Жанр: Триллер
Рассказы
...ткрытой канистре. Он опускал поочередно
каждую в бензин, затем вытаскивал, отжимал и раскладывал вокруг застывающего
фиксатива.
После этого он взял подготовленный заранее кусок свечи и воткнул его в
засыхающий фиксатив. Чтобы убедиться, прочно ли стоит свеча, он слегка пошевелил
ее, затем несколько раз обмотал вокруг основания леской и поплотнее окружил
тряпками. После этого он проверил, чтобы свеча была достаточно открыта, и
наконец поднялся на ноги. Оглядываясь по сторонам, он придирчиво оценивал
собственную работу. Похоже, все было сделано как надо.
Мурлыча себе под нос какую-то песенку, мистер Кеслер взял обе канистры и
принялся поливать ящики бензином. Эту манипуляцию он производил не бездумно, а
со знанием дела, расплескивая горючую жидкость там, где проходили бинты, и между
ящиками в тех местах, где он замечал, что сквозит сырой холодный воздух.
Полностью опорожнив канистры, он тщательно вытер их оставленной специально для
этой цели тряпкой, после чего бросил ее в кучу остальных. Все, что нужно было
сделать, было сделано. Мистер Кеслер вернулся к столу, плотно завинтил канистры
и убрал их в чемодан. Затем снял перчатки и отправил их туда же вместе с
оставшимся куском свечи, после чего закрыл крышку и надел пальто и шляпу.
Поставив чемодан на пол, в нескольких футах от свечи, он вынул из кармана
спички. Заслоняя ладонью коробок, зажег одну спичку и медленно, прикрывая пламя
рукой, двинулся к тому месту, где стояла свеча. Наклонившись, он поднес спичку к
фитилю. Пламя расплавило воск, и свеча загорелась.
Мистер Кеслер выпрямился и загасил спичку, причем он не тряс ее и не дул на
пламя, а, намочив слюной большой и указательный пальцы, взялся за горящий конец
и затушил огонь. Бросив горелую спичку в карман, он направился к выходу. Вновь
обмотав руку носовым платком, он выключил свет и немного приоткрыл дверь.
Оглядевшись по сторонам и убедившись, что за ним никто не наблюдает, мистер
Кеслер выбрался наружу, запер за собой дверь и ушел.
В контору он вернулся прежней дорогой. Поднимаясь в лифте, он пожаловался Эдди:
- Умираю, до чего зуб болит. И ведь ни с того ни с сего. Придется, наверно,
бежать к врачу.
И Эдди посочувствовал:
- Уж эти зубы, они никогда покоя не дадут, верно?
- Верно, - сказал мистер Кеслер.
Он оставил у себя чемодан, зашел в туалет на другом конце коридора и тщательно
вымыл лицо и руки, а затем снова спустился на лифте вниз.
Приемная дантиста находилась на Пятьдесят Шестой улице неподалеку от Седьмой
авеню, всего в нескольких минутах ходьбы, так что, когда мистер Кеслер вошел,
часы на стене показывали без двух минут три. Ему было приятно видеть, что он не
ошибся, и девушка, ведущая запись пациентов, была молоденькая и хорошенькая и
что она правильно записала его фамилию в книгу приемов.
- Вы пришли точно, - сказала девушка, заполняя его медицинскую карту. - Отдадите
доктору Гордону, когда войдете в кабинет, - добавила она, вручая ему карту.
В кабинете мистер Кеслер снял очки, положил их в карман и уселся в зубоврачебное
кресло. Ноги ныли, и он почувствовал, как хорошо было наконец сесть и
вытянуться.
- Где болит? - осведомился доктор Гордон. Мистер Кеслер показал на самый дальний
зуб справа в нижней челюсти.
- Где-то там, - пожаловался он.
Закрыв глаза, он сложил руки на животе и расслабился, а врач в это время
внимательно осматривал его зубы, поочередно тыкая в них своими острыми
инструментами.
- Внешне все в порядке, - объявил наконец доктор Гордон. Собственно говоря, у
вас отличные зубы. Сколько вам лет?
