Жанр: Научная фантастика
Криптономикон 2
...жет сделать то, что не удалось Комстоку в
пятидесятых.
Сейчас на их пути терминатор - не робот-убийца из киномира, а линия между
ночью и днем, под которой беспрерывно вращается планета. На востоке мир погружен в
сумерки; облака во тьме отражают лишь самую красную часть солнечного спектра и
пламенеют скрытым огнем, как уголья в перистых шлейфах пепла. Самолет все еще в
дневной половине и его неотступно преследуют загадочные радужные полоски -
призрачные двойники, возможно, некое новейшее шпионское изобретение АНБ. Одни
палаванские реки синие и сразу теряются в океане, другие несут тонны размытой почвы,
длинные бурые шлейфы. На Кинакуте леса истребляют не столь быстро, но лишь потому,
что там есть нефть. Все эти страны с фантастической скоростью расходуют свои ресурсы,
чтобы подхлестнуть экономику в надежде вырваться в киберпространство - некую, надо
думать, наукоемкую экономику, - прежде чем исчерпают сырье и превратятся в Гаити.
Рэнди листает начало "Криптономикона", но в самолете ему никогда не удается
сосредоточиться. Вступительные разделы содраны с руководств времен Второй мировой.
Их только десять лет назад рассекретили; тогда один из друзей Джона Кантрелла
наткнулся на экземпляр в Кентуккской библиотеке, приехал с мешком десятицентовиков
и все отксерил. Как только материалы попали в открытый доступ, гражданская
криптография скакнула на уровень, которого правительство достигло в сороковых.
Ксерокопии отсканировали, распознали и перевели в HTML-формат, используемый для
веб-страниц, чтобы люди могли вставлять ссылки, пометки, поправки и комментарии, не
портя исходный текст, что они тут же и принялись делать. Все замечательно, только очень
трудно читать. Исходный текст дан нарочито старомодным шрифтом, чтобы сразу
отличить его от вставок и добавлений кибер-эры. Введение написано, вероятно, еще до
Перл-Харбора, неким Уильямом Фридманом. Он рассыпал по тексту афоризмы, вероятно,
чтобы удержать новичков от желания хлопнуть себя по башке гранатой, вызванного
японскими машинными шифрами.
Мало кто понимает, что пятьдесят процентов своего времени ученый работает
внерациональными методами.
Озарение, как вспышка молнии, длится всего секунду. Обычно оно приходит, когда
дешифровщик измучен трудной задачей и мысленно перебирает уже испробованные
безуспешные пути. Внезапно его осеняет, и он в несколько секунд находит решение,
которое не мог отыскать за долгие дни упорного труда.
Рэнди больше всего нравится:
Что до удачи, есть старая горняцкая поговорка: "Золото там, где ты его нашел".
Все хорошо, но после нескольких нажатий клавиши "Page Down" он утыкается в
бесконечные ряды случайных букв (какие-то дочисловые методы дешифровки). Ясно, что
авторы не привели бы их, если бы не хотели преподать читателю полезный урок. Рэнди с
тоской осознает, что, не научившись читать эти ряды, не выйдет даже на уровень
начинающего дешифровщика времен Второй мировой. Для примера приведены
сообщения вроде "ОДИН САМОЛЕТ ПРОПАЛ НАД МОРЕМ" или "НЕ УДАЕТСЯ
УСТАНОВИТЬ СВЯЗЬ С СОРОК ПЯТЫМ ПЕХОТНЫМ ПОЛКОМ ТЧК". На взгляд
Рэнди это мура, пока он не вспоминает, что авторы книги жили в эпоху, когда самолеты
действительно пропадали над морем и пилоты не возвращались к своим близким, а
человека, назвавшего это мурой, вероятно, пожалели бы, или начали сторониться, или
даже отправили к психиатру.
