Жанр: Триллер
Рассказы
...жаса.
Полотно было побольше, чем всегда приносил О'Тул, и не его обычный
пейзаж. На этот раз это была обнаженная натура. Все пышные выпуклости
созревшего женского тела были выписаны на картине во всех деталях, не
оставляя места воображению. И, глядя на Фатиму, стоявшую рядом в предельно
открытой кофточке и узкой юбке, потрясенной мадам не приходилось
сомневаться, с кого была написана картина. Правда, тело было не такое
смуглое, как у Фатимы, оно имело несколько неестественный бело-розовый
оттенок, но, несмотря на это, было ясно, что на полотне со всеми
подробностями была изображена Фатима.
Но самый ужас был впереди. Да, на картине, начиная от шеи и до пяток,
была Фатима. Но от шеи вверх - о мерзость из мерзостей! - была сама мадам
Лагрю. Художник выписал ее фотографически точно: с холста на мадам
пристально смотрело стеклянными глазами ее собственное суровое лицо,
увенчанное перевернутым вверх дном черным цветочным горшком, из-под которого
в разные стороны торчали посеревшие от пыли цветы.
- Мастерская вещь, а? - сладким голосом пропела Фатима.
Из горла мадам вырвался какой-то странный звук. Затем она вновь обрела
голос:
- Какое безобразие! Это оскорбление! Она поднялась со стула, готовая
разорвать в клочья издевательскую картину, как вдруг навстречу ей злобно
блеснул маленький кривой нож. Мадам поспешно опустилась на место.
- Вот так-то лучше, - невозмутимо заметила Фатима. - Попробуй только
пальцем коснись картины, пока не купишь ее, ты, старая кобыла, и
распрощаешься с носом.
- Я?!! Куплю? - Мадам не поверила своим ушам. - Вы что же, всерьез
считаете, что я могу купить такую непристойность?
- Еще как купишь. А если не купишь, Флорель возьмет ее на комиссию и с
удовольствием выставит ее у себя на витрине, и ее увидит весь Монмартр. А
потом и весь Париж. И все эти надутые янки, которым ты продаешь свой товар,
тоже ее увидят. Все смогут полюбоваться, кровопийца проклятая, потому что я
скажу Флорелю, чтобы он ни за какие деньги не продавал ее хотя бы год. Ему
от этого только лучше будет - такая реклама, у него сразу все раскупят.
Подумай как следует. Хорошенько подумай. Я не тороплюсь.
Мадам долго размышляла.
- Это шантаж, - выговорила она наконец, и в голосе ее послышалась
горькая покорность судьбе. - Да, обычный шантаж. Вымогательство, и больше
ничего.
- О, в точку попала, - развеселилась Фатима.
- А если я приму ваши условия, - осторожно осведомилась мадам, - я
смогу распоряжаться этой гадостью по своему усмотрению?
- Делай с ней, что хочешь. Если, конечно, дашь за нее столько, сколько
она стоит.
- Сколько же?
Фатима сунула руку в карман, вытащила сложенный листок бумаги и
издевательски помахала им перед носом мадам, но так, чтобы та не могла до
него дотянуться.
- Здесь все написано, старушенция. Соглашайся, и картина твоя. Но имей
в виду: предложишь на один франк меньше, и все будет кончено. Другого шанса
не будет. В этой игре тебе разрешается ходить один раз. Сэкономишь на одном
франке, и картина пойдет прямиком к Флорелю.
- Это что за разговор? - разозлилась мадам. - Игра, видите ли. Я
собираюсь говорить о деле с этой дрянью, а она мне тут толкует об игре.
- Ах ты, гадина такая, - вконец вышла из себя Фатима, - убийца
беззащитных художников, думаешь, никто не знает про твои делишки? A vous la
balle, а? Будьте любезны, мсье живописец, выройте себе могилу и закопайтесь.
Разве не так? Ну а теперь твой черед узнать на своей шкуре, каково это.
Мадам развела руками, взывая к снисхождению.
- Но откуда же я знаю, на сколько вы собираетесь меня ограбить? Как я
вообще могу угадать, сколько стоит откупиться от вас?
