Жанр: Научная фантастика
БРАТСТВО КРЕСТА
...леную
завесу и клялись потом, что видели, как стелется черный дым.
Такие подвиги были верхом смелости.
Не то было на других озерах, взять хотя бы Чудское море. Там, после ряда мелких
стычек, взаимных поджогов и разделения земель вполне мирно уживались общины
лесорубов, рыбаков и тех, кого привыкли называть Озерными колдунами. Колдунов
остерегались, обходили их поселки за версту, но всякий мореход знал, что под Гдовом
проживает бывший большой начальник из Питера. Знали, что тот прекрасно ладит с
соседями. Знали также, что в Гдов наведываются за советами шишки из Петербурга, а сын
этого самого Рубенса выбился в служки к самому губернатору.
И с южными озерниками предпочитали не воевать. Детей они воровали, как и прежде,
но довольствовались теперь дикарями, коих водилось по мелким речкам великое
множество. Деревенских детишек, после того как губернатор спалил у колдунов целую
деревеньку, на ворожбу больше трогать не смели. А ежели кого, с особым даром,
находили, так норовили выкупить за любые деньги. Помнутся родители, погорюют, да и
продадут дитятко. Всё лучше, чем остаток дней за него бояться... И существовали
Озерники как бы сами по себе, и торговали с городскими лишь в случае крайней нужды.
На Чудском море давно забыли о резне, а на Ладоге ее никогда и не было.
Потому что на восточном берегу людей как будто и не водилось. Спроси любого в
рыбацких деревнях, почему на сорок километров боятся пристать к берегу - не ответят.
Отведут глаза, промямлят что-то про дурной запах и дохлую рыбу и замнут разговор.
Невские рыбаки хорошо знали главную заповедь, - не поминать лихо, пока тихо...
И было тихо, много лет было тихо. Болтали, вестимо, всякое, особенно в городских
кабаках, когда пропивали выручку от продажи улова. Многие и прихвастнуть могли, но
люди, посланные губернатором, чтобы слушать да запоминать, свое дело знали крепко.
Смекали, когда дурак попусту треплется, а когда правдивое словечко с уст сорвется.
И уж если сорвалось, старались ни за что дорогого гостя не выпустить. Подливали
винца за счет казны, подначивали да подтрунивали. Раскраснеется дедок от бражки
крепленой - и давай рассказывать...
- ...Те, кто по мирной-то гати на гуся и прочую дичь ходил, в шалашах, бывало, по
несколько ночек ночует. Всякого навидались. Например, бывают ночи... Вдруг, безо
всякого ветра, налетит облако зябкое. Брызги мелкие, ледяные, а не дождь; вроде тучки, а
не тучка. И луна тогда, из цвету голубого, в пурпур уходит, в багровый глаз обращается... А
уж коли случилось такое, в лесу остаться, тут молись не молись - не поможет. И бежать
тоже никуда не след, еще хуже обернется.
Под Красной луной появлялись из бурелома неясные фигуры. Брели по гиблой воде
легко, как посуху, до самого шоссе. А там собирались стайкой, перешагивали обочину и в
обычном, сухом бору растворялись. Ищи - свищи! А если хватило храбрости пойти по
следу, всё равно не разглядишь... Словно морок какой наведут, а то и вовсе заставят
человека на одном месте кружить до беспамятства, до полной потери сил...
И обратное видели. Как возвращаются колдуны под Красной луной. Легко скользят,
неслышно, хоть и с мешками. Будь ты самым разудалым охотником, а не найдешь и
следочка, не услышишь, как веточка, или листик, хрустнет... И упредить их, или заранее
подловить, как из бору покажутся, ни у кого не получалось. Собаки у охотников, даром,
что на всякую дичь натасканные, а не тявкнут. Словно ни запаха, ни звука не чуют. Страх,
да и только. Но, с другой стороны, для местных и опасности особой нет. Пронесут
колдуны свои мешки - и канут бесследно, только рогатины замшелые вослед качаются...
Но кое-что всё же подбирали, отыскивались дотошные.
