Жанр: Триллер
Рассказы
...дивился.
- Не думаю, чтобы это вообще удивило кого-нибудь, кто знает Силию, - заметил
я, - но мы не можем строить на этом обвинение.
Он бил кулаком по колену и раскачивался из стороны в сторону.
- Что мне делать? - спросил он. - За этим я вас и позвал - скажите, что же мне
делать. Всю свою жизнь я нигде не бывал и ничем не занимался из-за нее. На это
она сейчас и рассчитывает - что я ничего не стану предпринимать и она выйдет
сухой из воды. Затем, через какое-то время, все уляжется, и мы вернемся к тому,
с чего начали!
- Чарли, напрасно вы так себя накручиваете, - сказал я.
Он встал, пристально посмотрел на дверь, затем на меня.
- Но я же могу кое-что сделать, - прошептал он. - Вы догадываетесь?
Он ждал ответа с торжествующим видом человека, который загадал трудную загадку,
заведомо зная, что она поставит собеседника в тупик.
Я поднялся, чтобы видеть его лицо, и медленно покачал головой.
- Нет, - ответил я. - Что бы вы ни придумали, выбросьте это из головы.
- Не пытайтесь сбить меня с толку, - сказал он. - Вы же знаете, можно убить так,
что никто этого не докажет, если ты такая же хитрая бестия, как Силия. Но разве
я не столь же сообразителен и хитер, как она?
Я схватил его за плечи.
- Ради Бога, Чарли, перестаньте так говорить. Он освободился от моих объятий и
нетвердой походкой пошел, держась за стену. Глаза его ярко блестели, рот был
приоткрыт, виднелись зубы.
- Скажите, что же мне делать? - взмолился он. - Все забыть, забыть о том, что
Джесси мертва, что она уже в могиле? Сидеть здесь и ждать, пока Силии надоест
меня бояться и она убьет меня, как и Джесси?
Мои годы и сдержанность изменили мне в этой маленькой перепалке с ним, и я
почувствовал, что мне уже не хватает самообладания и воздуха.
- Вот что я вам скажу, - не выдержал я. - Вы не выходили из дому с тех пор, как
закончилось следствие. Пришло время выйти хотя бы только для того, чтобы
пройтись по улицам и поглядеть вокруг.
- Ну да, и чтобы, завидев меня, все надо мной смеялись?
- Попробуйте, а там видно будет. Эл Шарп сказал, что кое-кто из ваших друзей
придет сегодня вечером к нему в гриль-бар и что он будет рад видеть и вас у
себя. Вот вам мой совет - не знаю, плох он или хорош.
- Ничего в нем хорошего нет, - раздался голос Силии. Дверь была открыта, и она
неподвижно стояла на пороге комнаты и щурилась на свет.
Чарли повернулся к ней, на его щеках заходили желваки.
- Силия, - произнес он, - я же просил тебя никогда не заходить в эту комнату.
Она была невозмутима.
- Я и не захожу в нее. Я просто пришла сказать, что твой обед готов.
Он с угрожающим видом шагнул в ее сторону.
- Ну, ты все слышала, что я сказал, пока стояла под дверью? Или мне еще раз
повторить для тебя?
- Я услышала нечто возмутительное и мерзкое, - тихо проговорила она, -
приглашение выпить и повеселиться в то самое время, когда в доме траур. Мне
кажется, я имею право выразить свое неодобрение.
Он смотрел на нее, не веря своим ушам, и мучительно пытался найти слова.
- Силия, - воскликнул он, - скажи, что ты шутишь! Только самая отъявленная ханжа
на свете или какая-нибудь сумасшедшая могла произнести то, что ты сейчас
сказала, да еще на полном серьезе.
Тут она взорвалась.
- Я сумасшедшая?! - закричала она. - И ты смеешь говорить так о других? Ты,
который заперся в своей комнате, разговариваешь сам с собой, думаешь Бог знает о
чем! - Она вдруг повернулась ко мне. - Вы говорили с ним. Вы должны знать.
