Жанр: Триллер
Рассказы
...кой для
поднятия настроения общества.
И были женщины. На этих вечеринках всегда были женщины, но откуда они появлялись
и куда уходили, когда вечер заканчивался, оставалось для меня загадкой. Я не
говорю о женах и подругах. Речь вдет о тех, никем не сопровождаемых юных
чаровницах, которые возникали из ничего и садились у ваших ног с бокалом в
руках, трогательно глядя на вас снизу вверх. Их было так много, удивительно
похожих друг на друга своей пустой миловидностью и, вероятно, доступных любому
мужчине, который только пожелает. Разумеется, они были доступны и Полю. А то,
что его жена находится в том же доме и смотрит на них с ненавистью, казалось, их
только забавляло.
Не раз я видел, как Поль валял дурака с ними. В его оправдание я только могу
сказать, что ему, наверно, трудно было этого не делать.
Потому что все эти годы, в Париже и в Нью-Йорке, он оставался простым
деревенским парнем, и эта соблазнительная порода женщин, влекомая к нему запахом
денег и успеха, была для него в новинку. И восторженное поклонение одалисок, так
непохожее на надежное партнерство Николь, его озадачивало. А как же иначе? Дайте
любому здоровому мужчине выпить несколько рюмок и поставьте перед ним
очаровательное юное созданье с блестящими от возбуждения глазами и полураскрытым
ротиком, которое тянется к нему, демонстрируя сочную полноту своего декольте, и
он сваляет точно такого же дурака. А поставьте перед ним Элизабет Энн Мур - и он
в опасности.
В калейдоскопе этих воскресных сборищ Элизабет Энн присутствовала постоянно.
Другие приходили и уходили, в конце концов исчезая навсегда, а она оставалась. Я
убежден, что когда она впервые увидела Поля, то сразу решила, что он должен
принадлежать ей, и, медленно и неумолимо, как амеба, обволакивая свою добычу и
заглатывая ее, она его сожрала.
Для этого у нее были все данные. Как художник, я могу сказать, что она была даже
слишком безупречно красива для того, чтобы стать хорошей моделью, но, конечно
же, она предлагала себя Полю не в качестве модели. Она изображала из себя
наивную девочку с широко раскрытыми глазами, задыхающуюся от восторга жизни. Это
была роль, которую она, видимо, уже давно для себя выбрала и теперь довела до
совершенства.
Она не гонялась за мехами и украшениями. Будучи расчетливым ребенком, она
одевалась, по словам Джанет, как милая маленькая молочница, которая может
потратить на одно платье двести долларов.
Что же касается интеллекта, то она была абсолютно невежественна. И тут уж она не
притворялась. Ее рацион, очевидно, ограничивался сентиментальными романами,
сладенькими кинофильмами и популярными мелодиями, в медленном, мечтательном
темпе. А когда ее уличали в этих пристрастиях, она обычно говорила, улыбаясь
собственной наивности:
- Да, я, кажется, немного старомодна, правда?
Но говорила она это, как и все свои банальности, нежным голоском, этаким
сладеньким фальшивым шепотком, который предполагал, что вас это совсем не
раздражает, не так ли? Да и как могло быть иначе, если вы такой большой и
сильный мужчина, а она - беспомощная маленькая девочка?
Она была такой же беспомощной, как Екатерина Медичи. А кожа у нее была такая
толстая, что могла выдержать любой удар. А это непременное оружие для женщины,
вторгающейся на территорию другой женщины. Не только Николь, но и Джанет и
Элеонора не любили ее и давали ей это понять. Но их замечания действовали на
Элизабет Энн так, как если бы она получала комплименты по поводу своей новой
прически. К смыслу же этих замечаний она оставалась глуха, нема и слепа и только
мило улыбалась, еще более по-детски, чем обычно.