- Это правда, - согласилась Фатима. - Что ж, у меня доброе сердце, так
и быть, намекну слегка. Мы с приятелем уезжаем в Алжир, в Бужи. На дорогу
нам нужно немножко денег, а кроме того, не можем же мы ехать оборванцами,
поэтому нам надо купить одежду, а к ней чемодан, чтобы сложить ее туда. А
когда мы туда приедем, мы купим маленький домик...
- Домик! - Лицо мадам стало совершенно белым.
- Да, маленький домик. Скромный, но с электричеством. И еще нам нужен
мотоцикл - нам же придется много ездить.
Мадам Лагрю, заломив руки у пышной груди, раскачивалась из стороны в
сторону. Время от времени она поднимала глаза на мольберт и тут же поспешно
опускала их.
- Боже мой, Боже мой, - взывала она с подвываниями в голосе, - чем я
заслужила такое обращение?
- Да, вот еще что, - безжалостно продолжала Фатима, - немножко pour
boire[*На чай (франц.)], чуть-чуть деньжат, чтобы мы, как все приличные
люди, могли открыть счет в банке. Вот и все, что мне нужно для счастливого
будущего, мамаша. У тебя есть голова на плечах, так что сама все сосчитаешь.
- Она еще раз помахала листком бумаги. - Но смотри, считай как следует.
Запомни: у тебя только один шанс, не промахнись.
Несмотря на всю ярость и отчаяние, мадам принялась лихорадочно считать.
Деньги на дорогу до Алжира, так, триста франков, нет, четыреста. Нет, пусть
будет пятьсот, лучше не рисковать. Еще пятьсот, не меньше, на покупку одежды
для двух оборванцев. Положим еще сто на чемодан. На дом, пусть даже глиняную
хижину, но с электричеством! Из груди мадам исторгся громкий стон. Сколько
же, черт возьми, это будет стоить? Может быть, семь или восемь тысяч? Да еще
эта дрянь хочет pour boire и мотоцикл. Конечно, нет смысла высчитывать все
до франка. Самое лучшее, округлить до десяти тысяч.
Десять тысяч франков! Ледяной вихрь, кружась и завывая, ударил в лицо
мадам Лагрю, и она чувствовала, как погружается в снежную пучину
безысходного горя.
- Ну так что же? - пытала ее Фатима. - A vous la balle, Madame.
- Я обращусь к властям, - прохрипела мадам Лагрю. - Придет полиция и
уничтожит эту гадость.
- Не расходись, жадюга. Это произведение искусства, и тебе, как и мне,
прекрасно известно, что произведения искусства не уничтожают только потому,
что они кому-то пришлись не по вкусу. Ладно, хватит заниматься чепухой.
Сколько ты предлагаешь?
Мадам не отводила глаз от листка бумаги в руке своей мучительницы. Хотя
бы мельком увидеть, что там написано!
- Десять тысяч, - выдохнула она.
На лице Фатимы появилось выражение крайнего презрения, губы ее
скривились, и мадам с ужасом поняла, что ошиблась, подсчитала все слишком в
обрез. Перед ее глазами возникли толпы зевак, собравшихся перед витриной
Флореля, с восторгом глазеющих на непристойную картину. Она представила, как
они собираются возле ее галереи, плотоядно ухмыляясь и подзуживая друг
друга, в надежде насладиться ее позором. Она никогда не сможет выйти из
дому. Ее ждет крах через месяц, через неделю...
- Стойте! - умоляла она. - Я хотела сказать: пятнадцать тысяч! Ну
конечно же, пятнадцать. Я сама не понимаю, как это случилось, это ошибка,
сорвалось с языка!
- Ты сказала - десять.
- Клянусь, это ошибка! Возьмите пятнадцать. Я настаиваю, чтобы вы их
взяли.
Фатима бросила взгляд на цифры на ее листке. Закусив губу, она
взвешивала все в уме.
- Ладно, пожалею тебя, так уж и быть. Но деньги мне нужны прямо сейчас.