Вспоминая Честера, Рэнди чувствует себя последним ничтожеством. Интересно,
разбитый "Боинг" под потолком - просто колоссальная пошлость или некое Заявление с
большой буквы? Возможно ли, что задвинутый технарь Честер на самом деле - глубокий
мыслитель, поднявшийся над предрассудками своего времени? Эти самые вопросы
пространно обсуждают серьезные люди, вот почему статьи о доме-музее то и дело
появляются в самых неожиданных местах. Рэнди гадает, произойдет ли в его жизни чтонибудь
серьезное, такое, что стоило бы кратко записать прописными буквами, разделить
тчк и прогнать через криптосистему?
Они летят, вероятно, как раз над затонувшей подлодкой. Через несколько дней
Рэнди вернется сюда, чтобы в меру сил помочь с подъемом золота. В Манилу он летит,
чтобы уладить кое-какие мелкие дела: филиппинские партнеры "Эпифита" настояли на
срочной встрече. То, ради чего он полтора года назад приехал на Филиппины, теперь по
большей части функционирует в автоматическом режиме; Рэнди страшно злит, когда
снова приходится лезть в это самому.
Он понимает, что современный взгляд на "Криптономикон" не очень-то поможет
расшифровать "Аретузу". Авторы стремились расшифровывать и читать эти чертовы
сообщения, чтобы спасти жизнь соотечественникам. Однако современных комментаторов
не интересует чужая переписка как таковая: они стремятся создать новые криптосистемы,
которые не сумеет взломать АНБ или недавно созданная ОКПД. Черный Кабинет.
Современные криптографы не поверят в криптосистему, пока не попытаются ее одолеть, а
для этого им необходимо знать основные средства криптоанализа, отсюда нужда в таких
документах, как прокомментированная версия "Криптономикона". Однако атака обычно
не идет дальше умозрительных указаний на слабые места системы. Современным
исследователям достаточно сказать, что в теории эта криптосистема уязвима, потому что
по формальным стандартам теории чисел принадлежит к такому-то классу задач, которые
в целом решаются таким-то количеством процессорных циклов. Все это отлично
согласуется с современным мышлением, когда для собственного удовлетворения и
признания коллег достаточно доказать, что ты способен разложить нечто новое по
существующим интеллектуальным полочкам.
Тем не менее доказать уязвимость криптосистемы и прочесть написанные этим
шифром послания - совсем не одно и то же. Та же разница, как между умением отнести
фильм к определенному жанру или творческому направлению и способностью взять
камеру, пленку и по-настоящему снять кино. Чтобы выудить из "Криптономикона" что-то
полезное, надо зарыться в самые глубокие и древние слои, часть из которых, как
подозревает Рэнди, написана его дедом.
Динамик что-то говорит на разных языках. При каждом переходе на новый язык по
всему пассажирскому салону пробегает недоуменный гул: сперва англоговорящие
пассажиры спрашивают друг друга, что сейчас объявили; как только они умолкают,
уяснив, что никто ничего не понял, заканчивается кантонская версия, и пассажирыкитайцы
начинают задавать соседям тот же вопрос. Малайская версия вопросов не
вызывает, поскольку никто не говорит по-малайски, кроме, может быть, Рэнди, когда он
просит кофе. Видимо, объявление как-то связано с предстоящей посадкой. В темноте
внизу раскинулась Манила; целые районы вспыхивают и гаснут по мере того, как
отдельные сегменты электроснабжения по-своему борются с чрезмерной нагрузкой.
Мысленно Рэнди уже перед телевизором над миской "Капитанских кранчей". Может
быть, в аэропорту Ниной Акино удастся купить пакет холодного молока, тогда не
придется заезжать в "24 часа".
Стюардессы провожают его улыбками. Как известно всякому кочующему
технократу, работники сервиса любят - или притворяются, будто любят, - когда
пытаешься говорить с ними на любом языке, кроме английского. Скоро он уже в старом
добром МАНА с его кое-где кондиционированным воздухом. Около багажного круга под
табличкой "СМЕРТЬ НАРКОТОРГОВЦАМ" щебечет стайка девчушек в одинаковых
ветровках.