И вот однажды вечером мы стали потрясенными свидетелями сцены, в которой Николь
не смогла больше сдержаться. Поль и Элизабет Энн вместе вышли из комнаты, и их
не было так долго, что их отсутствие становилось неловким. Когда же они
вернулись, поглощенные друг другом и слегка растрепанные, Николь взорвалась и в
выражениях, характерных для площади Пигаль, высказала им, кто они такие. Затем
она убежала к себе в комнату, а Поль, посрамленный и злой, постоял еще в
нерешительности, не зная, идти ли за ней, и наконец сделал шаг, чтобы идти.
Это был решающий миг для Элизабет Энн. Другая женщина, которую бы так при всех
отчитали, ушла бы. Она могла бы сделать это демонстративно, но она бы ушла.
Элизабет Энн осталась. И заплакала.
Это были не те уродливые, бессильные слезы, которым дала волю Николь, убегая с
поля брани, это был жалобный плач, тихие всхлипывания. Закрыв лицо руками, как
принято в мелодрамах, она хныкала, словно побитый ребенок. И когда Поль
остановился как вкопанный, когда он обернулся, чтобы обнять и успокоить ее, мы
поняли, что для Николь все кончено.
Через месяц Джанет поехала с ней в Хуарес, чтобы распорядиться насчет развода.
Ночь перед отъездом в Мексику Николь провела с нами в нашей новой квартире в
центре города, и мы не спали до утра, слушая, как Николь, слабая и измученная,
рассказывает нам, что с ней было.
Плакать она уже не могла и казалась намного старше и полнее, лицо ее обрюзгло,
глаза ввалились. И только когда она описывала сцену, которую в конце устроила
Элизабет Энн, и спектакль, который Элизабет Энн разыграла, в ней сверкнула искра
былой живости.
- Они были вдвоем, - говорила Николь, - но он не произнес ни слова.
Какой же он трус! Как это низко с его стороны - позволить, чтобы именно она обо
всем мне сказала? А она? Клянусь, она была как дива из оперного спектакля. Как
Тоска, готовая умереть ради своего возлюбленного. Она стояла вот так... - Николь
прижала кулак к груди и задрала голову, гордо выпятив челюсть, - ..и
рассказывала мне об их любви, об их неумирающей страсти друг к другу, как будто
кто-то заранее написал для нее текст. А он так и не сказал ни слова. Ни одного
слова. Я не понимаю, я не могу понять, что она с ним сделала.
То, что Элизабет Энн сделала с Полем, может вызывать недоумение.
То, что она сделала с Николь, было всем ясно. После развода Николь поселилась в
гостинице рядом с нами. Она сказала, что намеревается вернуться в Париж, но
мысль о том, как она предстанет перед родными после всего, что произошло, была
для нее невыносима. Так она и жила в гостинице, иногда, по настоянию Джанет,
навещая нас, с каждым своим посещением становясь все полнее, все неряшливее, все
апатичнее. А потом, однажды ночью, она разом покончила со своими страданиями,
приняв слишком большую дозу снотворного.
Я никогда не забуду сцены на кладбище. То, что во время заупокойной службы
появился Поль, было само по себе нехорошо, хотя его немного оправдывал натянутый
и изможденный вид, говорящий о том, какой это сильный для него удар. Хуже было
видеть рядом с ним Элизабет Энн.
Конечно, можно вспомнить и более вопиющие проявления дурного тона, но ее
присутствия с видом благородной скорби, с прижатым к губам носовым платком, ее
жалобных стонов, отвлекающих внимание Поля, когда тело Николь опускали в могилу,
я не забуду до конца своих дней.
После этого мне очень долго не пришлось видеть Поля и Элизабет Энн.
Но поскольку при наших встречах с Голдсмитами о них всегда заходил разговор, мы
все время были в курсе их дел.
Как выразилась Элеонора, похоже, что Элизабет Энн задала себе работу. Поль явно
болезненно переживал смерть Николь, и призрак первой жены теперь постоянно
преследовал Элизабет Энн. Чтобы изгнать его, она, по словам Элеоноры, все свое
милое маленькое существо посвятила карьере Поля. О его работе она ничего не
знала, да и знать не хотела, но в искусстве деланья карьеры она сильно
преуспела. На их вечеринках больше не было одиноких привлекательных особ
женского пола; уж она-то не допустит такой ошибки, как ее предшественница.