- Пятьдесят, - с гордостью ответил мистер Кеслер. - На следующей неделе будет
пятьдесят один.
- Мне бы такие зубы, - заметил дантист. - Ну что ж, в конце концов, возможно,
что под десной боль вызывает зуб мудрости. Но пока что я могу только дать вам
что-нибудь болеутоляющее и сделать рентген. Тогда можно будет сказать наверняка.
- Прекрасно, - согласился мистер Кеслер.
В 3.30 он вышел от дантиста, ощущая во рту приятный сладковатый вкус мяты. Ноги
его отлично отдохнули, и бодрым шагом он направился к станции метро на Пятьдесят
Седьмой улице. Доехав до "Джералд-сквер", он поднялся наверх и присоединился к
толпе людей, неторопливо перемещающихся вдоль универсального магазина Мэйси, при
этом взгляд его был прикован к витрине.
Ровно в четыре он посмотрел на часы. В пять минут пятого он с беспокойством
взглянул на часы еще раз.
И тут в стеклянной витрине магазина он увидел, как к тротуару подъехал
автомобиль. Он пересек улицу и, открыв дверцу, скользнул на сиденье. Автомобиль
сразу же тронулся с места и смешался с потоком машин на улице.
- Опоздали, Хаммел, - заметил мистер Кеслер человеку, сидевшему за рулем. - Чтонибудь
не так?
- Нет, все в порядке, - ответил Хаммел, но в голосе его чувствовалось
напряжение. - Это началось примерно в три тридцать.
Полицейские позвонили мне десять минут назад, они говорят, весь склад занялся, и
хотят, чтобы я скорее мчался туда.
- Ну и прекрасно, - сухо сказал Кеслер. - Чем же вы так расстроены?
Все прошло гладко, и вы, глазом не успев моргнуть, кладете себе в карман
шестьдесят тысяч страховочных, да еще избавляетесь разом от целой партии товара,
который не можете сбыть, - вроде бы должны прыгать до небес от счастья.
Хаммел неловко развернулся, и машина двинулась по улице.
- Да, но если все выяснится, - возразил он. - Почему вы так уверены, что они
ничего не узнают? В мои годы сесть в тюрьму!
Мистеру Кеслеру все это было знакомо - ему не раз приходилось успокаивать
впавших в панику клиентов.
- Послушайте, Хаммел, - терпеливо начал он, - я впервые проделал это тридцать
лет назад ради своего отца, упокой, Господи, его душу, когда его разорили на
бирже. И до самого последнего своего часа он думал, что это было просто стечение
обстоятельств, ему и в голову не приходило, что все это устроил я. Моя жена
понятия не имеет, чем я занимаюсь. И никто этого не знает. А почему, как вы
думаете? Потому что я - профессионал, и в этом деле равных мне нет. Когда я
берусь за работу, я просчитываю все возможные варианты, вплоть до мелочей. Так
что успокойтесь. Никто никогда не узнает.
- Но средь бела дня! - снова возразил Хаммел. - Вокруг люди. Я все-таки считаю,
что было бы лучше это сделать ночью.
Мистер Кеслер покачал головой.
- Если бы пожар случился ночью, тогда бы уж точно пожарная охрана и люди из
страховой конторы учуяли здесь что-то подозрительное и стали бы рыскать в
поисках улик. И потом, Хаммел, разве я похож на какого-нибудь жулика, который
шляется по ночам в подозрительных местах? Я обычный служащий, работаю с девяти
до пяти, каждый день хожу на работу и прихожу домой, как все нормальные люди.
Можете мне поверить, Хаммел, это самая надежная защита от подозрений, какую
только можно придумать.
- Пожалуй, - протянул Хаммел, задумчиво кивая головой, - пожалуй.
Густой черный дым, поднимавшийся клубами в воздух, был виден за десять
кварталов. На Уотер-стрит, когда до места оставалось уже совсем немного, мистер
Кеслер коснулся рукой плеча Хаммела.
- Остановитесь здесь, - сказал он, - там сейчас полно людей из пожарной охраны и
страховщиков, они высматривают, нет ли чего подозрительного, заглядывают в лица,
так что не стоит подъезжать ближе. Отсюда все прекрасно видно.