- У меня здесь нет столько денег. Я пошлю за ними в банк.
- А кроме того, мне нужна бумага, чтобы все было сделано по форме.
- Ну конечно, обязательно. Я все составлю, пока мы ждем.
Бледная застенчивая помощница, вероятно, бежала со скоростью зайца,
спасающегося от лисицы. Она вернулась почти мгновенно, держа в руках пухлый
конверт, набитый банкнотами, и через полуоткрытую дверь конторы отдала его
мадам Лагрю. Вручая деньги, мадам плакала.
- Здесь плоды всех моих трудов! - восклицала она. - Грабительница, вы
высосали всю мою кровь.
- Лжешь, у тебя еще остался миллион, который ты выжала из твоих
несчастных художников, - возразила Фатима, - ну ничего, по крайней мере хоть
один из них получит то, что ему причитается.
Уходя, она скомкала листок и небрежно швырнула его на пол.
- До самолета можешь не провожать, - сказала она на прощанье. -
Оставайся здесь и любуйся картиной.
Только после того, как дверь конторы захлопнулась, мадам метнулась к
комочку бумаги, брошенному Фатимой, и трясущимися пальцами развернула его.
Глаза ее вылезли из орбит, когда она прочитала цифру, накарябанную крупным
детским почерком на крошечном обрывке.
Двадцать франков!
Мадам Лагрю в бешенстве заколотила кулаками по столу, дикие вопли
исторгались из ее груди, и так продолжалось до тех пор, пока холодная вода,
выплеснутая ей в лицо насмерть перепуганной помощницей, не привела ее в
чувство.
Стенли ЭЛЛИН
ДВЕНАДЦАТАЯ СТАТУЯ
В один прекрасный летний вечер из дверей своего офиса в окрестностях
бессмертного города Рима вышел американский продюсер Александр Файл - и
бесследно исчез с лика Земли, словно сам дьявол утащил его в преисподнюю.
Но итальянская полиция не склонна приписывать таинственные исчезновения
американских граждан козням нечистого и ищет улики в иных сферах. В тот момент,
когда Файл захлопнул за собой дверь и, как оказалось впоследствии, ступил прямо
в небытие, в его офисе оставалось четыре человека. Одним из них был Мел Гордон.
Поэтому, обнаружив в своем почтовом ящике в отеле повестку с вежливым
приглашением "явиться в Полицейское управление к комиссару Одоардо Уччи в связи
с расследованием дела Файла", Мел не удивился.
За завтраком он показал повестку жене.
- Скажи пожалуйста, сам комиссар, - мрачно произнесла Бетти, пробежав глазами
текст. - Что ты ему скажешь?
- По-моему, лучший способ поведения в такой ситуации - отвечать на все вопросы
просто "да" и "нет", а свои личные соображения оставить при себе. - Мела
затошнило от одного вида стоявшей перед ним чашки кофе с булочкой. - Тебе
придется подвезти меня. Вряд ли я смогу вести машину в таком состоянии, с этим
сумасшедшим движением.
При виде кабинета комиссара Уччи самочувствие Мела нисколько не улучшилось.
Комната была мрачной и производила гнетущее впечатление, словно операционная в
захудалой больнице; стены от пола до самого потолка облицованы грязными белыми
плитками, а в углу, над сплетением паровых и водопроводных труб, торчала
раковина с краном, из которого медленно, по капле, сочилась вода.
Комиссар как нельзя лучше вписывался в обстановку. Лысый толстяк с сонными
глазами, одетый в помятый мундир со сбившимся набок галстуком, он задавал
вопросы на правильном английском языке и старательно записывал ответы
карандашом, на котором явственно виднелись следы зубов. Сублимация, подумал Мел.
Он лишен возможности грызть посетителей, поэтому грызет карандаш. Но пусть эти
сонные глаза не обманывают тебя, парень. За ними может скрываться проницательный
ум.
Итак, строго придерживайся фактов и сведи до минимума невинную маленькую ложь.
- Синьор Файл был исключительно кинопродюсером? Он не имел других деловых
интересов?
