Жанр: Социология и антропология
Теория прогресса
... бы, по крайней мере,
бесполезные бедствия.
Таким образом, наука о правах людей
существовала; но, к сожалению, отправным
пунктом для этих международных законов
служили не разум и природа, единственные
авторитеты, которые могли бы признать
независимые народы, но создавшаяся
практика, иди воззрения древних.
Составители этих законов не столько
заботились о правах человечества, о
справедливости по отношению к личности,
сколько об удовлетворении честолюбия,
высокомерия, или жадности правительств.
Подобно тому, как в эту самую эпоху мы не
видим моралистов, изучающих сердце
человека, анализирующих его способности и
его переживания, чтобы таким путем вскрыть
его сущность, определить происхождение,
правило и санкцию его обязанностей; но они
умеют использовать всю схоластическую
хитрость, чтобы установить для поступков,
законность которых казалась сомнительной,
точные границы, где кончается невинность и
начинается грех; определить какой авторитет
является достаточно веским, для оправдания
- практика одного из этих сомнительных
поступков, классифицировать систематически
грехи, то по родам и видам, то сообразно их
взаимной тяжести; тщательно отличать в
особенности те, один из которых достаточен,
чтобы заслужить вечное осуждение.
Наука о нравственности, конечно, не могла
еще существовать, ибо духовенство
пользовалось исключительной привилегией
быть ее толкователями и судьями. Но эти
самые лукавства, одинаково бессмысленные и
постыдные, побуждали искать, помогали
познавать степень нравственного достоинства
поступков, их мотивов, порядок и пределы
обязанностей, принципы, которыми нужно
руководствоваться при выборе, когда
последние кажутся противоречивыми: так
искусный механик, изучая примитивную
машину, которая случайно очутилась в его
руках, часто додумывается до устройства
новой более совершенной и истинно полезной.
Реформация, уничтожив исповедь,
индульгенции, институт монахов и безбрачие
священников, очистила принципы морали и
даже уменьшила развращенность нравов в
странах, где она утвердилась; она
освободила их от священнических искуплений,
этого опасного поощрения преступлений и от
религиозного безбрачия, разрушителя всех
добродетелей, ибо оно враг семейных
добродетелей.
Эта эпоха была более, чем какая либо
другая осквернена большими жестокостями.
Она была эпохой религиозных убийств,
священных войн, опустошения нового мира.
Она была свидетельницей восстановления
древнего рабства, но более варварского,
более изобилующего преступлениями против
природы. Она видела, как меркантильная
жадность распоряжалась кровью людей,
продавая их как товары, приобретая их путем
измены, грабежа и убийства, перебрасывая
их из одного полушария на другое, чтобы там
обрекать их среди унижений и оскорблений
на длительные мучения медленного и
жестокого разрушения.
В то же время лицемерие покрывает Европу
кострами и убийцами. Чудовище фанатизма,
встревоженное от нанесенных ему ран,
казалось, удвоило свою жестокость и
торопилось сожрать свои жертвы, чувствуя,
что разум скоро вырвет их из его рук. Между
тем, мы видим, как, наконец; вновь
появляются некоторые из тех кротких и
бодрящих добродетелей, которые украшают и
утешают человечество. Их история дает
имена, которые оно может не краснея,
произносить; души чистые и сильные, великие
характеры в счастливом сочетании с
превосходными талантами показываются время
от времени среди сцен предательства,
разврата и резни.
Человеческий род возмущает еще философа,
созерцающего его картину; но он его больше
не унижает и подает ему более близкие к
осуществлению надежды.
Движение наук становится быстрым и
блестящим. Алгебра обобщается, упрощается
и совершенствуется, или скорее, она тогда
только действительно создается. Положены
первые основания общей теории уравнений;
свойства решений, которые они позволяют
находить, тщательно изучаются; найден
способ решения уравнений третьей и
четвертой степени.
Гениальное изобретение логарифмов,
упрощая арифметические операции, облегчает
все применения вычисления к конкретным
предметам и таким образом расширяет сферу
всех наук, в которых эти численные
применения, частные случаи искомой истины,
являются одним из способов сравнения с
фактами результатов гипотезы или теории и
путем этого сравнения дойти до открытия
законов природы. В самом деле, в математике
протяженность и умножение чисто
практических вычислений имеют предел,
который ни время ни даже силы не позволяют
переходить; и без помощи этих удачных
сокращений, время отметило бы границы самой
науки и предел, которого усилия гения не
могли бы преодолеть. Законы падения тел
были открыты Галиллеем, который сумел
вывести теорию равномерного ускоренного
движения и вычислить кривую, которую
описывает тело, брошенное в пустоте с
определенной скоростью и толкаемое
постоянной силой, которая действует по
параллельным направлениям.