То колечко женское, то туфельку, то сапожок детский, а когда и крестик в сырой земле
блеснет. Не с пустыми руками озерные чародеи возвращались в свои берлоги. Вот только,
где они эту добычу находили, никто так и не дознался. Никто не слыхал, чтобы взрослые
или дети пропадали.
Видать, много дальше забирались Озерники, а "своих", местных не трогали, чтобы
шума не поднимать. Может, в Петрозаводске озоровали? Тамошние сказывали, что за
прошлый год, пятеро детей сгинули, но не докажешь, чьих рук дело. Мелкие ведь: и
утопнуть могли, и свинье достаться...
Вспоминали, конечно, бывалые люди, и совсем другие происшествия, но за давностью
лет случаи такие уже вроде как сказками стали. Например, говорили, что еще лет
двадцать назад Озерники с Онеги и Чудского собирались вместе, не таясь, приходили к
ладожским в гости. То есть как, "не таясь"? Всё едино ночью, да по самым темным
закоулкам. Но утром с воды далеко было видать, как от их костров дымы поднимаются, да
и не прятались они нарочно...
А еще раньше, лет тридцать назад, кто-то из молодых дураков озоровать пытался. Тогда
по области еще много открытых бункеров с древней химией оставалось. Это позже, еще у
прежнего губернатора, появился советник Карин и целый год только и делал, что бункера
засыпал, да награды раздавал тем, кто про оружие донесет. А до Карина этого добра было
- завались. Вот и выкопали откуда-то бочку по пьяни. На лодке привезли, не поленились,
а потом волоком до самой границы колдовских владений тащили. Границу никому
указывать не надо, и так видно. Туда даже летуны шипастые, и то не залетают. Дотащили,
стало быть, бочку, дно проломили, и в болото столкнули. С песнями, да с хохотом.
- Убирайтесь! - кричали пьянчужки. - Туточки наш лес, и озеро тоже наше!
Расплодились тут, всех повыведем, чертей...
Ну, море-то по колено, дело известное.
А буквально на следующий день - заштормило. И такие волны пошли, что ни одна сеть
не держится. И так целую неделю баркасы не могут от берега отойти. Те, кто в озеро
ушел, все семь дней не могли вернуться. Ну, тут и последние дураки поняли, что жратвато
кончается, а еще Восьмой дивизии надо окуньков подкинуть! Это коммуна раньше
такая была, город охраняли, их после губернатор Кузнец разогнал...
Послали стрелков.
Буря - это полдела, а что началось, когда стрелки пустые вернулись. Вот тут-то беда и
пришла. Ведь отродясь такого не было, чтобы выйти на день в гать и не набить мешок
дичи! Уж и совсем далече забрались, и по кругу просквозили - а нет ни хрена. Пустые леса
стоят, и это в самый сезон, когда у зверья игры любовные, и всё должно кишеть
животинкой. Притом исчез не только добрый зверь, даже нечисть испарилась: и летуны
всех сортов, и ночные выдры, и чернильные рыбы...
Собрались тогда старейшины с четырех деревень. Думали-гадали, а всё одно,
исправлять надо дело... И велели добрым молодцам, что бочку в лужу опрокинули, назад
ее вычерпывать, собирать на телегу и везти, откуда взяли. По воде никак: шторм, будто в
окияне, лодку мигом в щепу разнесет! Стало быть, запрягай и волоки в обход, чай дороги
не заросли. Ну, добро, что в той бочке не жидкая грязь оказалась, а такая крупка белая,
вроде мелких горошин. И не раскатилась почти, собирать удобно, и не утоп никто, пока
по кочкам лазили. Всё до крупинки собрали, следа не осталось от заразы. И охальники,
кто крупу собирал, не померли, вот только кожа маленько с рук посходила, да слезы из
глаз лились.
И той же ночью стала стихать буря на Ладоге. Те, что ушли на промысел раньше,
сумели наконец к бабам своим вернуться. Половина седыми стали. Сказывали, видят, мол,
берег, а пристать никак не могут, и сквозь ветер словно хохочет кто-то...