- Совершенно верно, комиссар.
Действительно, так оно и было. Пусть Файл снимал на скорую руку, самую дешевую
халтуру вроде "Гладиатора и рабыни" и прочую пошлятину, тем не менее он
оставался кинопродюсером. Другие интересы деловыми назвать никак нельзя; они
были сосредоточены на свежих, едва распустившихся девицах, не вполне созревших
нимфах, еще более соблазнительных для него именно из-за своей незрелости. Ах,
как он обожал их, со всем пылом задыхающегося, выкатившего глаза подростка.
Можно сказать, что он любил их почти так же сильно, как деньги.
- Кроме вас и вашей жены, синьор Гордон, еще двое видели в последний раз
пропавшего синьора. Один из них, Сайрус Голдсмит, был режиссером картины,
которую вы снимали, не так ли?
- Совершенно верно, комиссар.
Сай Голдсмит. Еще один тяжелый случай. Он начал свою карьеру каскадером в
ковбойских фильмах, стал директором группы у Де Милля одним из тех парней,
которые руководят съемками состязаний на колесницах и кавалерийских атак для
маэстро. К тому времени, как он стал режиссером и начал снимать всякую дешевку,
его организм уже усвоил слишком много демиллевских штук, что отнюдь не пошло ему
на пользу.
Все дело в том, что картины Де Милля, что там о них ни говори, как зрелище
поставлены безупречно. В каждой из них видно стремление к техническому
совершенству, любая деталь отделана мастерски. А ленты, которые приходилось
снимать Сайрусу, надо было пускать в прокат быстро и по дешевке. Он и снимал их
быстро и дешево, но каждый раз, делая это, подвергал жестоким испытаниям свою
чрезмерно развитую совесть, изменяя всем стандартам тщательной, любовной работы
над картиной, которые укоренились в его сознании. Специалисты в области
психологии описали бы эту ситуацию так: человек, стремящийся к совершенству, но
вынужденный работать небрежно, подобен страдающему клаустрофобией, который
застрял в лифте между этажами. Приятная перспектива застрять так до конца
жизни!..
Вот что произошло с Сайрусом, вот почему он начал прикладываться к бутылке все
чаще и чаще, пока не приобрел славу опустившегося неудачника, так что наконец
единственным продюсером, который давал ему работу, стал старый добрый Александр
Файл, изо всех сил старающийся сэкономить на съемках своих ужасных грошовых
лент. Может, нашлись бы и другие, готовые столь же милостиво отнестись к
Сайрусу, но прискорбная истина заключалась в том, что синьор Файл был
единственным известным Мелу продюсером, который со временем научился
поддерживать Сайруса в относительно трезвом состоянии в течение нескольких
недель подряд, чтобы вытянуть из него готовый фильм. Было не очень-то приятно
наблюдать, какими методами он добивается этого, разве что вам нравится смотреть,
как садист-дрессировщик заставляет престарелого льва проделывать свои трюки.
Такие, как Файл, умеют превращать слова в орудие пытки.
Так как Файл был плюгав и тощ, а Сай высок и мускулист, ему, конечно, доставляло
извращенное удовольствие издеваться над беспомощно смотревшей на него сверху
вниз несчастной жертвой. Это могло играть не меньшую роль в том, что он поручал
Сайрусу съемку одного фильма за другим, чем тот бесспорный факт, что Сай всегда
выжимал все возможное из дрянного сценария и выдавал сносный фильм за самую
низкую цену.
- Относительно этого Сайруса Голдсмита, синьор Гордон...
- Да?
- Он был в плохих отношениях с пропавшим синьором?
- В общем-то, нет...
Комиссар Уччи провел по носу коротким, словно обрубленным, указательным пальцем.
Примерно каждые пять секунд в раковину звучно падала капля воды. С каким
многозначительным видом он трет себе нос.
Или нос у комиссара просто чешется?
- А другой синьор, который был с вами тогда, этот Генри Мак-Аарон. В чем
заключались его обязанности?
- Он руководил операторской группой в этой картине. Вернее, руководит. Мы хотим
закончить картину.