Коперник воскресил истинную систему мира,
так давно забытую, разрушил посредством
теории кажущихся движений то, что было в
существовавшей системе противно здравому
смыслу, противопоставил крайнюю простоту
действительных движений, совершающихся
согласно этой системе, бессмысленной
путанице тех движений, которые предполагала
гипотеза Птоломея. Движения планет были
лучше изучены и гений Кеплера открыл форму
их орбит и вечные законы, согласно которым
они обегают эти орбиты.
Галиллей, применяя в астрономии недавнее
изобретение зрительных труб, которые он
усовершенствовал, открыл взорам людей новое
небо. Пятна, которые он наблюдал на
солнечном диске, внушили ему мысль об
обращении солнца вокруг своей оси, период и
законы которого он определил. Он объяснил
фазы Венеры; открыл эти четыре луны, окружающие
Юпитера и сопровождающие его по его
несметной орбите.
Он научил точно измерять время
посредством качаний маятника.
Таким образом, Галилею человек обязан
первой математической теорией движения,
которое не было одновременно равномерным и
прямолинейным и первым понятием об одном из
механических законов природы; Кеплеру он
обязан познанием одного из тех эмпирических
законов, открытие которых имеет двойную
выгоду; они приводят к познанию
механического закона, результат которого
они выражают и добавляют к этому познанию
то, чего еще не дано человеку постигнуть.
Открытие веса воздуха и кровообращения
отмечают собой прогресс экспериментальной
физики, рожденной в школе Галиллея и
анатомии уже слишком обширной, чтобы не
отделиться от медицины.
Естественная история, химия, вопреки
химерическим надеждам, которые на эту науку
возлагались, не взирая на ее загадочный
язык, также медицина и хирургия изумляют
быстротой своего прогресса, но они часто
удручают зрелищем чудовищных предрассудков,
которые они еще сохраняют.
Не говоря о произведениях, в которые
Жезнер и Агрикола вложили столько реальных
знаний, которые смешение научных или
народных заблуждений так редко искажало, мы
видим Бернарда де Палисси, то показывающего
нам и камнеломни, где мы можем черпать
материал для наших зданий, и массы камня,
составляющие наши горы, образованные из
остатков морских животных, достоверных
памятников бывших переворотов на земном
шаре, то объясняющего, каким образом, воды,
поднимающиеся с моря, в силу испарения
возвращающиеся на землю в виде дождей,
задерживаемые пластами жирной глины,
превращаясь в льдины на горах, поддерживают
вечное течение фонтанов, ручьев и рек;
между тем как Жан Рей открыл тайну
сочетаний воздуха с металлами - первый
зародыш тех блестящих теорий, которые
несколько лет спустя расширили границы
химии.
В Италии эпическая поэзия, живопись,
скульптура достигли совершенства, какого не
знали древние. Корнель возвестил, что
драматическое искусство во Франции способно
еще более совершенствоваться; ибо если
восторженное поклонение древности, быть
может справедливо, признавало некоторое
превосходство тех гениальных людей, которые
создали образцы искусства, то очень трудно
это признать, сравнивая их сочинения с
произведениями Италии и Франции: разум
замечает только реальный прогресс, который
само искусство совершило в руках новейших
народов.
Итальянский язык был окончательно
образован, и языки других народов с каждым
днем все более очищались от древнего
варварства.
Польза метафизики и грамматики стала
оцениваться; появилась потребность
ознакомиться с искусством анализировать и
философски объяснять правила, или процессы
составления слов и фраз, выработанные
практикой.
Всюду в эту эпоху мы видим, что авторитет
и разум оспаривают друг у друга власть -
борьба, которая подготовляла и предвещала
торжество последнего.
Тогда же должен был зародиться тот дух
критики, который один только может сделать
образование действительно полезным.
Почувствовалась также потребность узнать
все, что было сделано древними и начали
понимать, что если должны им удивляться, то
также имеют право их судить. Разум, который
иногда опирался на авторитет и против
которого последним так часто пользовались,
хотел оценить, как достоинство той помощи,
которую он надеялся в нем находить, так и
мотив жертвы, которой от него требовали.
Те, которые клали в основание своих
воззрений авторитет, видели в нем
путеводную звезду своего поведения,
почувствовали, насколько для них важно
было обеспечить силу своего оружия, дабы не
присутствовать при его крушении от первых
атак разума.
Исключительное употребление латинского
языка в науках, философии, юриспруденции и
почти в истории, уступило постепенно место
употреблению местных языков каждой страны.