Ждать приходится довольно долго. Рэнди вообще не стал бы сдавать багаж, если бы
не разжился кое-какими книгами и памятными вещицами, частью из разрушенного дома,
частью из дедушкиного сундука. Кроме того, на Кинакуте он приобрел водолазное
снаряжение, которое рассчитывает скоро пустить в ход. Пришлось купить сумку на
колесиках. Рэнди приятно смотреть на девушек - это какая-то школьная или
институтская команда по хоккею с мячом. Для них даже ожидание у багажного круга -
увлекательное приключение, полное волнующих моментов, например, когда крут
медленно начинает ползти, а потом снова замирает. Наконец на свет выезжает целый ряд
одинаковых спортивных сумок, того же цвета, что ветровки на девушках, а среди них и
сумка Рэнди. Он берет ее с круга и проверяет кодовые замки - на молнии главного
отделения и на кармане. Есть еще один кармашек, сверху. Что туда класть, Рэнди не
придумал, поэтому и запирать его не стал.
Он вытаскивает раздвижную ручку, ставит сумку на колесики и направляется к
таможне. По пути смешивается с группой хоккеисток. Им это страшно уморительно, что
несколько смущает Рэнди, пока девушек не начинает смешить собственная смешливость.
Работают лишь несколько таможенных коридоров, и кто-то вроде регулировщика
распределяет поток пассажиров; он указывает девушкам на зеленый коридор, а Рэнди,
разумеется, на красный.
Впереди, за таможней, Рэнди видит встречающих. Среди них девушка в нарядном
платье. Это Ами. Рэнди застывает как вкопанный. Она выглядит сногсшибательно. Рэнди
гадает, очень ли большая наглость предположить, будто Ами надела платье специально
для него. Наглость это или нет, так уж он думает - и едва не бухается в обморок. Не
хочется сходить с ума до окончания таможенных формальностей, но, может быть, сегодня
у него впереди кое-что получше "Капитанских кранчей".
Рэнди входит в таможенный коридор. Ему хочется сломя голову рвануть к Ами,
однако таможенники не поймут. Впрочем, так тоже хорошо. Еще никто не умер от
предвкушения. Предвкушение даже приятно. Как там сказал Ави? Иногда лучше желать,
чем получить. Рэнди уверен, что не разочаруется, получив Ами, но желать ее тоже
здорово. Он несет ноутбук впереди себя, а сумку тащит сзади, постепенно тормозя, чтобы
она по инерции не сломала ему колени. Вот и длинный стальной стол. Тощий, как глиста,
господин стотысячный раз в своей жизни спрашивает: "Национальность? Пункт
отправления?" Рэнди отдает ему документы и, продолжая отвечать на вопросы,
нагибается, чтобы поставить сумку на стол. "Откройте замки, пожалуйста", - говорит
инспектор. Рэнди наклоняется и щурится на крохотные бронзовые колесики, которые
нужно выставить в правильной комбинации. Инспектор тем временем возится у самого
его уха, расстегивая молнию на пустом кармашке. Что-то шуршит.
- Что это? - спрашивает инспектор. - Сэр? Сэр?
- В чем дело? - говорит Рэнди, выпрямляясь и глядя инспектору в глаза.
Инспектор, словно в рекламном ролике, поднимает на уровень головы герметичный
полиэтиленовый пакетик и указывает на него свободной рукой. Дверь позади
открывается, выходят люди. Пакетик наполнен сахаром или чем-то еще - может быть,
сахарной пудрой - и скатан в трубку.
- Что это, сэр? - повторяет инспектор.
Рэнди пожимает плечами.
- Откуда я знаю? Где вы его взяли?
- Это лежало в вашей сумке, сэр. - Инспектор указывает на кармашек.
- Ничего подобного. Кармашек был пуст.
- Это ваша сумка, сэр? - спрашивает инспектор, одной рукой разворачивая к себе
картонную бирку. Позади него собралась уже порядочная толпа, которую Рэнди не
замечает, поскольку ясное дело, смотрит только на инспектора.
- Да, думаю... я только что расстегивал замок, - говорит Рэнди.