Теперь приглашались только те, кто мог добавить блеска к репутации художника.
Попечители музеев и богатые коллекционеры, критики и знаменитости - вот кто
служил зерном для мельницы Элизабет Энн.
Когда я спросил Голдсмита, как к этому относится Поль, Сид ответил - с
раздражением. Я имею в виду его поведение. Во-первых, он слишком много пьет, да
еще эта его дурацкая манера наводить Элизабет Энн на разговор о вещах, в которых
она абсолютно ничего не смыслит. После чего он с изощренным сарказмом извиняется
перед ней, отчего она краснеет и мило смущается.
- Прелестная сучка, - вмешалась Элеонора, - ей есть отчего краснеть. Мне
кажется, они с Полем теперь люто ненавидят друг друга, и с этим уже ничего не
поделаешь. Он не знает, как от нее избавиться, а она не избавляется от него,
потому что он - призовая лошадь. Так они и живут.
Вскоре после этого я до боли осознал, что такое призовая лошадь, потому что
случилось так, что я стал второй лошадью в скачках, в которых нам с ним
предстояло выступать.
Эту новость сообщил мне Сид. Госдепартамент, в порядке культурного обмена,
должен был выбрать художника для того, чтобы он представлял Америку в России со
своей персональной выставкой. Художник должен быть готов давать интервью, и,
восторженно подчеркнул Сид, его будут сопровождать не только большие люди из
Госдепартамента, но и корреспонденты всех известных газет, а также фотограф и
репортер из журнала "Лайф". По возвращении в Америку выставка в течение года
будет путешествовать по стране, от Сан-Франциско до Музея современного искусства
в Нью-Йорке.
Не было нужды объяснять, что мог значить этот приз для того, кто его выиграет.
Но когда он признался мне, что я - первый и фактически единственный претендент,
то от одного предвкушения я и вправду почувствовал дрожь в коленках.
Эти гонки выиграл Поль Захари. Я не умалю его таланта, если скажу, что под
управлением такого жокея, как Элизабет Энн, он не мог не выиграть. Среди тех,
кого она развлекала и очаровывала, были люди из Госдепартамента, от которых
очень сильно зависел окончательный выбор.
Они, должно быть, сильно заинтересовались, когда она повторила им некоторые
едкие мои замечания по поводу наших национальных лидеров и их ведения
международных дел, которые я когда-то давно неосторожно позволил себе в ее
присутствии. Конечно же, она отдала мне должное как автору этих высказываний.
Этого было более чем достаточно, чтобы так или иначе уладить мои дела.
Когда Голдсмиты мне это сообщили, я готов был убить Элизабет Энн на месте, в то
время как Джанет, я думаю, предпочла бы медленно пытать ее до смерти. Это было,
пожалуй, единственным различием нашей с ней реакции на эту новость. Что касается
Сида и Элеоноры, то от них нельзя было ожидать большого горя по этому поводу,
так как Поль был в такой же степени их клиентом, как и я, и они в любом случае
выигрывали.
Именно поэтому они были настолько нещепетильны, что пригласили нас на торжество,
которое чета Захари устраивала по этому поводу.
- Вы сошли с ума, - сказала Джанет. - Неужели вы думаете, что после всего этого
мы пойдем туда?
Сид пожал плечами.
- Я вас понимаю. Но там будут все влиятельные люди. Если вы не пойдете, то
будете выглядеть самыми жалкими неудачниками.
- И уж если на то пошло, - ехидно спросила Элеонора, - неужели вам не хочется
посмотреть Элизабет Энн прямо в глаза и высказать ей все, что вы о ней думаете?
И мы пошли. Со злобой и обидой, вряд ли уместными для такого торжества, - но
все-таки пошли. И весь вечер мы пили: Джанет и я - для храбрости, чтобы
окончательно обличить Элизабет Энн, Сид и Элеонора для веселья. А Поль пил для
своих собственных темных целей.