Возможно ли, чтобы...
- Он в здравом уме так же, как и вы, Силия, - не спеша произнес я.
- Тогда ему следовало бы знать, что никто не ходит по барам в такой момент. Как
же вы могли предлагать ему это?
Она выпалила в меня этот вопрос с таким злобным торжеством, что я совершенно
потерял над собой контроль.
- Если бы вы не собирались выбросить вещи Джесси, Силия, я бы всерьез задумался
над вашим вопросом!
Это было очень опрометчивое заявление с моей стороны, и я тут же о нем пожалел.
Не успел я и глазом моргнуть, как Чарли промчался мимо меня и так крепко схватил
Силию за руки, что она не могла пошевелиться.
- Ты посмела войти в ее комнату? - закричал он вне себя от ярости и принялся
трясти ее изо всех сил. - Говори!
И, прочитав ответ на ее испуганном лице, он вдруг отпустил ее руки, словно его
что-то обожгло, да так и остался стоять там, ссутулившись и поникнув головой.
Силия протянула к нему руку, в надежде как-то его успокоить.
- Чарли, - захныкала она, - неужели ты не понимаешь? Когда ты видишь вокруг себя
ее вещи, это вызывает у тебя беспокойство. Я только хотела помочь тебе.
- Где ее вещи?
- У лестницы, Чарли. Там все.
Он стал спускаться вниз по лестнице в прихожую, и я почувствовал, что по мере
того, как удалялся звук его неуверенных шагов, мое сердце билось все ровнее и
ровнее. Силия обернулась и посмотрела на меня - в ее глазах была такая дикая
ненависть, что меня охватило отчаянное желание немедленно выбраться из этого
дома. Я взял свои вещи с кровати и направился было к двери, но Силия преградила
мне путь.
- Вот видите, что вы натворили? - хрипло прошептала она. - Теперь мне снова
придется собирать и упаковывать их. Это довольно утомительно для меня, но
придется заняться этим еще раз - и все из-за вас.
- А вот это уж дело ваше, - холодно произнес я.
- Нет, ваше, - сказала она. - Ваше, старый дурак! Ведь это, кажется, вы были
вместе с ней, когда я...
Резким движением я опустил свою трость ей на плечо и почувствовал, как она
содрогнулась.
- Как ваш адвокат, Силия, - произнес я, - советую вам болтать языком только во
сне, когда вы не несете никакой ответственности за то, что говорите.
Она не вымолвила больше ни слова, но я все же позаботился о том, чтобы она на
всякий случай находилась в поле моего зрения до тех пор, пока я снова ни
очутился на улице.
От Борэм-хауза до гриль-бара Эла Шарпа было всего несколько минут ходьбы, и я
довольно быстро преодолел это расстояние, наслаждаясь чистым морозным воздухом,
обжигавшим мое лицо. Эл в одиночестве стоял за стойкой бара и сосредоточенно
протирал стаканы; когда же он меня заметил в дверях, то, радостно приветствуя,
произнес:
- Веселого Рождества, адвокат!
- И вам того же, - ответил я, наблюдая за тем, как он ставит на стойку сулящую
успокоение бутылку и пару стаканов.
- Вы точны, как часы, адвокат, - проговорил Эл, разливая в стаканы что-то
крепкое. - Я как раз вас и поджидал.
Мы выпили друг за друга, и Эл, перегнувшись через стойку бара, доверительно
спросил:
- Прямо оттуда?
- Да, - кивнул я.
- Чарли видели?
- И Силию, - проговорил я.
- Ну, меня этим не удивишь, - сказал Эл. - Я тоже видел ее - она ходит за
покупками мимо меня. Бежит, голова опущена, в черной шали, словно что-то ее
гонит. Мне кажется, она вся в мыслях о том, что произошло.
- Похоже, вы правы, - проговорил я.
- Но Чарли, он же совершенно один. Никогда не видел его здесь вообще. Вы ему
передали, что мне хотелось бы его как-нибудь увидеть?