- Даже без синьора Файла?
- Да.
- Ах, вот как. А эти Мак-Аарон и Голдсмит долго работали вместе, не так ли?
- Да.
Очень, очень долго, комиссар. Если быть точным, со времен Де Милля, когда Сай
впервые дал Мак-Аарону возможность взять в руки камеру. С тех пор они
неразлучны. Между прочим, Генри чертовски талантливый оператор. Он мог бы с
таким же успехом работать на себя, если бы не считал делом всей жизни таскаться
всюду за своим любимым Саем и нянчиться с ним во время запоев последнего.
- А вы сами, синьор Гордон, - автор сценария для синьора Файла?
- Да.
Да, потому что нет смысла объяснять этому полицейскому с лицом цвета сырого
теста разницу между автором сценария и тем, кто потом обрабатывает этот
сценарий. Если уж говорить об этом, то невозможно определить, кто истинный автор
любого сценария - человек, написавший никуда не годный оригинал, или терпеливый
страдалец профессионал, который должен превратить в сияющую вершину маленький
кротовый холмик, созданный воображением неумелого автора?
Комиссар Уччи снова медленно и задумчиво потер нос.
- Когда все вы в тот вечер находились с синьором Файлом в его офисе, между вами
не произошел какой-нибудь спор? Острый конфликт?
- Нет.
- Так. Тогда возможно ли, что сразу после своего ухода он имел спор с кем-нибудь
другим, работавшим над картиной?
- Ну, что касается этого, комиссар...
Час спустя Мел наконец вырвался наружу, на омытый благословенным солнечным
светом дворик, где в "фиате", взятом напрокат, ждала его Бетти.
- Быстрее жми в горы, - сказал он, забираясь на заднее сиденье. За нами погоня!
- Очень остроумно. Ну как там?
- Думаю, все в порядке. - С него градом лил пот; зажигая сигарету, он заметил,
что дрожат руки и он не может унять дрожь. - Он был не очень-то любезен.
Ловко маневрируя, Бетти прорвалась сквозь поток машин к въезду на мост через
Тибр. Когда они очутились на другом берегу, она произнесла:
- Знаешь, я вполне могу представить, что чувствует полиция, от этого же можно
свихнуться! Человек не может просто взять и исчезнуть, как наш Алекс. Просто не
может. Мел. Так не бывает.
- Конечно, не бывает. И все-таки он исчез.
- Но куда он делся? Где он? Что с ним случилось?
- Не знаю. Это чистая правда, детка. Можешь поверить каждому слову.
- Я верю. - Бетти вздохнула. - Господи, и зачем только Алекс послал тебе этот
сценарий...
Конечно, все началось с того, что Файл отправил авиапочтой из Рима в ЛосАнджелес
сценарий. Это было полной неожиданностью, потому что несколько лет
назад Мел твердо решил навсегда порвать с Файлом и заявил ему об этом тут же, во
время съемок. А Файл не обратил на его слова никакого внимания, давая понять,
что он не принимает это всерьез.
Решение послать ко всем чертям Файла и работу, которую он подкидывал время от
времени, не было простой бравадой. Телесериал, который пестовал Мел, окреп и
набрался сил, как показал последний рейтинг. Имея в своем активе столь
популярный сериал, он мог надеяться на спокойное, обеспеченное будущее. Его
ожидания оправдались. Фильм шел с успехом, а когда решено было больше серий не
снимать, телевидение стало платить за повторный показ, и, значит, у Мела не было
необходимости снова начать работать на Файла или даже помышлять о сотрудничестве
с ним.
А теперь он вдруг опять понадобился Файлу, хотя трудно было понять почему - ведь
совершенно очевидно, что Мел Гордон, получающий солидные гонорары, будет стоить
дороже, чем прежний Мел Гордон, который брал, сколько дают. В конце концов они с
Файлом пришли к компромиссу, от которого, как обычно, выиграл Файл. Хуже всего,
что он знал слабость Мела, его пристрастие к возне с никуда не годными
сценариями и понимал, что если Мел хотя бы пролистает невероятно слабый сценарий
"Император страсти", то, привлеченный именно его слабостью, попадет на крючок, а
если уж попадет на крючок, то его без особых трудов можно будет запрячь в
работу.