Только Элизабет Энн оставалась трезвой. Она никогда много не пила, потому что,
похоже, никогда, ни в какой ситуации ни на минуту не хотела терять над собой
контроль. А она знала, что здесь назревает беда. По нашему поведению было ясно,
что до конца вечера должно произойти что-то неприятное.
Элизабет Энн делала все возможное, чтобы предупредить это. Даже под утро, когда
все остальные гости разошлись, Поль куда-то исчез и мы вчетвером остались с ней
одни, она сохраняла оживленно-сдержанную веселость. Ей хотелось, чтобы мы ушли,
но она не собиралась говорить нам об этом. Вместо этого она сновала взад-вперед,
яркая и быстрая, как колибри, то расправляя скатерть на столе, то переставляя
стулья, то собирая на поднос пустые стаканы.
- Да сядь же ты наконец, - сказал я ей, - перестань изображать из себя горничную
и сядь. Я хочу с тобой поговорить.
Она не села. Она стояла передо мной, глядя на меня с милым недоумением, прижав
руки к щекам.
- Поговорить? О чем?
И я сказал ей о чем. Громко, зло и не очень внятно я объяснил ей, что я думаю по
поводу той особой тактики, которую она применяла, добывая своему мужу его приз.
По мере того как я говорил, ее недоумение перешло в изумление. Затем она прижала
тыльную сторону ладони ко лбу жестом, который должен был изображать смертельные
страдания.
- Как ты можешь говорить такие вещи? - прошептала она. - Чтобы такой человек,
как ты, завидовал успеху Поля. Я не верю этому.
Сид присвистнул.
- Великолепно, - сказал он, - три фразы, и все три - клише. Очень даже неплохо.
- А вы, - продолжала Элизабет Энн, надвигаясь на него, притворяетесь друзьями
Поля, а сами за его спиной рассказываете разные истории. Да раз уж вы такой
друг, то я рада, что он решил...
Она резко замолчала, имитируя испуг, но добилась-таки того, что Голдсмиты
замерли по стойке смирно. Наступила тишина, от которой звенело в ушах.
- Продолжайте, дорогая, - сказала Элеонора твердым голосом. - Так что он решил?
- Сменить агента, - быстро проговорила Элизабет Энн. - Теперь его будет
представлять галерея Видекинга. Все уже решено. После того как мы вернемся из
России, всеми его делами займется Видекинг.
Галерея Видекинга была самой крупной и самой лучшей. Она мало выставляла
современных художников, но если вы миллионер и хотите купить картины, то ее
мраморный демонстрационный зал на 57-й улице был как раз тем местом, где можно
было приобрести Рембрандта или Сезанна.
А теперь уже и подлинного Поля Захари. Голдсмитам нелегко было в это поверить.
Ведь Поль был их детищем. Это они открыли его, они сделали ему имя, они помогли
ему в трудное время, и они по праву должны были делить с ним его успех. Они и
Николь. Вместо этого они получили от него такую же пилюлю, какую в свое время
получила она, и эта пилюля застряла у них в горле.
Сид, пошатываясь, поднялся с кресла.
- Я не верю этому. - Он оглядел комнату. - Где Поль? Где он, черт возьми? Пока я
все не выясню, я не выйду отсюда.
- Все уже выяснено, - произнесла Элизабет Энн. - Он в студии. И он не любит,
чтобы туда заходили.
- С каких это пор? - возмутился Сид.
- Уже давно, - надменно ответила Элизабет Энн. - Я вообще никогда не была у него
в студии. Никогда. Не понимаю, почему для вас надо делать исключение?
Я думал, что Сид ударит ее. Он сделал шаг вперед, поднял руку, но сдержался.
Когда он опустил руку, рука дрожала; его лицо побелело.
- Я хочу видеть Поля, - глухо произнес он. - Сейчас же.
Элизабет Энн умела отличать голос власти. Презрительно, с высоко поднятой
головой, она повела нас вверх по лестнице в студию, тронула дверь и распахнула
ее.