- Да, передал, - ответил я.
- И что же он?
- А ничего. Силия сказала, что ему не стоит приходить сюда, пока он в трауре.
Эл тихо и выразительно присвистнул и покрутил пальцем у виска.
- Скажите, - произнес он, - вы считаете, что их можно спокойно оставлять вдвоем
в одном доме в таком состоянии? Я хочу сказать, что, судя по тому, как обстоят
дела, и по тому, как себя чувствует Чарли, могут возникнуть новые неприятности.
- Похоже, сегодня вечером так оно и было какое-то время, - сказал я. - Но потом
все улеглось.
- До следующего раза, - заметил Эл.
- Я буду рядом с ними.
Эл взглянул на меня и покачал головой.
- Ничего не меняется в этом доме. Ничегошеньки. Вот почему можно наперед знать
все, что вы скажете. Вот отчего я нисколько не сомневался, что вы будете стоять
вот здесь примерно в это время и говорить со мной об этом.
Я по-прежнему остро ощущал запах тлена, и я знал, что пройдет много дней, прежде
чем он выветрится из моей одежды.
- Это тот день, который я хотел бы вычеркнуть из календаря на много лет
вперед, - заметил я.
- И оставить их один на один со своими проблемами. Так им и надо.
- Они не одни, - произнес я. - С ними Джесси. Она всегда будет с ними, пока дом
и все, что в нем, не исчезнет.
Эл нахмурился.
- Это, конечно же, самое странное событие, которое когда-либо происходило в этом
городе. Дом погружен в темноту, она носится по улицам, словно что-то ее гонит,
он лежит в своей комнате, заточив себя в четырех стенах, вот уже... - когда это
случилось с Джесси, адвокат?
Посмотрев немного в сторону, мимо Эла, я мог видеть в зеркале у него за спиной
отражение своего собственного лица - раскрасневшиеся щеки, тяжелый подбородок,
скептический взгляд.
- Двадцать лет назад, - услышал я свой голос. - Как раз сегодня ровно двадцать
лет.
Стенли ЭЛЛИН
СМЕРТЬ ИДЕАЛИСТКИ
Это был старый большой нож для разделки мяса, приспособленный под инструмент
художника - обрезать холст, натянуть подрамник и для множества других целей. Его
лезвие, наточенное до остроты бритвы, по рукоятку вошло в тело женщины, которая
даже вскрикнуть не успела таким неожиданным и сильным был удар. Она просто
согнулась пополам и упала с маской ужаса на лице и лежала неподвижно, а кровь
текла, образуя лужицу на полу.
Видимо, умерла она почти сразу. Я никогда раньше не видел насильственной смерти,
но мне и без того было ясно, что это внезапное расслабление членов и это
посеревшее, полное ужаса лицо означают смерть.
Итак, полицейским стало ясно с первого взгляда, что орудием убийства был нож.
Поэтому их едва ли можно было осуждать за скептическое отношение к нам. И
заметьте также, что дело происходило в Гринич-Виллидж, в пристанище
эмоциональных и иррациональных людей, что в студии были налицо свидетельства
неограниченного потребления алкоголя, а стены были увешаны картинами, способными
озадачить даже самого бывалого полицейского, - вот вам все основания для того,
чтобы вызвать враждебность должностных лиц.
Единственной картиной, для которой я бы сделал исключение, был большой портрет
обнаженной, написанный на доске из мазонита и висевший почти прямо над
безжизненным телом на полу, - портрет роскошной чувственной обнаженной женщины,
который мог оценить даже полицейский, как оно и случилось.
Они еще не знали, что между этим портретом и телом, лежащим на полу, существует
прямая связь. Моделью для картины была Николь Арно, первая жена Поля Захари -
человека, который ее написал.
Окровавленное тело на полу принадлежало Элизабет Энн Мур, второй жене Поля
Захари. Я знал случаи, когда первая и вторая жена одного человека умудрялись
дружелюбно относиться друг к другу. Но это были редкие исключения из правил.
