Жанр: Социология и антропология
Теория прогресса
...и и благодаря
этому заинтересовывать каждым вопросом,
обсуждающимся в одном месте, всех людей,
говорящих на одном и том же языке.
А книги, предназначенные для каждого
класса людей, для каждой степени
образования, мыслимо ли иметь в
неограниченном количестве без помощи этого
искусства? Продолжительные обсуждения,
которые одни только могут внести верный
свет в сомнительные вопросы, и укрепить на
непоколебимом основании истины слишком
абстрактные, слишком тонкие, слишком
непохожие на народные предрассудки, или на
ходячее мнение ученых, чтобы не быть скоро
забытыми и игнорируемыми; книги чисто
элементарные, словари, произведения, в
которых собраны со всеми подробностями
множество фактов, наблюдений, опытов, где
все доказательства развиты, все сомнения
выяснены; эти драгоценные коллекции,
заключающие то все, что было замечено,
написано, придумано о данной отрасли наук,
то результаты годичных трудов всех ученых
какой-либо страны; эти таблицы, эти картины
всякого вида, из которых одни представляют
результаты, открывающиеся уму лишь путем
тяжелого труда, другие показывают по
желанию факт, наблюдение, количество,
формулу, предмет, который необходимо знать,
между тем как третьи, наконец, представляют
в удобной форме, в систематическом порядке
материалы, из которых гений должен
извлекать новые истины: все эти средства,
направленные к тому, чтобы движение
человеческого разума, стало более скорым,
более верным, более легким, суть также
благодеяния книгопечатания.
Мы обнаружим еще другие, когда
проанализируем последствия введения в
науку национальных языков вместо одного
научного языка, почти исключительно
употреблявшегося учеными всех стран.
Наконец, разве не книгопечатание
освободило народное образование от всех
цепей политических и религиозных? Напрасно
один или другой деспотизм стал бы
вторгаться во все школы; тщетно стал бы он
под страхом суровых кар устанавливать
какими заблуждениями он предписывает
неизменно заражать умы и от каких истин он
велит
их предохранять; тщетно кафедры,
посвященные моральному воспитанию народа,
или обучению молодежи философии или наукам,
обрекались бы излагать всегда только
учение, благоприятное для этой двойной
тирании: книгопечатание все же может
распространить знание независимое и чистое.
Образование, которое каждый человек может
почерпнуть из книг в тиши и уединении, не
может быть повсеместно искажено:
достаточно, чтобы существовал уголок
свободной земли, где печатный станок мог бы
беспрепятственно работать. Каким образом
при наличности множества различных книг,
многочисленных экземпляров одной и той же
книги и оттисков, которые в несколько
мгновений сызнова умножают число ее
экземпляров, можно будет достаточно плотно
прикрыть все двери, через которые истина
стремится проникнуть? То, что было трудно
даже когда речь шла только об уничтожении
нескольких экземпляров какой-нибудь
рукописи, чтобы ее бесповоротно погубить,
когда достаточно было изгонять истину,
воззрение в течение нескольких лет, чтобы
ее признать навеки забытой, разве это не
стало невозможным теперь, когда для этого
нужна была бы неусыпная бдительность и
беспрерывная никогда не прекращающаяся
деятельность? Каким образом, если бы даже
удалось изгнать истины слишком очевидные,
непосредственно задевающие интересы
инквизиторов, можно было бы
воспрепятствовать проникновению и
распространению книг, которые заключают в
себе эти гонимые истины, которые их
подготовляют и должны однажды к ним
привести, не возбуждая слишком большого
внимания к ним? Можно ли это сделать, не
будучи вынужденным сбросить маску
лицемериям падение которой было бы для силы
заблуждения почти также гибельное как и
истина? И потому мы увидим разум
торжествующим над этими тщетными усилиями;
мы его увидим в этой войне, всегда,
возрождающейся и часто жестокой,
торжествующим над жестокостью, как и над
коварством, презирающим костры и не
подающимся соблазнам, сокрушающим своей
всемогущественной рукой поочередно и
фанатическое лицемерие, которое требует
искреннего обожания своих догматов и
политическое лицемерие, которое заклинает
смиренно терпеть, когда оно извлекает
выгоду в мире, из поддерживающих его
заблуждений,
и считать его продолжительное существование
столь же полезным для народов, как для него
самого.
Изобретение книгопечатания почти
совпадает с двумя другими событиями, из
которых одно оказало непосредственное
влияние на прогресс человеческого разума,
между тем как влияние другого на судьбы
всего человечества должно продолжаться
беспредельно, пока люди будут существовать
на земле.