Вот такие дела-делишки! Да много еще чудного, если так-то призадуматься, в озерном
краю, происходило. Всё ведь не упомнишь, а грамотных нет, чтобы записывать...
Вот скажем, случаются ночи, опять же, перед самой Красной луной, когда от
восточного берега ползет туман. Там и так-то, днем, километров двадцать можно плыть, и
сплошной кисель молочный по правую руку стоит. И какой бы дурак или пьяный ни был,
ни за что туды не полезет, пусть хоть метровые рыбы ему сами в лодку кидаться станут!
А ночами не так маленько, туман тихо катится, ну точно перину пуховую кто
разминает. Глядь-поглядь, зазевался, а уже ни звезд, ни неба, весь в киселе, и куда плыть,
неведомо. Потому что как раз в этот самый момент даже те, кого из люльки в море отцы
забирали, напрочь стороны света теряли и становились точно заплутавшие овцы.
Всё бы ничего, но туман-то не из прозрачной водицы.
Красная морось-то, ночью...
И были такие, кому видеть довелось. Ну, тут уж дело хозяйское, верить, али в бороду
хихикать. Да только не хотишь, так и не слушай, а коли слушаешь, то рожу не криви!
Кое-кому довелось повстречать Озерную свадьбу.
Хотя, толкуют, что это и не свадьба вовсе. Какая же свадьба ночью, да без огней, да с
такой песней, будто хоронят кого? Огни-то, правда, видали... только под водой. А над
ними лодки идут. След в след, и так быстро, будто на моторах. Только нет никаких
моторов, и веслами тоже никто не машет. Скользят лодки, и волна за ними не
поднимается, а в лодках и не разберешь, кто стоит: с головы до ног укутанные... Встанут
ладьи в круг - а из круга плеск да стоны. Стало быть, в озеро кого скидывают, да потонуть
не дают. А может, наоборот, из-под воды кого выудили? Поют женские голоса тихо,
ласково, но от песни той мороз по коже дерет, мочи нету ее слушать...
Кто Озерную свадьбу встретил, тот прежним домой не возвертался. Либо седой
приплывал, либо на голову тронутый. Замирать начинал, мог час простоять, в угол
глядючи; одно словно, не работник...
Коли не забояться, а слова попробовать разбирать, то чудное выходит. Вроде как,
молитвы наши, православные, только наизнанку вывернуты, слова задом наперед поют. А
когда слова всклад, тогда промеж них всякое непотребство вставлено, и повторить-то
срамно...
Городские-то, дуралеи, наслушаются страхов и давай приступать, - чего ж не уходите?
Чего ж там живете, рядом с нечистым? А где жить-то, когда тут земля своя, и грех
жаловаться. Да и куда бежать, когда еще деды тут жили? Рыбы полно, и солим, и коптим,
и дичь в город подводами уходит. Не сунешься к восточным берегам, так лиха и не будет,
а детей-то они давно не воруют. С Чудского, те-то, конечно, за то и биты бывали, но на
что им младенцы, так и не прознал никто. Зато чудские да онежские, они при новом
губернаторе в Питер стали вхожи, даже им солдат дают, чтоб народ не поколотил. А
нынче, поговаривают, губернатор Думу собирать станет, так он чародеев, прям как
ковбоев или честных рыбаков, позвал.
Оно конечно, кому такая радость нужна, чтобы с тварями мерзкими вместе суд
вершить да за одним столом сидеть? Хотя сказывают, крест у них под одежей навыворот
висит. Перевернутый, стало быть...
Верить подобным бредням или не верить, решали наверху, а служивые люди
губернатора знай себе на ус наматывали. И доносили в Тайную палату Трибунала.
Так и катилась в деревнях жизнь своим чередом. Пока в Питере шум да стройки, на
Ладоге тишина. Недаром сказано: не тронь, оно и вонять не будет... И не трогали... пока
губернатор Кузнец из Парижу мертвяков живых не привез. Старцы на хуторах дальних так
сразу и завыли, что не к добру, и колокол на церкви треснул, и рыба снова гадкая пошла -
с плешью, да без глаз...