Случай Николь и Элизабет Энн не был таким исключением. Страшно боясь друг друга,
они, естественно, смертельно друг друга ненавидели. Их беда заключалась в том,
что Поль Захари был таким, каким он был, - талантливым и привлекательным. Любому
мужчине было бы достаточно одного из этих качеств. Но сложите их вместе так, что
получится превосходный художник, обладающий неодолимой притягательной силой для
любой женщины, - вот вам все условия для трагедии.
Полиции предстояло опросить нас пятерых: меня и мою жену Джанет, Сиднея и
Элеонору Голдсмит, владельцев галереи "Голдсмит", и Поля Захари. Пятерых, каждый
из которых мог подозреваться в убийстве. У нас был повод, были средства, и мы
определенно достаточно выпили для того, чтобы быть в подходящем настроении.
Дежурный офицер - лейтенант детективов, - человек с резкими чертами лица и
холодными серыми глазами, рассматривал нас с каким-то мрачным удовлетворением.
На полу лежала мертвая женщина. Рядом лежал нож, убивший ее и все еще
запачканный ее кровью. И было пятеро нас, птиц в клетке, одну из которых очень
скоро наверняка ощиплют и поджарят. Муж жертвы, потрясенный и растерянный, в
испарине и забрызганный кровью, был главным подозреваемым, что намного облегчало
дело. Было уже четыре часа утра. До восхода солнца все наши рассказы будут
выслушаны, и все будет кончено.
Для этого, пояснил лейтенант, первым делом надо изолировать нас друг от друга,
чтобы предотвратить возможный сговор, любой заговор против истины. Была
приглашена стенографистка, чтобы записывать наши показания, но, пока они не
будут продиктованы и подписаны, нам не разрешалось общаться друг с другом. Кроме
того, добавил он, бросив желчный взгляд на разбросанные повсюду пустые бутылки и
стаканы, если перед допросом нам необходимо протрезветь, то он позаботится,
чтобы нас снабдили необходимым количеством черного кофе.
Студия располагалась на верхнем этаже двухэтажной квартиры Поля. Из множества
находившихся там людей, которые снимали у нас отпечатки пальцев, фотографировали
и внимательно все осматривали, двое были выделены, чтобы сопровождать нас на
нижний этаж. Там, в гостиной, они рассадили нас подальше друг от друга, а сами
встали в противоположном конце комнаты, наблюдая за нами, как недоверчивые
надзиратели.
Принесли кофе, дымящийся и очень крепкий, и, раз уж его нам предложили, мы пили
его, и позвякиванье чашечек о блюдца казалось очень громким в мертвой тишине
комнаты. Затем в дверях кухни появился человек в форме и увел Поля.
Мы вчетвером остались сидеть и молча смотреть друг на друга, размышляя о том,
как Поль описывает все, что произошло. В этом объяснении была роль и для меня.
Всего час назад Элизабет Энн стояла здесь, передо мной, живая и здоровая, и
именно я произнес те слова, которые запустили часы, отсчитывающие ее последние
минуты.
Не то чтобы я был виноват в том, что случилось. Элизабет Энн обладала пагубным
свойством. Она была, по ее собственному выражению, старомодной девушкой. Это
выражение может иметь много разных значений, но ни у кого не вызывало сомнений,
что это означало для нее. За свою короткую жизнь она проглотила такое количество
романтической литературы и голливудских кинофильмов, которого бы хватило, чтобы
забить куда более вместительную голову, чем была у нее. После чего она решила,
что люди действительно ведут себя так, как вела бы себя героиня мелодрамы. И
может быть, потому, что, каждый раз смотрясь в зеркало, она видела, какие у нее
золотистые волосы, да какие голубые глаза, да как она хороша, ей легко было
возомнить себя этой вымышленной героиней.