Я говорю о взятии Константинополя турками
и об открытии нового мира, или нового
пути, благодаря которому Европа получила
прямое сообщение с восточными частями
Африки и Азии.
Греческие литераторы, избежав татарского
владычества, искали убежища в Италии. Они
обучали чтению в оригинале поэтов,
ораторов, историков; философов и ученых
древней Греции, они способствовали
увеличению количества сперва рукописей, а
вскоре затем и изданий. То, что принято
было называть доктриной Аристотеля не
является уже больше предметом общего
поклонения; начинают искать в его
собственных сочинениях того, что она собой
действительно представляла, дерзают ее
обсуждать и опровергать. Ему
противопоставляют Платона; и эта смелость в
обращении с Аристотелем свидетельствовала о
том, что люди начали уже сбрасывать с себя
иго авторитета, как считать себя вправе
избрать себе учителя.
Чтение Эвклида, Архимеда, Диофанта,
Гиппократа, книги о животных и физики даже
Аристотеля вдохновляло гений геометрии и
физики; и противохристианские воззрения
философов разбудили почти заглохшие идеи о
древних правах человеческого разума.
Люди отважные, увлекаемые любовью к славе
и страстью к открытиям, расширили для
Европы границы вселенной, показали ей новое
небо, и открыли неизвестные страны. Гама
проник в Индию после того, как он с
неистощимым терпением обошел несметное
пространство африканского побережья; между
тем как Колумб предаваясь волнам
Атлантического океана, достиг этого мира,
дотоле неизвестного, растянувшегося между
западной Европой и восточной Азией.
Если эта беспокойная деятельность,
проявлявшаяся с тех пор во всех областях,
доступных человеку, предвещала великий
прогресс человеческого рода, если
благородное любопытство воодушевляло героев
мореплавания, то с другой стороны низкая и
жестокая жадность, глупый и дикий фанатизм
руководили королями и разбойниками, которым
предстояло воспользоваться их трудами.
Несчастные существа, обитавшие в этих новых
странах, отнюдь не рассматривались как
люди, ибо они не были христианами. Этот
предрассудок более унизительный для
тиранов, чем для их жертв, заглушал всякий
намек на угрызения совести, оставил без
узды неутолимую жажду золота и крови тех
жадных и жестоких людей, которых Европа
извергала из своих недр. Кости пяти
миллионов людей покрыли эти несчастные
земли, куда португальцы и испанцы вносили
свою жадность, свои суеверия и свою ярость.
Они до скончания веков будут служить
свидетельством против учения о политической
полезности родили, которое находить себе
еще между нами защитников.
Только в эту эпоху человек получил
возможность узнать весь земной шар, изучить
во всех странах человеческий род,
видоизмененный в силу долгам влияния
естественных причин, или социальных
учреждений, наблюдать продукты земли или
морей во всех температурах, во всех
климатах. Таким образом, источники всякого
рода, которыми эти продукты являлись для
людей, еще столь далеких исчерпать, или
даже подозревать все их обилие, все то, что
знакомство с этими предметами может
добавить к наукам, обогащая их новыми
истинами и рассеивая рекомендованные
заблуждения, деятельность торговли,
которая сообщила новый подъем
промышленности, мореплаванию и, в силу
неизбежной связи, всем наукам, как и всем
искусствам; сила, которую приобрели
благодаря этой деятельности свободные
народы для борьбы с тиранами, и
порабощенные народы, чтобы разорвать свои
цепи, или чтобы, по крайней мере, ослабить
оковы феодализма, - таковы были счастливые
последствия этих открытий. Но эти выгоды
искупят то, что они стоили человечеству
лишь в тот момент, когда Европа,
отказавшись от притеснительной и
скряжнической системы монопольной
торговли, вспомнить, что люди всех
климатов, равные и братья по воле самой
природы, созданы отнюдь не для насыщения
высокомерия и жадности некоторых
привилегированных наций; когда, поняв лучше
свои собственные интересы, она призовет
все народы разделять ее независимость,
свободу и просвещение. К сожалению, мы не
можем еще определенно сказать, будет ли
этот переворот достойным результатом
прогресса философии, или только, как мы уже
видели, позорным следствием национальной
зависти и крайностей тирании.
До этой эпохи посягательства духовенства
оставались безнаказанными. Протесты
угнетенного человечества и оскорбленного
разума были подавлены в крови и пламени.