Инспектор оборачивается и делает знак рукой. Люди, стоявшие за ним, разом
бросаются вперед. Они в форме и по большей части вооружены. Очень скоро некоторые
из них оказываются у Рэнди за спиной; собственно, они его окружают. Рэнди смотрит на
Ами, но видит лишь пару брошенных туфель: она босиком рванула к телефону-автомату.
Возможно, ему никогда больше не увидеть ее в платье.
Рэнди гадает, будет ли тактической ошибкой немедленно потребовать адвоката.
БИТВА ЗА МАНИЛУ
Бобби Шафто просыпается от запаха дыма. Пахнет не забытым в духовке печеньем,
не тлеющей кучей осенней листвы и не бойскаутским костром. Это смесь дымов, которых
он последние года два изрядно нанюхался: например, от горящих зданий, резины,
топлива.
Бобби приподнимается на локте и видит, что плывет в длинной узкой лодке.
Недобрый, пахнущий гарью ветер раздувает грязный парус над головой. Глубокая ночь.
Он поворачивается, чтобы взглянуть вперед. Голове это не нравится. Острая боль
ломится в двери сознания. Слышны глухие удары ее кованых башмаков.
А! Кто-то вколол ему морфий. Шафто довольно ухмыляется, жизнь хороша.
Темно, как в погребе: над озером опрокинута плотная черная полусфера. Однако по
левому борту лодки в ней есть трещинка, в которую сочится желтоватый свет. Он
искрится и дрожит, словно звезды, если смотришь на них сквозь марево над капотом
черной машины.
Бобби садится и всматривается, постепенно осознавая расстояния. Желтое зарево
начинается примерно на восьми часах, если считать, что нос лодки указывает на
двенадцать, и продолжается до часа. Наверное, какой-то невероятно чудной
предрассветный феномен.
- Майниила, - говорит голос сзади.
- Что?
- Это Манила, - говорит по-английски другой голос, ближе.
- А чего она освещена? - Бобби не видел освещенного города с сорок первого и
забыл, как это выглядит.
- Японцы ее подожгли.
- Жемчужина Востока, - говорит кто-то ближе к корме. Слышны горькие смешки.
В голове у Шафто наконец проясняется. Он трет глаза. Милях в двух по левому
борту в небо взлетает бочка с бензином, проносится ракетой и пропадает. Бобби начинает
различать силуэты пальм по берегу озера, черные на фоне пожарища. Лодка бесшумно
скользит по темной воде, маленькие волны плещут о ее борт. Шафто чувствует себя
только что родившимся, новым человеком в совершенно новом мире.
Любой другой спросил бы, почему они направляются в горящий город, а не бегут
прочь. Однако Шафто не спрашивает, как не мог бы спросить младенец, только смотрит
широко открытыми глазами на мир, который ему открылся.
Тот, что говорил с ним по-английски, сидит рядом на планшире. Во тьме маячит
бледное лицо над темной одеждой и белый, с прямоугольной выемкой, воротничок.
Шафто ложится на дно лодки и некоторое время смотрит на спутника.
- Мне вкололи морфий.
- Я вколол вам морфий. Вы были неуправляемы.
- Прошу прощения, сэр, - с искренним раскаянием говорит Шафто. Он
вспоминает китайских морпехов на пути из Шанхая и как те позорно себя вели.
- Нельзя было шуметь. Нас бы обнаружили японцы.
- Понятно.
- Конечно, увидеть Глорию было для вас ударом.
- Валяйте начистоту, падре, - говорит Шафто. - Мой сын. Он тоже
прокаженный?
Черные глаза закрываются, бледное лицо качается из стороны в сторону: нет.
- Глория заразилась вскоре после его рождения, работая в горном лагере.
Шафто фыркает.
- Все ясно, Шерлок!
Наступает долгая, томительная пауза. Потом падре говорит:
- Я уже исповедовал остальных. Хотите теперь вы?
- Это то, что католики делают перед смертью?
- Они делают это постоянно. Хотя вы правы, желательно исповедаться
непосредственно перед смертью. Это... как бы сказать... сглаживает шероховатости. В
будущей жизни.