Студия была ярко освещена, и Поль, без пиджака, в одной рубашке, накладывал
мазки на казавшийся уже законченным портрет обнаженной, висевший на стене, а
рядом на столе валялся его смокинг. Когда он обернулся к нам, я увидел, что он
сильно пьян, глаза его остекленели, а на лбу собрались морщины, как будто он
силится что-то понять. По количеству пустых бутылок и стаканов было ясно, что
долгое время студия была для него не только рабочей мастерской, но и баром. Он
еле держался на ногах.
- Мои дорогие друзья, - произнес он, с трудом выговаривая каждое слово. - Моя..,
дорогая.., жена.
Так же как и Элизабет Энн, я ни разу не был в его студии. Это была большая
комната, где было довольно много эскизов Поля, но самым поразительным было то,
что она представляла собой храм Николь.
Одна стена целиком была увешана изображениями ее в молодости наброски с натуры и
зарисовки углем. На подставке в середине комнаты стоял бюст Николь, сделанный
еще на рю Распай. И обнаженная, над которой работал Поль, тоже изображала
Николь. Великолепная картина, которой я раньше не видел, на которой Николь,
сидящая на самом краешке стула, трепетная, теплая и чувственная, какой она и
была в жизни, как в зеркало смотрела прямо в глаза зрителю, с любовью, потому
что рядом был ее муж.
До того как он вошел в комнату, Сид Голдсмит кипел от ярости, громко выражая
свое негодование. Теперь же, удивленно оглядывая комнату, он, казалось, онемел.
И все мы тоже. Словно примагниченные этим одухотворенным портретом обнаженной,
на поверхности которого блестели свежие мазки, мы собрались перед ним в
молчании. О ней нельзя было сказать ничего, что бы не показалось банальным. Так
она была хороша.
Молчание нарушила Элизабет Энн.
- Мне это не нравится, - вдруг жестко сказала она, и я увидел, что с нее впервые
слетела маска и то, что оказалось под ней, было лицом Медузы. - Мне это не
нравится. Это безобразие.
Поль остановил на ней мутный взгляд.
- Правда?
Элизабет Энн обвела рукой комнату.
- Неужели ты не видишь, на кого она была похожа? Она была сентиментальной
простушкой, вот и все! - Голос ее зазвучал резко и пронзительно. - И она мертва.
Ты что, не понимаешь? Она умерла, и с этим уже ничего не поделаешь!
- Ничего? - удивился Поль.
За окном гостиной завыла полицейская сирена. Я так глубоко задумался, что забыл,
где я и зачем я здесь. Теперь, когда машина умчалась и звук постепенно затих, я
вздрогнул и поднял глаза, вспоминая, где я нахожусь, и заметив, что полицейский,
стоящий у двери в кухню, кивает мне, давая понять, что подошла моя очередь на
допрос.
Голдсмиты озабоченно наблюдали за мной. Джанет пыталась мне улыбнуться.
С трудом я поднялся на ноги. Как много из этой истории, думал я, захочет
выслушать лейтенант? Возможно, очень немного. Только финальную сцену в комнате
наверху - вот и все, что им нужно для протокола.
- Ничего? - переспросил Поль, и Элизабет Энн ответила язвительно:
- Да, ничего. Так что перестань думать о ней, говорить о ней, жить с ней.
Выброси ее из головы! - Рядом на столе, предательски близко, лежал нож с длинным
лезвием, и она схватила его. - Вот так!
Как я уже говорил, она обожала разыгрывать из себя героиню мелодрамы, и я понял,
что она задумала. Это была та самая известная сцена, когда оскорбленная героиня
кромсает на куски холст, на котором написан портрет ее ненавистной соперницы. Но
она была невежественна.
Трагически невежественна. Как могла она знать, что картина написана не на
холсте, а на мазоните, гладком и упругом, как лист полированной стали?