И вот Элизабет Энн играла эту роль, хотя ни она сама, ни время, в которое она
жила, для этого совсем не подходили. Ей следовало задуматься об этом еще до
того, как в нее вонзилось губительное острие ножа, следовало учесть, что времена
меняются, что поэтам больше не нужно царапать свои вирши на пергаменте, а
художникам - мазать красками по холсту. Времена меняются, и играть свою
маленькую роль так, как будто все остается по-прежнему, становится опасным.
Сидней Голдсмит, находившийся в противоположном конце комнаты, посмотрел на
часы, и я тоже невольно взглянул на свои. Прошло только пять минут с тех пор,
как Поль удалился с полицейскими для допроса.
Сколько еще времени это займет? Рано или поздно подойдет и моя очередь, и я
чувствовал, что при одной мысли об этом у меня захватывает дух.
С верхнего этажа слышались быстрые шаги тяжело ступающих ног; на темной улице в
одной из стоящих там полицейских машин пронзительно верещало что-то
невразумительное. Позже, я знал, появятся газетчики и фотографы, жаждущие зеваки
и любопытные друзья. После этого жизнь каждого из нас изменится и пойдет подругому
- как будто Элизабет Энн обладала даром управлять нами даже из могилы.
Сможет ли мой рассказ заинтересовать полицейского? Не думаю. И все же если бы
мне пришлось рассказывать всю историю по-своему, то все, что я уже рассказал,
было бы лишь частью ее - возможно, заключительным аккордом. Что же касается
начала, то начинать надо с того самого дня, когда я впервые повстречал Поля
Захари.
Мы встретились в прохладный и влажный парижский день двенадцать лет назад в кафе
"Мишлетт" - на углу рю Суфле рядом с Университетом, где собирались студенты,
изучающие искусство, в основном тоскующие по дому американцы. Возможно, потому,
что мы были такие разные, мы с Полем сразу друг другу понравились. Он был
высоким, красивым, добродушным парнем из Северной Каролины, с мягкой
неторопливой речью - из тех, кто, как я подозревал, скорее даст отрезать себе
язык, чем скажет тебе что-то плохое, даже если это и уместно. Я понял это,
наблюдая за ним, когда он был раздражен. Он обладал таким характером, что его
было трудно вывести из себя, но уж если его разозлят, то в порыве гнева он
начинал громить все вокруг, переворачивая столы, вдребезги разбивая о стены
посуду, но никогда не оскорблял словом.
Что касается меня, то я был маленьким и агрессивным - истинным жителем Нью-Йорка
с типичным, как я думаю, для жителя Нью-Йорка острым языком и ранимостью. Поля
это также интриговало, как меня - его деревенские манеры.. Но что еще важнее, мы
честно восхищались талантом друг друга, а это не так уж часто встречается у
художников. Создание картин - это, конечно, искусство, но это еще и суровая
конкуренция среди тех, кто занимается этим. Существует так много покровителей и
приятелей, готовых поддержать художника, так много галерей для его работ, но,
пока он не завоевал прочной репутации, он соперник любого другого художника, не
исключая давно ушедших из жизни старых мастеров.
Наше знакомство в "Мишлетт" вскоре привело к тому, что мы поселились вдвоем в
комбинированной комнате-студии на рю Распай, поскольку делить комнату было очень
популярным среди студентов с небольшими средствами. Но одно Поль не собирался со
мной делить ни за какие коврижки - это Николь.
Он познакомился с ней в универмаге "Прантан" на бульваре Осман, где она работала
продавщицей. Как ее описать? Я думаю, лучше всего будет сказать, что она была
истинной парижанкой. А каждой парижской женщине, из тех, что я знал, было
присуще особое качество. Красивая или простушка, она всегда полна жизни, всегда
подвижна. К тому же она еще и упряма, но ей всегда удается внушить мужчине, что
это именно он делает ее такой.
И всю эту жизнерадостность, всю свою душу, всю нежность Николь с упорной
самоотверженностью отдавала Полю. И не только это, а кое-что еще. Она
разбиралась в искусстве и не боялась высказывать свое мнение о нем. Каждый
художник, который честно ест свой хлеб, должен обладать фанатичной
самоуверенностью. Но под этой уверенностью всегда кроется частичка сомнения,
неверия в собственные силы, которая только и ждет случая, чтобы, подобно раковой
опухоли, разрастись и уничтожить его.