Хаммел не мог отвести глаз от зрелища пожара. Над тем, что еще совсем недавно
было его складом, клубился дым, то тут, то там взвивались языки желтого пламени.
Вся улица была запружена ярко-красными машинами, кольца шлангов, переплетаясь,
протянулись к зданию, и пожарные, направляя струи воды на стены, пытались сбить
огонь.
Хаммел в благоговении качал головой.
- Посмотрите, - как зачарованный повторял он, - вы только посмотрите.
- Я посмотрел, - невозмутимо сказал мистер Кеслер. - Так как насчет денег?
Хаммел опомнился и, стряхнув с себя оцепенение, полез в карман брюк. Вытащив
тугой сверток банкнотов, он передал его мистеру Кеслеру.
- Вот, - сказал он, - я все сделал так, как вы сказали.
В свертке было четырнадцать стодолларовых бумажек и пять двадцаток.
Мистер Кеслер нагнулся и, опустив деньги пониже, дважды пересчитал их.
В кармане у него наготове лежали два заполненных конверта. Один был предназначен
для денег, которые должны быть зачислены на счет мистера К. Э. Эслера, - он
вложил туда тринадцать стодолларовых банкнотов. В другой, с номером счета фирмы
"Кеслер: новинки", он положил оставшиеся сто долларов. Двадцатки он сунул в
бумажник, вынув оттуда ключ от склада.
- Не забудьте, - сказал он, вручая ключ Хаммелу. - Ну ладно, мне пора бежать.
- Подождите минутку, - задержал его Хаммел. - Я хотел у вас кое-что спросить, а
поскольку я не знаю, где вас найти...
- Слушаю вас.
- В общем, у меня есть приятель, он попал в крайне трудное положение -
затоварился меховыми шкурками, партия огромная, он не может ее сбыть, а ему
срочно нужны наличные. Вы меня понимаете?
- Еще бы, - сказал мистер Кеслер. - Скажите мне его имя и номер телефона. Я
позвоню ему через пару недель.
- А быстрее вы никак не смогли бы?
- Я очень занят, - отрезал мистер Кеслер. - Позвоню через две недели.
Он вынул коробок со спичками и записал изнутри имя и номер, которые продиктовал
ему Хаммел. Затем убрал спички в карман и открыл дверцу машины.
- Пока, Хаммел.
- Пока, Эслер.
Во второй раз за сегодняшний день мистер Кеслер проделал на метро путь от
Восточного Бродвея до Коламбус-серкл. Но на этот раз он не пошел прямо в
контору, а вместо этого свернул к Восьмой авеню и опустил запечатанный конверт с
суммой в тысячу триста долларов в ящик для ночных вкладов Национального
торгового банка. Напротив размещалось здание Колумбийского национального банка,
и в принадлежащий ему точно такой же ящик мистер Кеслер бросил конверт,
содержащий сто долларов.
Когда он наконец вернулся в контору, было без десяти пять.
Мистер Кеслер открыл свой чемодан, сунул туда мелкие сувениры, которые он
получил сегодня утром, и закрыл бюро, бросив предварительно в корзину "Нью-Йорк
таймс". Затем вытащил журнал из кипы, лежащей на шкафу, опустился на стул и
принялся просматривать его.
Ровно в пять, с чемоданом в руке, он вышел из конторы.
Лифт был переполнен, но мистер Кеслер все-таки сумел втиснуться вместе со своим
чемоданом.
- Что ж, - сказал Эдди по пути вниз, - еще один день - еще один доллар.
На станции метро мистер Кеслер купил "Уорлд телеграмм", но в битком набитом
поезде читать было невозможно. Поэтому, пристроив чемодан в ногах, он держал
газету под мышкой и потихоньку дремал. Доехав до Беверли-роуд, он вышел из
вестибюля и направился к дому. По дороге он вспомнил, что надо купить новые
лезвия, и зашел в магазин канцелярских принадлежностей на углу, после чего не
спеша двинулся дальше. Придя домой, он прежде всего завернул в ворота и
направился прямо в гараж.