Дух, продиктовавший эти протесты, не был
заглушен; но это молчание ужаса ободряло
духовенство на новые скандалы. Наконец,
предоставление монахам права продавать в
кабаках и публичных местах отпущения грехов
явилось причиной
нового взрыва. Лютер, опираясь на
священное писание, показал право, которое
присвоил себе папа разрешать преступления
и продавать прощение; наглый деспотизм,
который он проявляет по отношению к
епископам, давно равным ему; что братская
вечеря первых христиан стала под именем
мессы своего рода магической операцией и
предметом торговли; что священники
обречены на разврат благодаря неотменяемому
безбрачию; что этот варварский или
постыдный закон распространяется на
монахов, на этих благочестивых, которыми
папское тщеславие наводнило и осквернило
церковь; что все тайны мирской жизни
становятся благодаря исповеданию предметом
интриг и страстей священников; что,
наконецм на долю самого Бога едва
приходится ничтожная часть в этих
боготворениях, расточаемых хлебу, людям,
костям или статуям.
Лютер возвестись изумленным народам, что
эти возмутительные учреждения ничего общего
с христианством не имеют, но являются
искажением и посрамлением его и для того,
чтобы быть верным религии Иисуса Христа,
нужно начать с отречения от религии
духовенства. В своей борьбе с церковью он
пользовался равным образом силой
диалектики, или эрудиции и не менее
могущественным оружием -
сатирой. Он писал одновременно на немецком
и латинском языках. Условия борьбы были не
такие, как во времена альбигойцев или
Иоанна Густа, учение которых, неизвестное
за пределами их церквей, было так легко
оклеветать. Немецкие книги новых апостолов
проникали одновременно во все уголки
империи, между тем как их латинские книги
отрывали всю Европу от позорного сна, в
который суеверие ее повергло. Те, разум
которых предвосхитил реформаторов, но
которых страх удерживал в молчании, те,
которых волновало тайное сомнение, и
которые дрожали признаться в этом даже
своей собственной совести; те, более
простые, которые игнорировали всю
совокупность богословских нелепостей;
которые, никогда не размышлявшие о спорных
вопросах, были изумлены, узнав, что им
предоставляется выбор между различными
воззрениями - все набросились с жадностью
на эти споры, от которых, они видели,
зависят одновременно и их временные
интересы и их будущее счастье.
Вся христианская Европа от Швеции до
Италии, от Венгрии до Испании мгновенно
покрылась сторонниками новых учений. И
реформация освободила бы от римского ига
все европейские народы, если бы ложная
политика некоторых государей не подняла бы
тогда того самого священнического скипетра,
который так часто обрушивался на головы
королей.
Их политика, от которой их преемники, к
сожалению; еще не отреклись, выражалась
тогда в разрушении собственных государств
ради приобретения новых и в тенденции
измерять свое могущество обширностью
территории скорее; чем количеством
подданных.
И потому Карл V и Франциск I, оспаривая
друг у друга права на Италию, пожертвовали
интересу сбережения папы выгодами которые
реформация доставляла странам, сумевшим ее
принять.
Император, видя, что государи империи
содействуют распространению воззрений,
которые должны были увеличить их власть и
их богатства, стал покровителем старых
злоупотреблений, надеясь, что религиозная
война предоставить ему случай завладеть их
государствами и уничтожить их
независимость. Франциск воображал, что,
сжигая протестантов
и покровительствуя их главарям в
Германии, он сохранит дружбу папы, не теряя
полезных связей.
Но это было не единственным их мотивом;
деспотизм также имеет свой инстинкт; и этот
инстинкт подсказал королям, что после того,
как религиозные предрассудки будут
подвергнуты исследованию разума, люди скоро
обратятся к предрассудкам политическим; что
просветленные относительно узурпаций пап,
они в конце концов пожелают просветиться и
относительно узурпаций королей; и что
реформа в области религиозных
злоупотреблений, столь полезная для
королевского могущества, повлечет за собой
реформу еще более угнетающих
злоупотреблений, на которых это могущество
основано. Поэтому ни один король великой
нации не принимал добровольно сторону
партии реформаторов. Генрих VIII,
пораженный папской анафемой, также их
преследовал; Эдуард и Елизавета, дабы своим
присоединением к папизму не объявить себя
узурпаторами, установили в Англии верование
и культ, которые наиболее к нему
приближались. Протестантские монархи
Великобритании неизменно
покровительствовали католицизму, всякий
раз, когда он переставал им угрожать
претендентом на их корону.
В Швеции, в Дании короли смотрели на
утверждение лютеранства, только как на
необходимую предосторожность для
обеспечения изгнания католического тирана,
которого они заместили; и мы видим уже в
прусской монархии, основанной государем
философом, что его преемник таит тайную
склонность к этой религии, столь дорогой
королям.