- Падре, мне думается, что до берега час-два, не больше. Если я начну
исповедоваться прямо сейчас, придется начать с кражи печенья из буфета в возрасте
восьми лет.
Падре смеется. Кто-то протягивает Шафто зажженную сигарету. Тот глубоко
затягивается.
- Мы не успеем добраться до интересного, вроде того как я трахнул Глорию и
укокошил целую кучу нипов и фрицев. - Шафто мгновение думает, с удовольствием
затягиваясь сигаретой. - Но если в предстоящей заварушке мы все погибнем - а я так
понимаю, к этому идет, - то одно дело я должен сделать. Лодка вернется в Каламбу?
- Мы надеемся, что хозяин сможет переправить через озеро еще женщин и детей.
- Есть у кого-нибудь карандаш и бумага?
Кто-то передает ему огрызок карандаша, но бумаги ни у кого нет. Бобби роется в
карманах и находит только пачку презервативов "Я ВЕРНУСЬ". Он распечатывает один,
аккуратно расправляет обертку, а резинку бросает в озеро. Потом кладет обертку на
ружейный ящик и начинает писать: "Я, Роберт Шафто, в здравом уме и твердой памяти,
завещаю все свое мирское достояние, включая военное пособие по утрате родственников,
моему внебрачному сыну Дугласу Макартуру Шафто".
Он смотрит на горящий город, думает добавить: "если тот еще жив", но решает, что
лучше не каркать, поэтому просто ставит свою подпись. Падре подписывается в качестве
свидетеля. Для большей достоверности Шафто снимает личные знаки, вкладывает в
завещание и обматывает цепочкой. Все это он передает на корму. Хозяин лодки прячет
завещание в карман и бодро обещает, добравшись до Каламбы, переправить бумагу кому
следует.
Лодка узкая, но очень длинная, и в нее набились больше десятка партизан. Все они
вооружены до зубов; оружие новое, видимо, с американской субмарины. Лодка так
просела под весом людей и железа, что волны иногда перехлестывают через планширь.
Шафто в темноте шарит по ящикам. Ни хрена не видать, но рука нащупывает детали
автомата Томпсона.
- Запчасти к автоматам, - объясняет ему один партизан. - Не рассыпь!
- Запчасти, говоришь, - произносит Шафто через несколько секунд возни и
достает из ящика полностью собранный "томми". Красные огоньки сигарет "Я
ВЕРНУСЬ" прыгают партизанам в рот - те освобождают руки для легкого всплеска
аплодисментов. Кто-то передает Шафто магазин с патронами сорок пятого калибра.
- Знаете, такие патроны изобрели специально, чтобы стрелять вашего братафилиппинца,
- объявляет Бобби.
- Знаем, - отвечает один из партизан.
- Для нипов калибр великоват, - продолжает Шафто, вставляя магазин на место.
Партизаны гогочут. Один из них перебирается с кормы, раскачивая лодку. Он очень юный
и худой. Парнишка протягивает Бобби руку.
- Дядя Роберт, вы меня помните?
Обращение "дядя Роберт" не самая большая неожиданность на этой войне, бывали и
почуднее, и Бобби не выказывает изумления. Он всматривается в мальчишеское лицо,
тускло освещенное заревом горящей Манилы.
- Ты - Альтамира, - догадывается Бобби.
Парнишка молодцевато берет под козырек и улыбается.
Шафто вспоминает. Квартира Альтамира три года назад, он под рев сирен вносит по
лестнице Глорию, которую только что обрюхатил. Комната полна родственниками. Взвод
мальчишек с деревянными мечами и ружьями восторженно смотрит на Бобби. Он отдает
им честь и выбегает на улицу.
- Мы все сражались с нипами. - Мальчик мрачнеет и крестится. - Двое погибли.
- Часть из вас были совсем маленькие.
- Самые младшие по-прежнему в Маниле, - говорит мальчик. Они с Шафто молча
смотрят через воду на пламя, которое уже встало сплошной стеной.
- В квартире? В Малате?
- Думаю, да. Меня зовут Фидель.
- Мой сын там же?
- Думаю, да. Точно не знаю.