Миссис Кеслер так и не научилась толком въезжать в гараж, и машина стояла косо,
так что мистер Кеслер с трудом протиснулся между капотом и стенкой вглубь, туда,
где валялись инструменты и автопринадлежности.
Он открыл чемодан, вынул оттуда остаток свечи и тюбик с фиксативом и сунул их в
ящик верстака, уже почти доверху набитый разными деталями и прочими мелкими
хозяйственными принадлежностями.
Затем он вытащил из чемодана канистры, снял со стены кусок резинового шланга и
перекачал из автомобильного бака бензин в канистры, так что они теперь опять
были наполнены доверху. На полу гаража уже стояло несколько жестянок с краской и
растворителями, туда же он поставил и канистры.
Под конец он вынул из чемодана резиновые перчатки и бросил их на пол под стул.
Пятна краски на перчатках были того же цвета, что и краска на стульях.
Через боковую дверь мистер Кеслер прошел в дом. Его жена на кухне собиралась
накрывать на стол и, услышав его шаги, зашла в гостиную.
Мистер Кеслер, перевернув чемодан вверх дном, вытряхивал из него сувениры.
Мелкие вещички покатились по столу, и миссис Кеслер едва успела подхватить
счастливый амулет, прежде чем он свалился на пол.
- Надо же, сколько безделушек, - добродушно сказала она.
- Как всегда, одно и то же, - вздохнул мистер Кеслер. - Все присылают в контору.
Надо будет подарить малышкам Салли.
У его племянницы Салли были две прелестные маленькие дочки, и мистер Кеслер их
очень любил.
Миссис Кеслер прижала руку к губам и тревожно оглянулась.
- А где же костюм? - воскликнула она. - Только не говори мне, что ты забыл зайти
к портному!
Мистер Кеслер уже наполовину снял пальто. Он замер и беспомощно посмотрел по
сторонам.
- Ох, нет, - пробормотал он.
Его жена вздохнула с видом покорности судьбе.
- Ох, да, - сказала она. - И ты сейчас же пойдешь к нему, пока он не ушел.
Мистер Кеслер завел назад руку и, нащупав с помощью жены рукав, снова надел
пальто. Она смахнула пушинку с его плеча и ласково потрепала его по щеке.
- Ну когда же ты перестанешь быть таким рассеянным, - напутствовала мужа миссис
Кеслер.
Стенли Эллин.
Самая лучшая бутылка
Перевод Р. Шидфара
Я давно не испытывал такого потрясения. Это кафе на рю де Риволи чем-то
приглянулось мне, я занял один из столиков на улице и, машинально оглядев
сидевших напротив, поймал взгляд молодой дамы, которая ошеломленно смотрела
на меня, как будто внезапно увидела старого знакомого. Мадам София Кассулас.
Прошлое сразу возникло перед глазами, словно гигантский джинн, вырвавшийся
из бутылки. Шок был так силен, что в тот момент я ощутил, как кровь
отхлынула от лица.
Мадам Кассулас немедленно проявила участие.
- Мсье Драммонд, что случилось? Вы так плохо выглядите. Я могу помочь?
- Нет, нет. Просто выпить что-нибудь. Коньяк, если можно.
Она заказала коньяк и, присев рядом, с озабоченным видом расстегнула
мне пиджак.
- Ах, мужчины, мужчины. Как можно так одеваться летом, в самую жару.
При других обстоятельствах ее внимание было бы приятно, но теперь я
ощутил лишь неловкость, отчетливо сознавая, какую картину мы представляем
сейчас в глазах остальных посетителей: седоволосый беспомощный старичок и
сердобольная внучка, заботливо ухаживающая за ним.
- Мадам, уверяю вас...
Она прижала палец к моим губам.
- Нет, нет. Пожалуйста, ни слова больше, пока не выпьете свой коньяк и
не придете в себя. Ни словечка!