Религиозная нетерпимость была обычна во
всех сектах, которые ее сообщали всем
правительствам. Паписты преследовали все
реформационные общины; последние, ведя
между собою жестокую борьбу, объединялись
против не признающих Троицы, которые,
будучи более последовательными, подвергали
одинаково все догматы исследованию, если не
разума, то, по крайней мере,
систематической критики и не считали себя
обязанными избавляться от некоторых
нелепостей ради сохранения других столь же
возмутительных.
Эта нетерпимость сыграла в руку папизму.
Издавна в Европе и в особенности в Италии
существовал класс людей, который, отбросив
все суеверия, относясь безразлично
ко всем культам, подчиняясь только разуму,
рассматривал религии, как человеческие
изобретения, над которыми можно втайне
смеяться, но которым мудрость и политика
вспять оказывать почтение.
Потом их смелость пошла гораздо дальше; и
между тем как в школах пользовались только
плохо понимаемой философией Аристотеля для
усовершенствования искусства придумывать
теологические хитрости, представить
замысловатым то, что в действительности
было только нелепо, некоторые ученые
стремились построить на его истинной
доктрине систему, разрушающую всякую
религиозную идею, в которой человеческая
душа рассматривалась как способность,
исчезающая одновременно с прекращением
жизни; которая провидением и распорядителем
мира признавала только неизменные законы
природы. Они были разбиты платониками,
воззрения которых, приближаясь к тому, что
впоследствии назвали деизмом, были еще
более страшными для ортодоксального
духовенства.
Страх наказаний скоро остановил эту
неблагоразумную откровенность. Италия,
Франция были осквернены кровью этих
мучеников свободы мыслить. Все секты, все
правительства, все авторитетные люди
показывали себя в согласии только против
разума. Нужно было прикрыть его покрывалом,
которое, скрывая его от глаз тиранов, было
- бы проницаемо для взоров философии.
Таким образом, явилась необходимость
окружить себя боязливой осторожностью того
тайного учения, которое всегда имело
большое количество последователей. Оно
распространялось преимущественно между
высшими представителями правительств, как и
между сановниками церкви; и ко времени
реформации принципы религиозного
макиавеллизма стали единственными основами
веры государей, министров и пап. Эти
воззрения заразили даже философию. Какую, в
самом деле, мораль ожидать от системы, один
из принципов которой гласит, что нужно
народную мораль строить на ложных взглядах;
что просвещенные люди вправе его
обманывать, лишь бы только они сообщали ему
полезные заблуждения, и удерживать его в
цепях. от которых они сами сумели
освободиться!
Если естественное равенство людей
является главным базисом их прав и
основанием всякой истинной морали, то что
могла ей обещать философия, одно из правил
которой было открытое презрение к этому
равенству и к этим правам! Эта самая
философия, конечно, могла служить прогрессу
разума, царство которого она подготовляла в
тиши; но ее непосредственное влияние
выразилось только в том, что она заменяла
фанатизм лицемерием и развращала вершителей
судеб государств, даже поднимая их выше
предрассудков.
Истинно просвещенные философы, чуждые
честолюбию, которые ограничивались тем,
что раскрывали перед людьми заблуждения
только с крайней осторожностью, не позволяя
себе, однако, поддерживать их в их ошибках
- эти философы естественно должны были
быть расположенными принять реформацию; но
отталкиваемые нетерпимостью, которую всюду
одинаково находили, большая часть из них не
считала себя обязанными хлопотать из за
реформы, по проведении которой они
оказались бы подчиненными тем же
стеснением. Так как они были всегда
вынуждены показывать вид, что верят
нелепостям, которые они отвергали, они не
видели большой выгоды в некотором
уменьшении количества последних; они
опасались, что своим отречением они дадут
повод видеть в них добровольных лицемеров:и
оставаясь в числе приверженцев старой
религии, они укрепили ее авторитетом своего
имени.
Дух, оживлявшей реформаторов, не привел к
истинной свободе совести. Каждая религия, в
стране где она господствовала, допускала
только известные воззрения. Между тем, так
как эти различные верования были между
собою в антагонизме, то было мало
воззрений, которые не были бы преследуемы
или поддерживаемы в некоторых частях
Европы. Сверх того, новые общины вынуждены
были насколько ослабить догматическую
строгость. Они не могли без грубого
противоречия ограничить право исследования
слишком тесными пределами; ибо они сами на
этом же праве обосновали законность своего
отпадения. Если они отказывали разуму в
полной свободе, они соглашались, чтобы его
тюрьма была менее тесной: цепь не была
разбита, но она стала менее тяжелой
и более удлиненной. Наконец в стране,
где одна религия не имела возможности
подавить все другие, устанавливалось то,
что наглость господствующего культа смела
называть терпимостью, т. е. позволение,
данное людьми другим людям верить в то, что
признает их разум, делать то, что
повелевает им их совесть, оказывать своему
общему Богу то благоговею, которое по их
мнению ему более понравится. Таким
образом, оказалось тогда возможным
поддерживать все терпимый учения с более
или менее полной откровенностью.