- Мы их разыщем, Фидель.
Кажется, что по меньшей мере пол-Манилы собралось на берегу или в воде и ждет
спасительных лодок. Макартур наступает с севера, японские десантные войска - с юга,
перешеек между манильским заливом и озером Бай с двух сторон стиснут воюющими
армиями. По обоим берегам идет паническая эвакуация в духе Дюнкерка, но лодок не
хватает. Часть беженцев ведет себя цивилизованно, однако многие плывут к лодкам,
пытаясь первыми взобраться на борт. Мокрая рука высовывается из воды и хватается за
планширь. Шафто бьет по ней прикладом. Пловец срывается в воду и хватается за
ушибленную руку. Шафто говорит ему что он - урод.
Примерно полчаса разные уроды атакуют лодку, пока она курсирует вдоль берега и
падре выбирает из толпы женщин с маленькими детьми. Их одну за другой втаскивают в
лодку, партизаны один за другим спрыгивают в воду, лодка разворачивается и пропадает
во тьме. Шафто и хукбалахап бредут к берегу, таща боеприпасы. Шафто весь обвешан
гранатами, они болтаются, как соски у супоросой свиньи. Партизаны шагают медленно и
скованно, силясь не рухнуть под весом патронташей, которыми замотались, как мумии.
Отряд направляется в город, преодолевая встречный поток беженцев.
Низменная местность на берегу озера - еще не сам город, а предместье,
застроенное традиционными хижинами со стенами из ротанговых циновок и с
камышовыми крышами. Домики жарко полыхают, отбрасывая красные отблески, которые
они видели с лодки. В нескольких милях к северу начинаются каменные здания. Их
японцы тоже подожгли, но прочные строения горят спорадически, как изолированные
башни огня и дыма.
Шафто и его спутники думали, что высадятся из лодки под огнем и полягут прямо на
берегу. Однако они проходят мили полторы, прежде чем видят реального неприятеля.
Шафто рад, что им наконец-то попались настоящие японцы; он нервничал, потому
что партизаны, не встречая сопротивления, раздухарились и утратили всякую
бдительность. Полдюжины японцев высыпают из магазинчика, который, вероятно,
громили - в руках у них бутылки, - и останавливаются на тротуаре, чтобы поджечь
здание. Пока они из бутылок со спиртом готовят "коктейль Молотова", Шафто
выдергивает чеку, бросает гранату на тротуар, некоторое время смотрит, как она летит,
потом ныряет в подворотню. Раздается взрыв, осколки разбивают стекло стоящего рядом
автомобиля. Бобби выскакивает на улицу, готовый дать очередь, но в этом уже нет
надобности: все японцы корчатся в канаве. Шафто и партизаны ждут, когда другие
японцы придут на выручку товарищам... Никто не появляется.
Партизаны ликуют. Шафто в мрачном раздумье стоит посреди улицы, пока падре
обходит мертвых и умирающих японцев, совершая над ними последнее помазание.
Видимо, дисциплина полностью утрачена. Япошки поняли, что спасения нет. Макартур
сметет их, как газонокосилка - попавшийся на пути муравейник. Они превратились в
толпу. Шафто легче сражаться с толпой пьяных, деморализованных мародеров, но
страшно подумать, что они могут сотворить с мирным населением дальше к северу.
- Мы только на хрен теряем время, - говорит Шафто. - Давайте двигать в
Малате, избегая новых стычек.
- Здесь не ты командуешь, - говорит один из партизан, - а я.
- Кто такой? - спрашивает Шафто, щурясь в свете горящей винной лавки.
Это оказывается командир проамериканского отряда, который сидел на корме лодки
и до сих пор никак себя не проявил. Шафто нутром чует, что командир из него
никудышный.
- Сэр! Есть, сэр! - говорит он и козыряет.
- Я - лейтенант Моралес, и если у тебя есть еще предложения, обращай их ко мне
или держи при себе.
- Сэр, есть, сэр! - отвечает Шафто; он не потрудился запомнить фамилию
лейтенанта.