Недоброе, ох, недоброе лето зачиналось...
22. В ГОСТЯХ У САТАНЫ
В ту ночь, никем не замеченный, пролетел вверх по течению Невы громадный
крылатый змей. Мужчина, управлявший змеем, удерживал его на предельно возможной
для полета высоте и снизился лишь, когда небо впереди слилось с агатовой скатертью
воды, а в глаза дохнул морской ветер.
Промелькнули внизу последние, редкие огоньки остров с древней крепостью, костры
на маяках - и пропали. Дракон махал крыльями в глубине бездонного колодца, где не
было ни верха, ни низа, лишь ударяла в лицо противная морось, и свист стоял
нестерпимый.
Ладога распахнула свои неприветливые объятия.
Восточный берег, заросший камышом и пресноводной зеленью, не приманивал даже
перелетных птах. Не дотянув и мили до границы невидимого камыша, змей занервничал,
принялся рыскать по сторонам, выгибать шею, и погонщику стало всё труднее удерживать
его на курсе. Наконец человек решил, что достиг нужного места,
Дракон, распахнув крылья, спланировал вдоль границы естественных запруд. Он
пронесся, молотя когтистыми лапами, по цветущей воде, вдоль многолетних илистых
отложений, запутавшихся в тине бревен, буйков, останков малого флота, и прочих
обломков цивилизации. В кромешной тьме свистнули коротко, будто пташка малая
беспокоилась. На свист ответило хриплое кряканье нырка, и к раскаленной чешуе ящера
пристала плоская, длинная, как пирога, лодка. Крылатый тяжело дышал, отфыркивался,
поднимая лапами и хвостом крутую волну. Из седельных штанов спустились несколько
фигур. Лодка просела под их тяжестью. Со спины змея передали что-то, завернутое в
мешковину, а последними спрыгнули, сверкнув клыками, уж совсем не человечьи, две
гибкие тени...
Неумолчный шорох камышей заглушал все звуки, а когда, спустя минуту, погонщик
змея дернул поводья и стал отгребать назад, низкая ладья уже исчезла, растворилась в
лабиринте проток. За крылатым великаном из зарослей потянулись щупальца тумана,
обхватили его влажную позолоту, но не удержались и отползли назад.
Люди, что лежали на дне лодки, укрывшись брезентом, ориентировались по едва
заметным знакам, отыскивали узкие проходы в частоколе камыша. Они не гребли, а
отталкивались руками от мокрых, колышущихся стен. Иногда лодка застревала, и тогда
человек, сидящий на самом носу, расчищал путь ударами длинного ножа. Он ложился на
живот, свешивался вперед и рубил так, как рубят капусту - наотмашь, со всхлипами.
Кроме впередсмотрящего в лодке был еще один человек, который не лежал, а стоял,
напряженно вглядываясь в полутемный, извилистый тоннель. Он был единственный, кто
примерно представлял, как достичь берега в нужном месте, но всё равно несколько раз
ошибался, указывая неверное направление. В таких случаях плоскодонка врезалась в завал
из гниющих бревен или упиралась в непроходимую, шуршащую стену.
При каждой ошибке человек ощутимо нервничал, оглядывался назад, приседал, и,
извиняясь, разводил руками. Но его никто не ругал.
Никто вообще не произносил ни слова.
Даже тогда, когда на них в первый раз напали.
На узком участке, разворачиваясь между килем перевернутого буксира и вросшим в
дно прогнившим баллоном катамарана, лодка рывком остановилась, точно напоролась на
мель. Но мели под ними не было, люди прекрасно чувствовали глубину. Оставалось еще
воды больше человеческого роста, правда, под слоем взвихренного ила угадывался
следующий провал, вроде как щель, уходящая под каркас затонувшего буксира...
Оттуда беззвучно поднялись две узкие, подвижные тени, извиваясь как угри, и
ухватились с обеих сторон за борта суденышка. Люди, лежавшие на дне лодки, затаили
дыхание, зато кормчий откинул капюшон и что-то напевно произнес. Ответом ему был
тонкий свист воздуха.