Почему мои картины не продаются, удивляется он. Может быть, я выбрал
неправильный путь. Может быть, лучше было бы следовать моде. И вот тогда он
пропал: от чувства вины, если его картины распродаются, и от отчаяния - если
нет.
И именно Николь, взяв на себя роль совести Поля, закрывала путь к отступлению от
того, что он задумал. Каждый раз, когда он в отчаянии вскидывал руки, не зная,
как быть дальше, между ними происходила страшная ссора, в которой всегда
побеждала она, потому что, я думаю, он хотел, чтобы она побеждала, чтобы
постоянные подтверждения ее веры в него не давали ему сбиться с избранного пути.
Как подобает примерной девушке из буржуазной семьи, Николь жила с папой и мамой,
а поскольку они недоверчиво относились к этим молодым оборванцам - художникамамериканцам,
- то, когда Поль вошел в ее жизнь, ей пришлось нелегко. Но она
упорно стояла на своем, и наконец в мэрии Восемнадцатого округа состоялась
регистрация брака, за которой последовал банкет, где папа и мама, поглощая
угощение, громко обсуждали безрадостные перспективы своей дочери. В тот же
вечер, без денег, но с перспективой работы в Нью-Йорке, я попрощался с
молодоженами в аэропорту Орли и отправился домой в Америку. В качестве
свадебного подарка - единственного, который я мог себе позволить, - я оставил им
свою часть комнаты на рю Распай, где мы обитали с Полем.
После этого я не видел их два года, но все это время мы регулярно
переписывались. От них писала Николь, и, несмотря на свой школьный английский,
ей удавалось выразить в этих письмах все свое обаяние и весь свой ум. Она все
еще работала в универмаге и рассказывала много удивительных историй о
посетителях. Еще она писала о своей семье и о старых университетских друзьях. Но
ничего о Поле. Только отдельные фразы о том, как она счастлива с ним, как ее
беспокоит то, что он так много работает, и о том, что, несомненно, его очень
скоро признают великим художником. Конечно же, о Боге не пишут. Он существует,
чтобы ему поклоняться, вот и все.
Затем следовали важные новости о миссис Голдсмит, занимавшие шесть страниц,
исписанных размашистым почерком. Николь как-то разговорилась с этой американкой
в магазине. Разговор зашел о Поле - так как в любом разговоре Николь всегда
быстро переходила к этой теме, - и оказалось, что эта женщина и ее муж недавно
открыли картинную галерею в Нью-Йорке и искали работы молодых художников.
Естественно, она познакомила их с Полем, показала им его картины, которые им
очень понравились. Когда они поедут в Нью-Йорк, то повезут с собой несколько его
вещей. И сразу по приезде они позвонят мне.
Так я познакомился с Сидом и Элеонорой Голдсмит и получил признание. Я тогда
смог показать им лишь несколько картин, гак как в то время я занимался дизайном
для агентства на Мэдисон-авеню, но то, что я показал, им понравилось.
Голдсмиты были не новички в этом деле. Много лет они работали в галерее в центре
города, а теперь скопили достаточно денег, чтобы открыть собственное дело.
Учитывая их обширные знакомства среди коллекционеров, у них имелись преимущества
перед многими, но им нужны были новые интересные работы, чтобы представить их
для продажи. Мы с Полем оказались не первым их открытием, но на протяжении
нескольких лет самым важным. Иногда я задумываюсь о том, что стало бы со мной,
если бы Николь и Элеонора не встретились тогда в магазине, и эти мысли не из
приятных.
Получилось, что вскоре после знакомства с Голдсмитами я впервые удачно продал
несколько картин и ушел из агентства, чтобы снова заняться исключительно
живописью. А еще я женился на одной из самых хорошеньких секретарш агентства.