Так оно и вышло. Голливудский юрисконсульт Файла, местная знаменитость, открыто
презирающий Файла и поэтому, как это часто бывает, единственный человек в мире,
которому Файл доверял, подготовил контракт, и, прежде чем на документе высохли
чернила, Мел в сопровождении жены со сценарием "Императора страсти" под мышкой
отправился в путь на встречу с Файлом.
Встреча состоялась в уличном кафе на виа Венето; вокруг за столиками под лучами
июньского солнца, изящно демонстрируя свое утомление жизнью, собрались
феллиниевские типажи и туристы, неизящно глазеющие на оных.
Кроме Мела и Бетти за их столиком было четверо. Сам Файл, такой же щуплый,
бледный и остролицый, как всегда; когда Мел видел его в последний раз, в его
волосах только пробивалась седина, теперь они совсем побелели; Сай Голдсмит,
иссохший и угловатый, глаза с похмелья мутные; угрюмый Мак-Аарон, вечно
прищуренный, словно постоянно выбирал самый выигрышный ракурс для съемки; а
также полностью завладевшая вниманием туристов крупная, грудастая Ванда
Перикола, вульгарный вариант Софи Лорен, - как оказалось, она получила главную
роль в фильме.
Шестеро за столиком. Четыре кампари, двойное виски для Сайруса и чашка чаю для
Файла. Проведя большую часть жизни за границей. Файл тем не менее не признавал
иностранных блюд и напитков.
Встреча была короткой и деловой. Файл с явным нетерпением уделил минимум времени
на формальности - достаточно, по его мнению, для того, чтобы возобновить старое
знакомство и представить Ванду, которая знала английский ровно настолько, чтобы
сказать "хелло", затем неожиданно обратился к Мелу:
- Что ты успел сделать со сценарием?
- Со сценарием? Алекс, мы приехали только сегодня утром.
- Какое это имеет значение? Раньше стоило тебе лишь поглядеть на сценарий, и ты
уже извергал идеи. Стало быть, роскошная жизнь за счет этого идиотского сериала
по ящику погубила такой блестящий талант?
В свое время, когда оплата счетов за квартиру и продукты и покупка машины
зависела от интонаций Файла, Мел был кроток, как ягненок. Но теперь, ободренный
мыслью о гонорарах, текущих из телевизионного рога изобилия, Мел бывал храбрым,
как лев.
- Знаешь что, Алекс, - произнес он, - если мой блестящий талант погиб, ты
оказался в очень трудном положении, потому что сценарий просто ужасен.
- Ну уж! В него просто нужно внести пару поправок.
- Нужно написать совершенно новый сценарий, чтобы придать хоть какой-нибудь
смысл этой бессвязной болтовне. Когда я прочел этот бред, то сразу же принялся
за поиски жизнеописания Тиберия в исторических сочинениях...
- Что ж, чувствительно благодарен за это.
- И я точно знаю, как создать образ человека, которого сводят с ума власть,
подозрительность и сластолюбие, пока он окончательно не теряет рассудок и не
забивается в этот дворец на Капри, где каждый день устраивают оргии. И ключевая
сцена будет там, где он окончательно сходит с катушек.
- Ну и что? Все это есть в сценарии, разве не так?
- Сейчас все это сделано совершенно неверно, банально. Если он будет бесноваться
и грызть ковер, фильм превратится в дешевый балаган.
Но представим, что никто вокруг не замечает, что Тиберий сошел с ума.., и если
только до зрителей дойдет...
- Ну? - Файл, стараясь казаться безучастным, был, однако, заинтригован. - А как
это показать?
- А вот как. В портике у спальни Тиберия в его дворце мы поставим несколько
мраморных статуй в натуральную величину. Скажем, полдюжины для ровного счета,
шесть статуй. Изображения великих граждан Рима, как там у них было принято. И мы
будем постоянно подчеркивать, как он почитает эти мраморные изваяния, например,
всякий раз проходя мимо них, он гордо расправляет плечи. А потом настает
решительный момент, когда он уже окончательно свихнулся.