Кормчий, присев на корточки, запустил руку в мешок и кинул подводным сторожам по
куску мяса. Клацнули челюсти, и снова стало тихо. Человек опять обратился к подводным
тварям - сначала с мольбой, затем с угрозой, но, видимо, безрезультатно.
Один из затаившихся под брезентовой попоной мужчин, приоткрыл глаза и увидел
рядом то, что когда-то было плавником, а теперь приобрело гибкость и распалось на три
длинных, колючих пальца, сантиметров по пятнадцать каждый. Казалось, что на пальцах
совсем не наросло кожи, но костяные пластины, связанные жесткой мембраной,
вцепились в деревянный борт с такой силой, что старая доска начала крошиться.
Мужчина толкнул товарища, указав ему за корму, и продемонстрировал во мраке три
пальца. Товарищ, не произнося ни звука, показал движением ресниц, что слышит и
понимает. Третий мужчина, лежащий ногами в другую сторону, коснулся плеч своих
товарищей и вложил себе в губы два тонких отполированных лезвия.
- Нет, не поможет, - покачал головой самый пожилой, и продемонстрировал спутникам
скромный деревянный пузырек с плотно притертой пробкой.
В ногах у четвертого мужчины, что лежал на носу и раньше рубил водоросли, кто-то
тихо вздохнул и лизнул хозяина за пятку.
Кормчий продолжал напевать. Наверное, он был очень раздосадован, он не понимал,
почему щуки не слушаются, и подозревал, чего от них можно ожидать. Либо они
повиновались сразу, либо немедленно убивали. Так их приучили, их хозяевам не нужны
были пленные. Их хозяевам было важно, чтобы никто не пробрался к берегу. Видимо,
провожатый допустил какую-то оплошность, он командовал рыбами первый раз, хотя вкус
его крови стражам был знаком...
А может быть, они учуяли врагов, несмотря на все предосторожности, и смрад от
вытяжки летуна не перешиб запах чужой крови...
Второй плавник ухватился за корму. Двое мужчин на дне лодки, резко подались в
стороны, и мгновение спустя что-то ударило в дно со страшной силой. Кормчий не
удержался и упал на одно колено, ухватившись рукой за обшитый металлом бортик.
Второй удар сотряс лодку. На сей раз толчок был такой силы, что одна из досок
ощутимо хрустнула. Сквозь образовавшуюся щель, тонкой струйкой, начала просачиваться
вода.
Упавший на колени человек хотел подняться, но его кисть, как капкан, обвили
костяные пальцы. В следующий миг из воды показалась вытянутая морда, безгубая, с
задранными плоскими ноздрями. В толстой корке чешуи вращались широко поставленные
глазницы, без зрачков. Щука двигалась необычайно проворно, глубокая пасть открылась
так широко, словно в челюсти не было костей, и упавший человек остался бы без руки,
если бы не его товарищ, который уже был на ногах.
Полог откинулся, из-под брезента разом выскочили четверо мужчин. Мужчина в белом
свободном балахоне произвел несколько скупых, но очень быстрых движений. Со стороны
это выглядело так, будто он косит траву. Лапа подводного монстра продолжала цепляться
за запястье, вторая царапала кольцо уключины, и покрытая наростами, лоснящаяся голова
плавала на поверхности. Но туловище, выталкивая кровь, уже опускалось в глубину.
Поджарый, юркий старичок, с подвязанными седыми косичками, выплеснул в воду два
флакончика, туда же отправил пустую тару и рукавицы. Третий мужчина сгреб
неудачливого парламентария в охапку и уложил на дно. Тот скрипел зубами и зажимал
раны на запястье. Четвертый мужик, самый крупный, без замаха ударил по плавнику
другой рыбы и тут же, подкинув лезвие в воздух, небрежно перехватил вертящуюся саблю
двумя руками и резким толчком, ввинтился в пасть противнику.
