радист, а не изобретатель.
- То есть, вы можете работать на любой из этих четырех раций - стоит только
поставить на "Передачу"?
- Да, азбукой Морзе или голосом. Но, конечно, речью тут никто не пользуется.
- Наверно, надо долго учиться, прежде чем стать радистом?
- Не очень. Выучить азбуку Морзе нетрудно. Но чтобы быть судовым радистом,
надо уметь ремонтировать аппаратуру. - Он понизил голос. - А радист КГБ должен
кончить разведшколу. - Он засмеялся, и Сузи присоединилась к нему, думая в то же
время: "Объявись же, Тюрин", и, наконец, ее желание исполнилось.
Когда началась передача, Александр начал было ее записывать и тут же
повернулся к Сузи.
- Это Тюрин. Позовите, пожалуйста, Ростова.
Сузи неохотно покинула мостик, потому что хотела знать, что радировал Тюрин.
Она спустилась в кают-компанию, надеясь найти Ростова за чашкой крепкого черного
кофе, но там его не было. Спустившись на нижнюю палубу, она прошла к его каюте и
постучала.
Она услышала несколько слов по-русски, которые приняла за разрешение войти.
Сузи открыла дверь. Ростов стоял в трусах, моясь в тазу.
- Тюрин передает, - сказала Сузи, поворачиваясь, чтобы уходить.
- Сузи.
Она развернулась.
- Что бы вы сказали, если бы я застал вас в белье?
- Я бы вас послала.
- Подождите снаружи.
Она закрыла двери, думая: так мне и надо. Когда он вышел, Сузи извинилась. Он
натянуто улыбнулся.
- Я не должен был позволить себе такие непрофессиональные действия. Пошли.
Она последовала за ним в радиорубку, которая находилась сразу же под мостиком,
рядом с капитанской каютой. Поскольку радиоаппаратура занимала много места, как
объяснил Александр, ее нельзя разместить на мостике, так что такое расположение
общепринято. Сузи прикинула, что такой подход обеспечивает добавочные меры
предосторожности, чтобы к рации никто не имел доступа, хотя на судне половина
моряков, а другая половина - агенты КГБ.
Александр перевел сообщение Тюрина. Он протянул его Ростову, который зачитал
текст по-английски. "Израильтяне взяли "Копарелли". На подходе "Штромберг".
Дикштейн жив".
Сузи испытала огромное облегчение. Ей пришлось сесть, потому что ноги ее не
держали.
Никто не обратил на нее внимания. Ростов уже составлял ответ Тюрину:
"Сближение с вами предполагается к шести часам завтрашнего утра".
Облегчение покинуло ее, и Сузи подумала: "О, Господи, что же мне теперь
делать?"
Нат Дикштейн молча стоял, надвинув на глаза старую морскую фуражку, пока
капитан "Штромберга" читал заупокойную молитву по погибшим, перекрикивая вой
ветра, гул дождя и моря. Один за другим, зашитые в парусину, тела канули в черные
глубины моря: Аббас, Шаррет, Поруш, Гибли, Бадер, Ремес и Жаботинский. Семь
ребят из двенадцати погибли. Уран - самый дорогой металл в мире.
Раньше состоялись и другие похороны. Четверо федаинов остались в живых -
трое раненых, а у одного сдали нервы в бою и он спрятался. После того, как их
обезоружили, Дикштейн разрешил им похоронить своих погибших. Им пришлось
изрядно потрудиться - в море отправились двадцать пять трупов. Они торопливо
провели церемонию похорон под взглядами - и автоматами - оставшихся в живых
израильтян, которые понимали, что вынуждены оказать врагам такую любезность, но
она им не нравилась.
Тем временем капитан "Штромберга" перенес к себе на борт все корабельные
бумаги и документы. Команда плотников и отделочников, которых взяли на борт
именно для такого случая, спешно принялась переоборудовать "Копарелли" в
"Штромберг", заделывая следы разыгравшегося боя. Дикштейн потребовал уделить
основное внимание тем разрушениям, которые видны с палубы: остальное может
подождать, пока они не окажутся в порту. Они заделывали и закрашивали пробоины,
ремонтировали мебель, вставляли стекла и меняли искореженные рамы и косяки,
которые безжалостно выдирались с обреченного "Штромберга". Маляр, висящий в
лебедке за бортом, закрасив название "Копарелли", на его месте выводил "Ш-т-р-о-мб-е-р-г".