Очень скоро после того, как я встретил в конторе Джанет, меня стали посещать
видения, как где-то в далеком будущем мы обмениваемся обручальными кольцами.
Когда я ей об этом сказал, объяснив, что нам придется подождать, потому что я не
могу позволить, чтобы моя жена работала, помогая мне платить за квартиру, она
улыбнулась улыбкой Моны Лизы, и, к моему удивлению, сразу же после этого я
оказался женат.
Так что, когда Поль и Николь дождливым вечером прибыли в аэропорт Кеннеди, мы
встречали их вчетвером. Их появление в Нью-Йорке не было неожиданностью. Николь
написала мне о такой возможности в одном из своих писем, стараясь, чтобы это
звучало как можно непринужденнее, хотя это ей и не очень удалось, а потом и Поль
написал Голдсмитам, жалуясь, что ему страшно надоело жить за границей, и
спрашивая, не могут ли они найти для него какую-нибудь работу, например
преподавателя живописи. Это не будет для него труднее, чем пытаться прожить на
те деньги, что Николь зарабатывает в магазине, и на то, что он получил за свои
немногие проданные работы.
Оказалось, что на учителей живописи спроса нет, зато в шикарных магазинах на
Пятой авеню есть большой спрос на продавщиц - как раз таких, как Николь. Так
что, уйдя из "Прантан", она устроилась на работу в один из самых фешенебельных
из них, а Поль продолжал по восемь часов в день простаивать у мольберта. Я нашел
им дешевую квартиру в доме без лифта в Гринич-Виллидж, где жили мы с Джанет, и,
так же как и мы, одну из комнат они оборудовали под студию Поля.
Служа искусству, человек работает усерднее, чем для достижения любой другой
цели. В то время это можно было сказать обо мне, но еще в большей степени это
относилось к Полю. Именно потому, что пришло наше время, и еще потому, что
Голдсмиты были для нас скорее ангелами-хранителями, чем деловыми партнерами, мы
и добились успеха.
Существует резкая граница между просто художником и художником, имеющим успех. В
первом случае это только тяжелая работа. Во втором это та же тяжелая работа плюс
коллекционеры, посещающие ваши выставки, рецензии в прессе, участие в воскресных
телешоу. А еще - это деньги, все больше и больше денег, и вы можете потрогать их
руками, чтобы убедиться, что они настоящие. Это резкая граница. И бывает, что,
переступив эту границу, человек сильно меняется. До того самого времени, как мы
с Полем ее переступили, он с фанатичной преданностью был погружен в свою работу.
И он постоянно опирался на Николь, которая его поддерживала и вдохновляла, и был
благодарен ей за деньги, которые она раз в неделю приносила домой, за ее работу
по хозяйству, за роль жены, матери и любовницы, которую она так преданно
исполняла. А еще она была для него подходящей моделью, и то, что Николь после
тяжелого рабочего дня в магазине до поздней ночи позировала Полю, до тех пор,
пока не свалится от усталости, приводило в ярость Джанет.
Однако сама Николь редко жаловалась, всякий раз лишь посмеиваясь над собой. Она
часто говорила, что иметь в качестве соперницы Искусство не так уж и плохо для
жены. Бывают куда более опасные соперницы - бессовестные двуногие особы, которые
охотятся за красивыми мужчинами.
Было ли это предчувствием? Или лишь выражением страха, обычного для женщины,
когда ее молодость уходит, особенно если муж увез ее так далеко от дома, от
семьи, и потому она еще больше зависит от него? Но чем бы это ни было, когда с
успехом Поля многое переменилось, стало ясно, что слова ее были пророческими.
Поначалу перемены были незначительными. Николь оставила работу, что уже давно
сделала Джанет, чтобы полностью заняться хозяйством. Поль снял двухэтажную
квартиру на улице, идущей от Шеридан-сквер. Перед домом стояла шикарная новая
машина. Каждый уикенд в доме бывали вечеринки с хорошей и обильной выпив
...Поділитися у соцмережах