Щука сомкнула зубы, и сабля переломилась. После этого кошмарное создание
подтянулось на уцелевшем плавнике и запрыгнуло в лодку. Это спасло его от
немедленной смерти. Три подружки уже покачивались брюхом кверху, втянув жабрами
токсин. Помимо стражей, в радиусе двадцати метров на глазах погибало всё живое. Туман
скрывал картину удушающей смерти, но старик с косичками обладал очень хорошим
зрением. Он видел, как забились и издохли несколько щучьих детенышей, прятавшихся
под рулем утонувшего буксира, как всплыло десятка три самых разных рыб, несчетное
количество лягушек и насекомых, и даже птицы, которым не посчастливилось свить
поблизости гнездо. Старик знал, что почернеют и скукожатся даже водоросли...
Плевки Сатаны не щадили никого, ни на суше, ни на море.
Сиганувшая в лодку рыба проявила невероятную живучесть, оказалось, что ее
хвостовые плавники тоже имеют захваты, которыми она вырвала из борта изрядный
кусок. Гигант в сером балахоне от толчка плюхнулся на задницу; лодка качнулась,
зачерпнув стоялой воды. Люди в лодке повидали немало, и сами любили эксперименты,
но здешние креатуры удивили всех.
Полутораметровая тварь, не обращая внимания на отрубленную конечность, сложилась
кольцом и сделала молниеносный выпад, целясь в ногу обидчику. Ее веретенообразное
тело представляло собой сплошной комок мускулов, укрытый тремя рядами костяных
наростов, как у маленького стегозавра. Далекий зубастый предок, обедавший пескарями и
забивавшийся под корягу, заслышав моторную лодку, мог бы только мечтать о таком
вооружении...
Гигант в сером балахоне явно растерялся, разглядывая недоеденный обломок своей
сабли, но остальные были начеку. Мужчина, убивший кинжалом другую рыбу, перехватил
монстра в полете. Он уже понял, что бить ножом по спине бесполезно, поскольку
челюсти всё равно сомкнутся, и прыгнул, всей массой тела толкнув рыбу вбок.
Хищница промахнулась и вместо ноги откусила шмат деревянного сиденья.
Двухдюймовую доску она переломила, как спичку, и тут же выплюнула. Еще не закончив
с лавкой, она ухитрилась развернуться в воздухе, словно была не рыбой, а бультерьером и,
толкнувшись хвостом о дно, вторично ринулась в атаку. Мужчина в белом, столкнувшись
плечом с телом врага, изодрал рубаху и отлетел к другому борту. В последний момент, не
давая выпасть, его подхватил один из товарищей.
Судно снова качнулось, ударившись носом о ржавый затонувший понтон. На носу, под
мешками, кто-то низко заворчал, затем брезент изнутри разорвали на части, и высунулись
две белые тигриные морды на длинных шеях.
Но тигры не успели принять участия в драке. В этот раз гигант оказался проворнее
щуки, он отшвырнул огрызок сабли и вытянул из-под лавки полуметровую секиру, на
древке размером с оглоблю.
Когда великан взмахнул своим оружием, остальные подельники были вынуждены
попадать под лавки. Зубы обитателя камышей с визгом проехались по закаленной стали, и
это оказался первый громкий звук за время схватки.
И последний звук тоже. Потому что обладатель секиры попал рыбе в рот и разрубил ее
вдоль, почти пополам. Теперь он мучился, не в силах выдернуть железный полумесяц
обратно.
Некоторое время мужчины успокаивались, восстанавливая дыхание и обшаривая
окрестности.
Живых врагов поблизости не было, из затонов никто больше не приплыл. Красный
диск луны равнодушно освещал шуршащие поля камыша. Потом люди собрались вокруг
трупа врага. Кровь толчками билась в горле чудовища и, бурля, выплескивалась на дно
лодки.
Конечно, это была не совсем рыба. Или совсем не рыба, и уж тем более, совсем не
щука. Щуки вырастают до громадных размеров, но при этом их хвостовой плавник не
может совершать хватательные движения. Голова, с неправильным прикусом, была
размером с голову теленка. А в пасти, раскрытой как у кобры, мог легко поместиться
арбуз-рекордсмен. На грудных плавниках вовсю шло формирование кистей, но локти пока
не отросли. Всё туловище хищника покрывали три ряда острых, как иглы, шипов, а
погасшие глаза смотрели с ненавистью, совершенно не присущей снулому взгляду
холоднокровных.