И здесь уместно исследовать, каково было
влияние этого изменения на прогресс
человеческого разума, изменения,
в силу которого науки стали более
популярными, но затруднялась для ученых
возможность следить за их общим движением;
которое способствовало тому, что книга
прочитывалась в одной и той же стране
большим количеством людей слабо
образованных, но меньше читалось в Европе
людьми просвещенными; которое избавило от
необходимости изучать латинский язык многих
людей, жаждущих образования и не имеющих
ни времени, ни средств для получения
обширного всестороннего образования, но
заставило ученых тратить много времени на
изучение многих различных языков.
Мы покажем, что если невозможно было
сделать латынь народным языком, общим для
всей Европы, то сохранение ее как
литературно-научный язык, имело бы для
ученых только временную полезность; что
существование научного языка одинакового у
всех наций, между тем, как народ каждой из
них говорил бы на различном, разделило бы
людей на два класса, увековечило бы в
народе предрассудки и заблуждения, создало
бы вечное препятствие истинному равенству,
равному пользованию одним и тем же
разумом, равному познанию необходимых истин
и остановив, таким образом, прогресс массы
человеческого рода, в конце концов положило
бы, как на Востоке, предел прогрессу самих
наук.
Долгое время образование можно было
получить только в церквах и монастырях.
В университетах господствовало еще
духовенство. Вынужденное уступить
правительствам часть своего влияния, оно
удерживало его всецело на общем и начальном
образовании; на образовании, заключающем в
себе необходимые знания для всех обычных
профессий, для всех классов людей и
котороем обнимая детство и юношество,
формирует по желанию гибкий ум и
впечатлительную и слабую душу. Светской
власти оно предоставило только право
руководить изучением юриспруденции,
медицины, литературы, ученых языков,
глубоким научным образованием,-школами не
столь многочисленными, куда люди поступали
уже обработанные монахами. Духовенство
потеряло это влияние в странах, где утвердилась
реформация. Правда, общее обучение,
хотя зависимое от правительства, было по
прежнему проникнуто теологическим духом, но
оно не было исключительно доверено членам
духовного сословия. Последнее продолжало
развращать умы религиозными предрассудками,
но оно не сгибало их больше под игом
духовного авторитета; оно создавало еще
фанатиков, мечтателей, софистов, но оно не
делало больше людей рабами суеверия.
Между тем, обучение, находясь всюду в
порабощенном состоянии, развращало всюду
общую массу умов, подавляя разум детей
тяжестью религиозных предрассудков их
страны, заглушая политическими
предрассудками дух свободы молодых людей,
предназначенных получить более широкое
образование.
Каждый человек, предоставленный самому
себе, не только находил между собой и
истиной густую и ужасную фалангу
заблуждений своей страны и своего века, но
ему лично уже были привиты наиболее опасные
из этих заблуждений. Прежде чем рассеять
чужие заблуждения, он должен был начать с
познания своих собственных, прежде чем
устранить затруднения, которые природа
создает на пути к открытию истины, ему
необходимо было некоторым образом
переделать свой собственный ум. Обучение
давало уже знания; но для того, чтобы они
могли быть полезны, нужно было их очистить
и отделить от мрака, которым суеверие в
согласии с тиранией сумели их покрыть.
Мы покажем, какие препятствия, более или
менее сильные; создавали прогрессу
человеческого разума эти недостатки
народного образования, эти противоречивые
религиозные верования, это влияние
различных форм правления. Мы увидим, что
этот прогресс совершался тем медленнее, чем
предметы, подчиненные контролю разума,
более затрагивали интересы политические,
или религиозные; что общая философия,
метафизика, истины которых непосредственно
нападали на все суеверия, были более упорно
задерживаемы в своем движении, чем,
политика, усовершенствование которой
угрожало только авторитету королей и
аристократических сенатов; что это самое
наблюдение может одинаково применяться к
прогрессу физических наук.
Мы обнаружим другие причины неравенства
успехов различных наук, обусловленные
природой вещей, изучаемых каждой наукой,
или методами, которыми она пользуется.
Неравенство, которое мы можем наблюдать
относительно одной и той же науки,
одинаково в различных странах является
также сложным продуктом политических и
естественных условий. Мы проследим, чем это
неравенство обязано различию в религиозных
воззрениях, форме правления, богатству,
могуществу нации, ее характеру, ее
географическому положению, событиям,
ареной которых была ее территория, наконец;
случаю, благодаря которому из ее недр вышли
некоторые из тех необыкновенных людей,
влияние которых, распространяясь на все
человечество, сказывается тем не менее с
большей силой вокруг них.