Мы видим, что в Европе зарождается
подобие свободы совести не для людей, но
для христиан; и исключая Франции, она и
теперь всюду существует только для
христиан.
Но эта нетерпимость заставила
человеческий разум искать прав уже очень
давно забытых, или которые скорее никогда
не были ни хорошо поняты, ни достаточно
освещены.
Некоторые смелые люди, возмущенные тем,
что, народы преследуются до святая святых
своей совести королями, рабами суеверий,
или вдохновляемыми политикой духовенства,
решились, наконец, подвергнуть исследованию
основы их могущества и открыли народам ту
великую истину, что их свобода есть благо
неотчуждаемое; что нет такого
благоприятного тиражи предписания, ни
соглашения, в силу которых нация должна
была бы быть неизменно связана с какой либо
династией; что должностные лица, каковы бы
ни были их титулы, их функции, их сила суть
слуги народа, отнюдь не его господа; что он
сохраняет власть лишать их авторитета,
исходящего только от него, будь то когда
они злоупотребляют своими полномочиями, или
даже тогда, когда он не считает более
полезным для своих интересов сохранить за
ними этот авторитет; что, наконец, он
вправе их наказывать, как и увольнять со
службы.
Таковы воззрения, которые Алтузиус, Ланге
и затем Неедам, Гаррингтон смело
исповедовали и энергично развивали.
Платя дань своему веку, они слишком часто
ссылаются на тексты, авторитеты и примеры:
видно, что они обязаны этими воззрениями в
гораздо большей степени возвышенности
своего ума, силе своего характера, чем
точному анализу истинных принципов
социального порядка.
Между тем, другие философы, более
осторожные, удовлетворялись установлением
между народами и королями точной взаимности
прав и обязанностей, равного обязательства
не нарушать соглашений, определявших права
и обязанности каждой стороны. Можно
отрешать от должности или наказать
наследственного представителя власти только
в том случае, если он нарушил этот
священный договор, который не менее
обязателен для его семейства. Это учение,
отвергавшее естественное право, чтобы все
свести к положительному ораву, встретило
поддержку в лице юристов и теологов; оно
было более благоприятно интересам сильных
мира, для честолюбивых замыслов, ибо оно
гораздо больше поражало человека,
облеченного властью, чем самую власть. И
потому оно было почти повсеместно принято
публицистами и признано базой в революциях
и политических смутах.
История этой эпохи покажет нам слабые
успехи свободы, но более порядка и силы у
правительств и сознана более сильное, и, в
особенности, более справедливое о своих
правах у наций. Законы лучше составлены;
они оказываются не столь часто
бесформенными порождениями обстоятельств и
каприза: они составлены учеными, если еще
не философами.
Народные движения и революции, которые
волновали итальянские республики, Англию и
Францию, должны были привлечь внимание
философов к той части политики, состоящей в
наблюдении и предвидении влияний, которые
конституции, законы, общественные
учреждения могут оказать на свободу
народов, на благосостояние и силу
государств, на сохранение их независимости
и формы их правлений. Одни, как Мор и
Гоббс, подражая Платону, строили на
некоторых общих принципах проекта целой
социальной системы и представили образец, к
которому практика должна была беспрерывно
приближаться. Другие, как Маккиавели,
стремились путем глубокого исследования
исторических фактов находить правила,
руководствуясь которыми можно было бы
надеяться на господствующую роль в будущем.
Экономическая наука еще не существовала;
государи считали не своих подданных, но
количество солдат; финансовая наука
представляла собой только искусство грабить
народы, не вызывая их возмущения; а
правительства интересовались
торговлей только для того, чтобы ее
облагать пошлинами,. стеснять ее
привилегиями, или оспаривать себе
монополию.
Европейские нации, имея общие интересы,
объединявшие их и противоположные,
относительно которых они считали долгом
расходиться, почувствовали потребность
установить между собой некоторые правила,
которыми, даже независимо от договоров, они
руководились бы в своих мирных сношениях,
между тем как другие, уважаемые даже в
военное время, смягчали бы ярость
сражающихся, уменьшали бы опустошения и
предупреждали
...Закладка в соц.сетях