Часа два они пробираются на север по узким, дымным улочкам. Встает солнце. Над
городом летит маленький самолет. Пьяные, обессиленные японцы открывают по нему
редкую стрельбу.
- Это П-51 "Мустанг"! - кричит лейтенант Моралес.
- Это "Пайпер Каб", язви его в душу. - До сих пор Шафто сдерживался, но тут не
стерпел. - Артиллерийский корректировщик.
- Тогда почему он летит над Манилой? - самодовольно вопрошает Моралес.
Примерно тридцать секунд он наслаждается своим торжеством, потом на севере начинает
бить артиллерия. От некоторых зданий отлетают куски.
Первая серьезная стычка происходит полчаса спустя. Японцы засели в здании банка
на пересечении двух улиц. Лейтенант Моралес составил исключительно сложный план, по
которому надо разбиться на группки. Сам он с тремя партизанами перебегает под укрытие
большого фонтана в центре площади. Японцы немедленно открывают огонь. Примерно
четверть часа Моралес и его люди прячутся за фонтаном, пока американский снаряд,
описав идеальную параболу, не попадает точно в мраморную чашу. Это фугас, который не
взорвется, пока во что-нибудь не ударит - например, как сейчас, в фонтан. Падре
молится над Моралесом и его людьми с безопасного расстояния в сто ярдов Ближе
подходить незачем, поскольку от них все равно ничего не осталось.
Бобби Шафто единодушно выбирают новым командиром. Он ведет людей через
площадь, не приближаясь к зданию на углу. Американская батарея старательно бьет по
этому самому банку и уже разнесла пару соседних кварталов. "Пайпер Каб" выписывает в
небе ленивые восьмерки, передавая по радио указания: "Почти в цель... чуть левее... нет,
не так сильно... теперь чуть дальше".
Целый день уходит на то, чтобы преодолеть еще милю на север. Самое быстрое -
выскочить на главную улицу и побежать, но чем дальше к северу, тем интенсивнее
становится обстрел. Хуже того, стреляют в основном осколочными снарядами с
радиолокационными взрывателями; они рвутся в нескольких метрах над землей, что
значительно увеличивает радиус поражения. Взрыв в воздухе - как крона горящей
кокосовой пальмы.
Шафто не хочет, чтобы их перебили, поэтому они перебегают от подворотни к
подворотне и внимательно осматривают дома - не притаились ли за окнами японцы с
винтовками. Когда такое случается, они отступают, считают окна и двери, прикидывают
внутренний план дома, посылают разведчиков проверить разные линии видимости.
Обычно выбить японцев из здания не так трудно, хотя времени требуется много.
После заката они залегают в наполовину выгоревшем доме и по очереди кемарят
часа два. Ночью обстрел немного затихает, и они продвигаются дальше. Примерно к
четырем утра Шафто приводит весь оставшийся отряд, девять человек включая падре, в
Малате. На рассвете они добираются до улицы, где живут, или жили, Альтамира. Прямо
на их глазах весь квартал, дом за домом, разрушают фугасы.
Никто не выбегает на улицу; в промежутках между взрывами не слышно криков и
стонов. Квартал пуст.
Они врываются в забаррикадированную дверь аптеки, где укрылись последние
оставшиеся жители - семидесятипятилетняя старуха и шестилетний мальчик. Японцы
прошли через район дня два назад, в сторону Интрамуроса, сказала старуха; вытащили из
зданий женщин и детей и погнали в одном направлении, мужчин и мальчиков старше
определенного возраста увели в другом. Сама она вместе с внуком сумела спрятаться в
шкафу.
Шафто и его взвод выходят на улицу, падре остается в аптеке сгладить кое-какие
небесные шероховатости. Через несколько минут двоих убивает осколочным снарядом.
Остальные отступают и напарываются на вышедших из-за угла японских мародеров.
Происходит безумная перестрелка. Партизан больше, но половина из них в полной
растерянности. Они привыкли к джунглям. Некоторые никогда, даже в мирное время, не
были в городе и просто стоят разинув рот. Шафто отступается в дверной проем и начинае
...Закладка в соц.сетях