Мы отличим прогресс самой науки, мерилом
которого является только сумма
заключающихся в ней истин, от успеха нации
в каждой науке, который определяется тогда
количеством людей, обладающих наиболее
употребительными, наиболее важными
истинами, и количеством и природой этих
общеизвестных истин.
Действительно, мы дошли до той ступени
цивилизации, где польза просвещения для
народа выражается не только в тех услугах,
которые оказывают ему просвещенные люди, но
также в том, что он сумел сделать знания
своим неотчуждаемым достоянием и
употребляет их непосредственно для своей
защиты от заблуждения, для предупреждения,
или удовлетворения своих потребностей, для
ограждения себя от жизненных невзгод, или,
для смягчения их новыми наслаждениями.
История преследований, которым
подвергались в эту эпоху защитники истины,
отнюдь не будет забыта. Мы увидим, как эти
гонения распространяются от философских,
или политических истин до принципов
медицины, естественной истории, физики и
астрономии. В VIII веке один невежественный
папа преследовал диакона за то, что
последний объявил себя сторонником учения
о шарообразности земли против мнения ритора
Августина. В XVII веке еще более постыдное
невежество другого папы предало в руки
инквизиторов Галиллея, убежденного, что он
доказал суточное
и годичное движения земли. И
величайший гений, который новая Италия
дала наукам, отягченный старостью и
слабостью, был вынужден, чтобы избежать
наказания, или тюрьмы, просить прощения у
Бога за то, что он научил людей лучше
познать его творения и восхищаться
простотой вечных законов, которыми он
управляет вселенной.
Однако, нелепость системы мироздания
теологов была столь очевидна, что, уступая
уважению человечества, они позволяли
поддерживать учение о движении земли, но
лишь как гипотезу, и чтобы вера от этого
нисколько не пострадала. Но астрономы
поступали как раз наоборот; они верили в
действительное вращение земли и вычисляли
согласно гипотезе о его неподвижности.
Трое великих людей, Бэкон, Галиллей и
Декарт, отметили переход от этой эпохи к
следовавшей за ней. Бэкон открыл истинный
метод изучения природы, способ пользования
тремя орудиями: наблюдением, опытом и
вычислением, которые она предоставила в
наше распоряжение. Он хочет, чтобы философ,
очутившийся среди вселенной, начал бы с
отречения от всех верований, которые ему
были внушены и даже от всех понятий,
которые он сам образовал, чтобы воссоздать
себе в некотором роде новое миросозерцание,
в котором он отныне должен допускать только
точные идеи, справедливые понятия и истины,
степень достоверности, или вероятности
которых была строго взвешена. Но Бэкон,
великий гений философии, не отличался
научными дарованиями; и эти методы открытия
истины, примера применения которых он не
дает, удивляли философов, но нисколько не
изменили движения наук.
Галиллей обогатил их полезными и
блестящими истинами; он собственным
примером показал, какими средствами нужно
пользоваться, чтобы возвыситься до
понимания законов природы, методом верным и
плодотворным, который нисколько не обязывал
жертвовать надеждой успеха опасности
заблуждения. Он основал первую школу для
наук, где они разрабатывались без всякой
примеси суеверия, как основанного на
предрассудках, так и опирающегося на
авторитете; где все другие средства
нахождения истины, кроме опыта и
вычисления, были отброшены с философской
строгостью.
Но, ограничиваясь исключительно
математическими и физическими науками, он
не мог вызвать того движения умов, которого
они, казалось, ожидали.
Эта честь выпала на долю Декарта,
философа остроумного и смелого.
Обладая гениальными научными дарованиями,
он добавлял пример к правилу, дал метод
нахождения и познания истины. Он показал
применение этого метода в открытии законов
преломления и удара тел, наконец, в
открытии новой отрасли математики, которая
должна была расширить все границы.
Он хотел распространить свой метод на все
вещи, доступные человеческому пониманию:
Бог, человек, вселенная были поочередно
предметами его размышлений. Если его
движения в области физических наук не
отличаются уверенностью Галмея, если его
философия не поражает мудростью Бэкона,
если его ножно упрекнуть в том, что уроки
одного и пример другого недостаточно
научили его остерегаться своего
воображения, вопрошать природу только
опытами, верить только вычислениям,
наблюдать вселенную, вместо того, чтобы ее
строить, изучать человека, вместо того,
чтобы его разгадывать - смелость даже его
заблуждений способствовала прогрессу
человеческого рода. Он взволновал умы,
которых не могла пробудить мудрость его
соперников. Он звал людей сбросить с себя
иго авторитета и признавать только то, что
будет одобрено их разумом. Он заставил
повиноваться, ибо он подчинял обаянием
своей смелости, ибо он увлекал своим
энтузиазмом.