Я молча повиновался. Кроме всего прочего, такую перемену ролей можно
было считать справедливой. Когда мы виделись в последний раз, во время той
кошмарной сцены полгода назад, именно она проявила слабость, а я играл роль
утешителя. Увидев меня сейчас, эта женщина наверняка не меньше, чем я, была
потрясена внезапно нахлынувшими мучительными воспоминаниями. Я невольно
восхитился ее способностью переносить такие удары, сохраняя выдержку.
Наконец подали коньяк; даже в подобной ситуации, как говорится in
extremis[*Экстремальных условиях (лат.)], я машинально поднес рюмку к
глазам, чтобы проверить цвет напитка. Губы мадам Кассулас дрогнули в слабой
улыбке.
- Милый мсье Драммонд, - шепнула она. - Наш несравненный знаток.
Что ж, это правда: я действительно знал толк в винах. И с этого, мрачно
подумал я, мысленно окидывая взглядом прошлое, год назад в Париже, в один
прекрасный солнечный день вроде сегодняшнего, все и началось...
В тот день некий Макс де Марешаль обратился ко мне с просьбой принять
его в одном из офисов моей компании "Бруле и Драммонд, виноторговцы", на рю
де Берри. Имя было мне знакомо. Он издавал небольшой, изысканно оформленный
журнал "Ла кав", предназначенный исключительно для просвещения ценителей
вин. Некоммерческое издание, что-то вроде печатного органа "Сосьете де ла
кав" - избранного круга знатоков-непрофессионалов. Поскольку в большинстве
случаев я разделял мнение журнала, мне было приятно встретиться с его
главным редактором.
Однако, увидев его во плоти, я обнаружил, что он вызывает во мне резкую
неприязнь. Де Марешалю было за сорок - это был один из тех вертлявых
вульгарных типов, что напоминают отставных конферансье. Я считаю себя
человеком сдержанным и даже флегматичным. С людьми, которыми постоянно
играют эмоции, словно струя бьющей воды шариком от пинг-понга, я чувствую
себя весьма неуютно.
Цель его визита, заявил он, заключается в том, чтобы взять у меня
интервью. Он готовит серию статей для своего журнала и с этой целью проводит
опрос знатоков относительно лучших марочных вин, которые им приходилось
пробовать. Таким образом, возможно, удастся прийти к общему согласию и
соответственно отметить это в статье. Если только...
- Если только, - прервал я его, - вы когда-нибудь услышите два
одинаковых отзыва о том, какой сорт лучше. Дюжина экспертов выдаст вам
дюжину разных мнений.
- Вначале и мне так казалось. К настоящему времени, однако, многие
отдали предпочтение двум сортам вин.
- Каким же?
- И то и другое - бургундское. "Ришбур" урожая 1923 года и
"Романи-Конти", 1934-го. Оба, несомненно, стоят в ряду наиболее благородных
сортов.
- Несомненно.
- А вы сами на каком из них остановили бы свой выбор?
- Я отказываюсь делать какой-либо выбор, мсье де Марешаль. Когда речь
заходит о подобных сортах, сравнение будет не просто одиозным, оно
невозможно.
- Следовательно, вы считаете, что не существует сорта, который можно
выделить как не имеющий себе равных?
- Нет, такой сорт, возможно, существует. Я сам никогда не пробовал, но
есть описания, где его вкус превозносят сверх всякой меры. Разумеется,
бургундское, из имения, которое никогда больше не производило ничего
подобного. Небольшое имение. Догадываетесь, о каком сорте я говорю?
- Думаю, да. - Глаза де Марешаля лихорадочно блеснули. - Несравненное
"Нюи Сент-Оэн", 1929. Я не ошибся?
- Не ошиблись.
Он беспомощно пожал плечами.
- Но к чему это знать, если я ни разу не встретил человека, который бы
не только знал, но и пробовал его? Я хочу, чтобы мои статьи основывались на
мнении современных знатоков. Все, кого я ни спрашивал, знают о легендарном
"Сент-Оэне", но никто даже не видел бутылку с этим вином. Просто катастрофа,
что от этого сорта - возможно, самого замечательного из всех, какие только
появлялись на свет, - осталась только легенда. Если бы на Земле сейчас
существовала хотя бы одна несчастная бутылка...
- А почему вы так уверены, что ни одной не осталось?