Кормчий, тот, что пытался разговаривать с рыбами, поднялся со дна, потирая колено, и
кинулся помогать старику. Вместе они разрезали белый балахон на мужчине, толкнувшем
рыбину в бок, остановили кровь и залепили ранки клеем.
Сквозь мутную сыворотку тумана, сквозь колтуны мокрых стеблей над головой,
поднимался багровеющий зрачок ночного светила. Красная луна не вошла еще в полную
силу, не набралась еще яростной, демонической мощи, которой пугалось всё живое, но в
лодке заворочались и зарычали беззвучно укрытые попонами пассажиры...
...Пни на поляне давно выкорчевали, а голую землю, как видно, неоднократно
выжигали, так что теперь здесь расстилалась ровная полукруглая площадка. Ни единого
цветка, ни зеленой травинки.
Глаз самого внимательного горожанина не различил бы в буреломе несколько скрытых
троп, умело замаскированных колючим кустарником и воткнутыми в землю засохшими
ветками.
Там, где на берег с тихим плеском накатывались серые холодные волны, был закопан
ряд камней, а между ними вбиты железные колья для швартовки лодок. Со стороны озера
прогалину смог бы заметить лишь очень опытный глаз, поскольку на сотню метров вдоль
береговой линии вода заросла высоченной осокой. Ниже камыша и осоки, в три яруса,
разбухали водоросли, превращая воду в густые зеленые щи, куда не рискнул бы опустить
весло ни один рыбак. Помимо водорослей, широким полукругом, невидимым со стороны,
поляну окружали залежи полузатопленных бревен.
Самые чуткие пассажиры в лодке волновались, прислушивались и принюхивались к
древесной гнили, давая понять остальным, что не только мирные лягушки прячутся в
ряске. Но люди не боялись.
Люди, ступившие на восточный берег, мало чего боялись в жизни. Одной угрозой
больше, одной меньше, не играло серьезной роли, когда на карте стояло равновесие мира.
Плоскодонка ткнулась носом в камень, и впередсмотрящий шустро накинул на колышек
канатную петлю. Он тоже видел в темноте, не хуже кошки.
Кормчий вышел на берег первым. Он скинул плащ и остался почти голым, в одних
коротких, засаленных штанах и меховой безрукавке. В свете луны блеснули четыре ряда
бус и медный браслет на шее. Под ошейником болталось перевернутое распятие, на
котором вместо погибшего бога извивалась и хохотала виртуозно вырезанная из дерева
фигурка беса. Двумя хвостами бесенок обвивал поперечины крестов, а в крошечных
глазницах поблескивали рубины. Отросшие рыжие патлы человека были густо смазаны
жиром, расчесаны на две стороны, а в проборе оставила след полоса белой, светящейся
краски. Такая же краска светилась у него вокруг рта и на кистях, создавая ощущение
голых костяных фаланг.
- Это я, Христофор! - сказал кормчий, демонстрируя темноте пустые ладони. - Привез
деду свежую женщину.
Из мрака выступили двое крепких мужчин. Один наставил Христофору в кадык
длинную заточенную пику, второй вприпрыжку побежал к лодке.
- Привез? - радостным шепотом спросил он, пиная объемистый мешок. Из мешка
донеслось жалобное женское всхлипывание.
- А ну, дай взглянуть! - сторож убрал пику и побежал к товарищу. Вдвоем они
вытащили мешок на камни. В багровом свете луны сверкнул нож. - Слышь, малек, не
вздумай деду брякнуть, что мы лазили. Мы только пощупаем - и всё.
- А вякнешь - к щукам отправим! - хохотнул другой, сражаясь с синтетической
веревкой. - Мы любой товар должны проверить, прежде чем дед оприходует, верно,
малек? Слышь, а в том мешке у тебя что?!
- В том мешке - я! - ответил Карапуз, беря любознательного
...Закладка в соц.сетях