Человеческий разум не был еще свободен,
но он знал, что создан для свободы. Те,
которые осмеливались упрямо удерживать его
" цепях, или пытались надеть на него новые,
вынуждены были доказать ему, что он должен
сохранять одни, или надевать другие; и
отныне можно было предвидеть, что они были
бы скоро разбиты.
ДЕВЯТАЯ ЭПОХА
От Декарта до образования французской
республики.
Мы видели, как человеческий разум
медленно формировался, в силу
естественного прогресса цивилизации, как
суеверие овладевало им, чтобы его
развращать, как деспотизм унижал и
притуплял умы под тяжестью страха и
бедствий.
Только один народ избегает этого двойного
влияния. Человеческий разум, освобожденный
от уз своего младенчества, идет твердым
шагом вперед по пути к истине из той
счастливой страны, где свобода зажигает
факел гения. Но завоевание скоро влечет за
собой тиранию, которой сопутствует ее
верный товарищ суеверие, и человечество
всецело вновь повергается во мрак, который,
казалось, должен быть вечным. Между тем,
день постепенно проясняется; глаза, долгое
время обреченные на темноту, смотрят на
него мельком, вновь закрываются, медленно
привыкают к свету и, наконец, пристально в
него вглядываются; и гений дерзает вновь
показаться на этой планете, откуда фанатизм
и варварство его изгнали.
Мы уже видели, как разум поднимает свои
цепи, ослабляет некоторые из них и,
приобретая беспрерывно новые силы,
подготовляет и ускоряет момент своей
свободы.
Нам остается бросить взгляд на эпоху,
когда он окончательно разбивает их, когда,
вынужденный еще влачить их остатки, он
постепенно от них освобождается; когда,
свободный, наконец,в своих движениях, он
может быть остановлен только теми
препятствиями, возобновление которых
неизбежно при каждом новом прогрессе, ибо
они обусловлены самой организацией нашего
ума, или отношением, установленным природой
между нашими средствами открывать
истину и сопротивлением, которое она
противопоставляет нашим усилиям.
Религиозная нетерпимость заставила семь
бельгийских провинций сбросить с себя иго
Испании и образовать федеративную
республику. Только она разбудила английскую
свободу, которая, утомленная долгими и
кровавыми волнениями, отдыхала в
конституции, издавна служившей предметом
удивления для философии и доведенной отныне
до состояния, когда она опиралась только на
национальное суеверие и политическое
притворство.
Наконец, преследованиям же духовенства
шведская нация обязана была той
храбростью, с которой она отвоевала часть
своих прав.
Между тем, среди этих движений, вызванных
теологическими спорами, во Франции,
Испании, Венгрии, Богемии угасала их
жалкая свобода, или то, которое, по крайней
мере, напоминало о ней.
Напрасно стали бы мы искать в странах,
называемых свободными, ту свободу, которая
не нарушает ни одного из естественных прав
человека, которая гарантирует не только
обладание правом, но также и пользование.
Та, которую мы там находим, основанная на
неравномерно распределенном положительном
праве, предоставляет человеку больше или
меньше преимуществ в зависимости от его
местожительства, происхождения, богатства,
профессии; и общая картина этих странных
различий у разных наций будет лучшим
возражением, которое мы могли бы направить
против тех, которые видят еще в неравенстве
выгоды и необходимость.
Но в этих самых странах законы
гарантируют личную и гражданскую свободу.
Но, если человек не является там всем тем,
чем он должен быть, его природное
достоинство не унижается: по крайней мере,
некоторые из его прав признаны; нельзя
больше сказать, что он раб, но только, что
он не сумел еще быть истинно свободным.
У наций, где, в течение этого же времени,
свобода понесла более или менее реальные
потери, политические права, которыми
пользовалась народная масса, были заключены
в столь тесные пределы, что уничтожение
почти самовластной аристократии, под гнетом
которой он стонал, казалось,
с лихвой вознаградило потерю. Он потерял
звание гражданина, которое неравенство
сделало почти призрачным; но человеческое
достоинство более уважалось, и королевский
деспотизм спас его от феодального гнета,
избавил его от состояния унижения, тем
более тягостного, чем количество и
присутствие его тиранов чаще давали ему это
чувствовать.
Законы должны были совершенствоваться при
полусвободных конституциях, ибо интерес
тех, которые пользуются действительной
властью, обыкновенно не противоположен
общим интересам народа и в дес
...Закладка в соц.сетях