- Почему? - Де Марешаль одарил меня соболезнующей улыбкой. - Да потому,
мой дорогой Драммонд, что это невозможно. Я сам недавно побывал в Сент-Оэне.
В записях винодела говорится, что в 1929 году было изготовлено всего сорок
дюжин ящиков этого вина. Считайте сами. Жалкие сорок дюжин ящиков, которые
разошлись по свету за все это время с 1929-го по наши дни! Тысячи знатоков
жаждали получить хотя бы одну бутылку. Уверяю вас, последнюю из них отведали
давным-давно!
У меня не было намерения откровенничать, но эта снисходительная улыбка
вывела меня из себя.
- Боюсь, вы немного ошиблись в своих расчетах, мой дорогой де Марешаль.
- С каким удовольствием я сейчас поставлю его на место! - Дело в том, что в
настоящий момент бутылка "Нюи Сент-Оэна" находится в подвалах моей компании.
Как я и ожидал, это заявление потрясло его. Челюсть у него отвисла. Он
в немом изумлении уставился на меня. Потом подозрительно нахмурился.
- Вы шутите, - произнес он. - Конечно же, шутите. Вы только что
сказали, что никогда не пробовали это вино. А теперь говорите...
- Чистую правду. После смерти моего компаньона в прошлом году я нашел
эту бутылку среди его личных вещей.
- И у вас не возникало искушения открыть ее?
- Возникало, но я ему не поддался, искушению. Вино слишком старое.
Каким невыносимым разочарованием будет открыть его и увидеть, что вино уже
погибло.
- О нет! - Де Марешаль хлопнул по лбу ладонью. - Вы американец, мсье, в
этом вся ваша беда. Так может говорить только американец, унаследовавший
извращенное удовольствие от пуританского самоограничения. Должно же было
случиться, чтобы единственная в мире бутылка "Нюи Сент-Оэна" 1929 года
попала в руки такому человеку! Это недопустимо. Совершенно недопустимо. Мсье
Драммонд, мы должны договориться. Сколько вы хотите за ваш "Сент-Оэн"?
- Нисколько. Эта бутылка не продается.
- Но вы просто должны ее продать! - почти выкрикнул де Марешаль. Сделав
усилие, он взял себя в руки. - Послушайте, я буду с вами откровенен. Я
небогат. Вы можете получить тысячу франков - может быть, даже две тысячи -
за эту бутылку; я не в состоянии выложить столько. Но я близко знаком с
человеком, который может принять любые ваши условия. Мсье Кирос Кассулас.
Может быть, слышали о нем?
Поскольку Кирос Кассулас был одним из самых богатых людей в Европе,
перед которым снимали шляпу прочие магнаты, трудно было не знать этого
человека, несмотря на широко освещенные в прессе его усилия вести замкнутый
образ жизни.
- Конечно, - сказал я.
- И знаете, что составляет главный интерес в его жизни?
- Боюсь, не знаю. Судя по газетам, это довольно загадочная личность.
- Это фраза, придуманная журналистами специально для описания очень
богатого человека, не желающего выставлять напоказ свою личную жизнь. Не то
чтобы в ней было что-нибудь скандальное. Видите ли, мсье Кассулас -
фанатичный любитель вин. - Де Марешаль многозначительно подмигнул. - Именно
поэтому я смог убедить его основать наше общество "Сосьете де ла кав" и
приступить к изданию журнала.
- И назначить вас его редактором.
- Да, он это сделал, - спокойно произнес де Марешаль. - Естественно, я
благодарен ему за это. Он же в свою очередь благодарен мне за
квалифицированные советы относительно лучших сортов вин. Строго между нами,
когда мы впервые встретились, на него было просто грустно смотреть. Это был
человек, не имеющий каких-либо слабостей или пристрастий, неспособный
наслаждаться литературой, музыкой, искусством вообще. Ему необходимо было
заполнить чем-то пустоту в жизни. И я сделал это в тот день, когда
посоветовал ему развивать прирожденное умение определять на вкус лучшие
сорта вин. С тех пор поиски самых благородных вин стали для него
путешествием в страну чудес. Сейчас, как я уже говорил, он стал фанатичным
ценителем. Он сразу поймет, что ваша бутылка "Нюи Сент-Оэна" по сравнению с
другими винами - то же, что "Мона Лиза" по сравнению с картинами заурядных
живописцев. Вы понимаете, что это значит для вас как для делового человека?