Мы оцепенели, когда она высоко занесла нож и изо ввей силы провела им сверху
вниз по нарисованной плоти своей соперницы. И в этом последнем усилии глупости и
невежества лезвие, крепко зажатое в ее руке, сверкающей дугой скользнуло по
непробиваемой поверхности картины и целиком вошло в ее собственное тело.
Стенли ЭЛЛИН
ФИРМЕННЫЙ ПОЕЗД
В тот день Корнилиус, маклер с Уолл-стрит, впервые за много лет отправился домой
не на фирменном поезде. Фирменный поезд он по праву считал "своим": им
пользовались люди его положения и достатка, профессионалы своего дела, которые
знали друг друга в лицо и понимали друг друга с полуслова.
"А все из-за этого проклятого сенатора, - размышлял Корнилиус. Что может быть
хуже, чем званый обед в середине недели! Каторга! Но сенатор очень звал, и
выхода не было. Вот и пришлось возвращаться с работы раньше обычного, чтобы
успеть переодеться и потом до поздней ночи есть и пить, а наутро, естественно,
мучиться головной болью".
Погруженный в эти невеселые раздумья, Корнилиус грузно сошел с поезда и
направился к машине. Клэр предпочитала ездить в автофургоне, а он пользовался
"седаном", на котором утром доезжал до станции, а вечером возвращался домой. Два
года назад, когда они только поженились, Клэр вызвалась возить его на станцию и
обратно, но он решительно этому воспротивился. Было что-то глубоко непристойное
в том, как другие мужья, у всех на глазах, целуют перед поездом своих жен, и от
одной мысли, что он может им уподобиться, Корнилиусу становилось не по себе.
Впрочем, Клэр он всего этого не говорил, обмолвился лишь, что женился вовсе не
затем, чтобы было кому убирать дом или возить его на машине. Пусть живет в свое
удовольствие и не обременяет себя домашними хлопотами.
Обычно он доезжал до дому минут за пятнадцать, но сегодня день не задался с
самого начала, и он столкнулся с непредвиденной задержкой. В миле от станции, в
том месте, где дорога ответвлялась от автобана, она пересекала железнодорожные
пути. На переезде не было ни шлагбаума, ни сигнальщика, только светофор и
звонок, который, когда Корнилиус подъехал, громко и угрожающе заверещал.
Корнилиус затормозил и, нетерпеливо постукивая по рулю пальцами, стал ждать,
пока мимо прогромыхает бесконечно длинный товарный поезд. Тогда-то он их и
заметил.
Клэр и неизвестного ему мужчину. Когда состав наконец проехал, навстречу
Корнилиусу, в сторону станции, с ревом пронесся автофургон, где рядом с его
женой сидел какой-то мужчина, высокий, похожий на викинга, самодовольный
блондин. Одной рукой блондин держал руль, а другой обнимал Клэр, которая с
закрытыми глазами сидела рядом, положив ему голову на плечо. На ее лице было
такое выражение, которого он никогда раньше не видел и о котором иногда втайне
мечтал. Корнилиус наблюдал их считанные доли секунды, однако увиденное врезалось
в память, отпечаталось в мозгу, словно фотография.
"Нет, этого не может быть, - не веря сам себе, пробормотал он. Это невозможно!"
Но увиденное стояло у него перед глазами и с каждой минутой становилось все
отчетливее, все живее. Его рука властно покоится на ее плече. И она принимает
это как должное. Она принадлежит ему. Целиком.
Тут его стала бить дрожь, кровь ударила в голову, и первым поползновением было
развернуться и поехать за ними, однако в последний момент он отогнал от себя эту
мысль. Куда ехать? Обратно на станцию, где блондин наверняка сядет в поезд и
укатит в Нью-Йорк? И что дальше?
Подойти к ним и устроить сцену? Закатить публичный скандал? Чтобы опозориться
самому?
Нет, только не это. Хватит с него и того унижения, которое он, женившись на
Клэр, испытал, когда понял, что над ним смеются друзья.
Человек его положения - и женился на секретарше, которая к тому же в дочки ему
годится. Теперь-то он знал, отчего друзья смеялись, но тогда он был слеп.