Закончив с бортом, он принялся за надстройку и трубу. Те спасательные
шлюпки "Копарелли", которые уже не подлежали ремонту, были выкинуты за борт, а
на их месте оказались шлюпки "Штромберга". Новый масляный насос, который по
указанию Коха доставил "Штромберг", был поставлен на "Копарелли".
Работа была прекращена только для церемонии похорон и. как только капитан
произнес последние слова прощальной молитвы, закипела снова. Ближе к концу дня
ожил двигатель. Дикштейн стоял на мостике, когда капитан приказал поднять якорь.
Команда "Штромберга" быстро освоилась на новом корабле, который был копией
предыдущего. Капитан проложил курс и отдал "полный вперед".
Все почти кончено, подумал Дикштейн. "Копарелли" исчез: по всем приметам
судно, которое сейчас легло на курс, было "Штромбергом", а он законным образом
принадлежал "Сейвил шипинг". У Израиля будет свой уран, и никому в голову не
придет, откуда он взялся. Все, участвовавшие в этой операции, получили свое - все,
кроме Педлера. который пока еще считается законным владельцем урановой руды. Он
- единственный человек, который еще может разрушить весь замысел, если будет
излишне дотошным и враждебным. Папагополусу еще придется иметь с ним дело:
Дикштейн мысленно пожелал ему удачи.
- Мы на курсе, - доложил капитан.
Взрывник в штурманской повернул ручку своей машинки, и все, столпившиеся на
палубе, устремили взгляды на опустевший "Штромберг", который виднелся в миле от
них.
Раздался мощный глухой гул, подобно грому, и "Штромберг" осел в середине
корпуса. Его топливные баки занялись пламенем, отсветы которого отражались в
низких вечерних облаках. Дикштейн ощутил возбуждение и легкую тревогу при виде
такой величественной гибели судна. "Штромберг" начал тонуть, сначала медленно, а
потом все быстрее. Вот и корма ушла под воду, через несколько секунд погрузилась
носовая часть: труба еще несколько секунд виднелась над водой, как вскинутая рука
утопающего человека, а потом исчезла и она.
Дикштейн чуть заметно улыбнулся и повернул голову.
До него донеслись какие-то звуки. Капитан тоже их услышал. Они склонились с
крыла мостика и только тут все поняли.
Столпившиеся внизу на палубе люди аплодировали.
Франц Альберт Педлер сидел в своем офисе на окраине Висбадена и задумчиво
почесывал снежно-белую голову. Телеграмма от "Ангелуцци и Бьянко" из Италии,
которую перевела с итальянского его секретарша-полиглот, была совершенно
недвусмысленная и. с другой стороны, абсолютно непонятная. В ней говорилось:
"Будьте любезны, как можно скорее сообщите о новой дате прибытия урановой
руды".
Насколько Педлер знал, груз должен был прибыть, как и предполагалось, пару
дней назад. Но, без сомнения. "Ангелуцци и Бьянко" его не получили. Он тут же
связался с капитаном:
"Доставлена ли руда?"
Он чувствовал легкое раздражение. Конечно же, как получатели груза, они
должны были проинформировать его о задержке. Но, может, они что-то напутали со
своим посланием. Во время войны у Педлера сформировалось твердое убеждение, что
итальянцы никогда не делают того, что говорят. Он было думал, что в наши дни они
переменились, но. скорее всего, остались точно такими же.
Он стоял у окна, наблюдая, как вечерние сумерки сгущаются над крышами его
небольшого предприятия. Надо было бы ему самому закупить уран. Эта сделка с
израильской армией могла бы обеспечить доход его компании до конца его жизни. и у
него не было бы больше необходимости спекулировать.
Его секретарша доставила ответ от капитана, который тут же перевела:
"Копарелли" продан компании "Сейвил шипинг" из Цюриха, которая ныне несет
ответственность за ваш груз. Заверяем вас в полной надежности покупателей".
Дальше следовал номер телефона "Сейвил шипинг" и совет:
"Переговорите с Папагополусом".
Педлер передал телеграмму секретарше.
- Будьте любезны набрать этот цюрихский номер и пригласить к телефону
Папагополуса.
Она вернулась через несколько минут.
- Папагополус вам перезвонит. Педлер посмотрел на часы.
- Мне лучше дождаться его звонка. Если я уж начал это дело, надо его довести до
конца.
Папагополус объявился через десять минут. Педлер сказал
...Закладка в соц.сетях