С ним трудно торговаться, но в конце концов он заплатит за эту бутылку две
тысячи франков. Можете поверить мне на слово.
Я покачал головой.
- Я могу только повторить, мсье де Марешаль, - это вино не продается.
Ни за какую цену.
- А я настаиваю на том, чтобы вы его оценили. Это было уже слишком.
- Хорошо, - сказал я. - Тогда цена бутылки сто тысяч франков. И никаких
гарантий, что вино еще не погибло. Ровно сто тысяч франков.
- Ах так, - злобно процедил де Марешаль. - Значит, вы действительно не
хотите ее продать. Но быть собакой на сене...
Внезапно де Марешаль застыл. Лицо его исказилось, руки судорожно сжали
грудь. Еще секунду назад он был багровым от гнева, теперь же кровь отлила от
щек и они приобрели мертвенный оттенок. Плечи обвисли.
- Сердце, - с трудом выдохнул он. - Это ничего. У меня есть таблетки...
Таблетка, которую он положил под язык, - нитроглицерин, в этом я был
уверен. Я однажды видел, как у моего покойного компаньона Бруле был такой же
приступ.
- Я вызову врача, - сказал я. Но когда я направился к телефону, де
Марешаль протестующим жестом остановил меня.
- Нет, нет, не беспокойтесь. Я к этому привык. Это у меня давно.
И действительно, он уже выглядел лучше.
- Если это у вас давно, вы должны быть осторожнее, - сказал я ему. -
Сердечник не может позволять себе настолько поддаваться эмоциям.
- Это так заметно? А что бы почувствовали вы, друг мой, если бы прямо
перед глазами неожиданно появилось вино, ставшее легендой, а потом
оказалось, что оно так же недоступно, как если бы не существовало вообще? Но
простите меня. Вы имеете полное право не продавать свой товар, если не
хотите.
- Имею.
- Но окажите мне одну небольшую любезность. По крайней мере покажите
мне эту бутылку. Я, разумеется, не сомневаюсь в том, что она существует. Но
удовольствие посмотреть на нее, подержать в руках...
Такую небольшую любезность я мог ему оказать. Подвалы компании "Бруле и
Драммонд" находились неподалеку, в нескольких минутах езды от офиса. Потом я
провел его по каменному лабиринту подвала, где ощущалась прохлада
протекающей рядом Сены, и подвел к полкам "Нюи Сент-Оэна", где в стороне от
бутылок более позднего урожая в гордом одиночестве стояла единственная
оставшаяся бутылка разлива 1929 года. Я осторожно снял бутылку и передал де
Марешалю, принявшему ее с глубоким почтением.
Де Марешаль окинул этикетку взглядом знатока, осторожно провел
кончиками пальцев по горлышку бутылки.
- Пробка в хорошем состоянии.
- Ну и что? Это не спасет вино, если ему суждено погибнуть.
- Естественно. Но все же это хороший знак. - Он поднял бутылку,
рассматривая ее на свет. - Осадок вроде бы нормальный. Имейте в виду, мсье
Драммонд, многие знаменитые бургундские вина сохранялись по пятьдесят лет, а
то и больше.
Де Марешаль неохотно вернул мне бутылку. Он так упорно смотрел на нее,
даже когда поставил на полку, что, казалось, был под гипнозом. Мне пришлось
легонько подтолкнуть его, чтобы вывести из транса. Затем я проводил его
наверх, на свет божий.
На улице мы простились.
- Буду держать с вами связь, - сказал он, пожимая мне руку. - Может,
нам удастся пообедать вместе на этой неделе.
- Я сожалею, - сказал я, вовсе не чувствуя сожаления, - но на этой
неделе я улетаю в Нью-Йорк, надо разобра
...Поділитися у соцмережах