А секретаршей она была превосходной, держалась подчеркнуто сухо, умела сохранять
дистанцию, вежливо, с достоинством улыбалась, когда записывала его поручения.
Одевалась всегда скромно, со вкусом; когда же он пригласил ее в ресторан, она
густо покраснела, точно молоденькая, наивная девушка, которой впервые в жизни
назначили свидание. Вот тебе и "наивная"! "И все это время, - думал он, кусая с
досады губы, - она, вероятно, смеялась надо мной. И не одна она!"
Корнилиус медленно, почти вслепую, подъехал к своему особняку. Дома никого не
было, и тут только он сообразил, что сегодня четверг, прислуга выходная и Клэр
весь день одна, чем она, разумеется, и воспользовалась. Не раздеваясь, он прошел
в библиотеку, сел к столу и отпер верхний ящик. Короткоствольный пистолет 38-го
калибра был на месте, и Корнилиус, держа его на ладони, ощущая его холодную,
весомую тяжесть, наслаждаясь своей силой, медленно вытащил пистолет наружу. И
вдруг, совершенно неожиданно, ему вспомнились слова судьи Хилликера, с которым
он однажды разговорился по дороге с работы.
"Пистолеты? - говорил старик, сидя рядом с Корнилиусом в фирменном поезде. -
Ножи? Тяжелые предметы? Можете все это на помойку выбросить.
П моему, нет лучшего оружия для убийства, чем автомобиль. Почему? Да потому, что
на приличной скорости автомобиль может убить кого угодно.
А ее водитель выскочит из кабины с виноватым видом, сочувствие вызовет он, а не
покойник - сам, мол, виноват, братец, не надо было под колеса лезть. Если только
водитель не пьян и не ехал на бешеной скорости, он может в этой стране сбить
любого и отделаться легким испугов или же в худшем случае пустяковым
наказанием...
Подумайте сами, - продолжал судья, - для большинства людей автомобиль - это
нечто вроде божества, а ведь если Богу угодно покарать вас - пеняйте на себя. Я,
к примеру, всегда молюсь, когда перехожу улицу. Честное слово".
Судья Хилликер еще долго, с присущими ему язвительностью и витиеватостью, что-то
говорил, но что - Корнилиус не запомнил. Зато он запомнил главное и теперь
твердо знал, как надо действовать. Он медленно, аккуратно положил пистолет
обратно в ящик, задвинул его и запер на ключ.
Клэр застала мужа сидевшим в задумчивости за столом. Увидев ее, он заставил
себя, впервые в жизни, взглянуть на жену со стороны: в дверях, прижимая к груди
набитый снедью пакет, стояла молодая женщина ослепительной красоты, которая уже
давно водила его за нос.
- Я увидела в гараже машину, - запыхавшись от быстрой ходьбы, проговорила она, -
и испугалась, что ты плохо себя почувствовал...
- Нет, я чувствую себя отлично.
- Почему ж тогда ты вернулся раньше времени? Ты еще никогда так рано не
приезжал.
- Что поделаешь, первый раз в жизни не удалось отвертеться от званого обеда в
середине недели.
- Господи, мы же вечером в гости идем! Совсем из головы вылетело.
Сегодня у меня был тяжелый день.
- Правда? И что ты делала?
- По четвергам, ты же знаешь, прислуга выходная, и все утро я убирала дом, а
потом заглянула в кладовку и обнаружила, что надо кое-что купить, вот и пришлось
ехать на станцию, в магазин. - И она показала глазами на внушительных размеров
бумажный пакет, который держала в руках. - Сейчас приготовлю тебе ванну и чистое
белье только сначала продукты разберу, хорошо?
Он проводил ее глазами с нескрываемым восхищением. Держится, надо отдать ей
должное, превосходно. Другая бы на ее месте выдумала, что была у подруги, и та
по чистой случайности могла бы потом ее выдать.
Любой другой на ее месте н
...Поділитися у соцмережах