Как мы ставим эту сцену? Выходим из спальни вместе с ним, камера движется мимо
статуй, мы смотрим на них его глазами - и то, что мы видим, это его безумие,
запечатленное на мраморных лицах! Понятно, Алекс? Лица этих статуй, на которые
смотрит Тиберий, теперь уродливо и страшно искажены, это отражение безумия,
полностью овладевшего Тиберием. Вот и все. Несколько метров пленки, и цель
достигнута.
- Цель достигнута, - повторил Сай Голдсмит. Осторожно, чтобы не закружилась
голова, он повернулся к Мак-Аарону. - А ты что скажешь.
Мак?
Мак-Аарон проворчал "Сойдет", что для него было не только достаточно длинной
речью, но и знаком наивысшего одобрения.
- Сойдет? - с беспокойством произнесла Ванда. - Che succede? "Что происходит?
(итал.)" Как понял полный сочувствия Мел, она жаждала слышать свое имя из уст
людей, от которых зависела ее судьба; совершенно естественно, что она выглядела
разочарованной, после того как Бетти объяснила ей по-итальянски в его санфранцисском
варианте, о чем идет речь.
Но главное - реакция Файла, и Мел напряженно ждал.
- Статуи... - сказал наконец тот с явным неудовольствием.
- Двенадцать статуй, Алекс, - решительно сказал Мел. - Шесть нормальных и шесть
психов. Шесть - до, и шесть - после. Это ключевая, центральная сцена. Не экономь
на ней.
- Ты знаешь, сколько такая работа может стоить? Посмотри на наш бюджет...
- Да пошлите вы к черту бюджет, - возразил Сай. - Эта сцена может изменить весь
фильм, Алекс. Так, как я ее вижу...
- Ты? - Файл повернулся к нему, открыв рот, словно пораженный его
вмешательством. Голос был таким пронзительным, что заглушал шум машин,
проносящихся за его спиной. - Ты сейчас так нагрузился, что не увидишь и
собственную руку, даже поднеся ее к носу, ты, алкоголик несчастный.
Ты пьян даже теперь, когда мы вот-вот начнем съемку. А теперь иди и постарайся
протрезвиться хотя бы к следующей неделе. Ты меня слышал?
Убирайся!
Все прочие за столиком, включая, как заметил Мел, даже Ванду, уловившую смысл
происходящего, смущенно замерли. Сай зажал в кулаке пустой стакан, словно
намереваясь раздавить его, потом неуверенно поднялся на ноги и, пошатываясь,
пошел по улице, сталкиваясь на ходу с прохожими. Когда Мак-Аарон поднялся, чтобы
последовать за ним, Файл резко спросил:
- Куда ты? Я ведь еще не сказал, что отпускаю тебя, верно?
- Разве? - сказал Мак-Аарон и тоже удалился.
Файл презрел этот маленький мятеж.
- Замечательная команда, - заметил он. - Проспиртованный бывший гений и его
сиделки. Приятно быть связанным с ними одной веревочкой. Он взял свою чашку и
стал отхлебывать чай, изучая Мела из-под опущенных век. - Во всяком случае,
статуи исключаются.
- Они включаются, Алекс. Все двенадцать. В противном случае я буду очень долго
работать над сценарием.
В прежние времена Файл ударил бы кулаком по столу, чтобы прекратить всякие
споры. Теперь же, как понял Мел, наблюдая за тем, как он смакует свой чай, не
будет никаких ударов кулаком по столу.
- Если я отвечу "о'кей", - сказал Файл, - ты должен к завтрашнему дню
подготовить мне краткое изложение нового сценария, договорились?
Дай мне новый сценарий, а я дам статуи. Это его манера торговаться, ибо Файл
никогда ничего не давал даром. И хотя Мелу предстояла долгая ночная работа, он
произнес, полный ощущения сво
...Поділитися у соцмережах
