Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов и повестей.
... оба, наверное, думали о том, какая ирония судьбы занесла его на
планету, где он похож на зверька, от которого все норовят держаться
подальше.
- Чего я никак не пойму,- нарушил молчание полковник,- так это
зачем ему такие хлопоты? Почему он это делает ради нас?
- Он это делает не ради нас, а ради самолетов,- ответил я.- Он их
жалеет.
Дверь распахнулась, и, громко топая, вошел генерал. Он
торжествовал. В комнате сгустилась тьма, и вряд ли он меня увидел.
- Разрешение получено! - радостно объявил он.- Корабль прибудет
завтра. Пентагон не возражает.
- Генерал,- сказал полковник,- мы чересчур торопим события. Пора
заложить какие-то основы для понимания самой сути. Мы ухватили то, что
лежало на поверхности. Мы использовали этого зверька на всю катушку.
Мы получили колоссальную информацию...
- Но не ту, что нам нужна! - рявкнул генерал.- До сих пор мы
занимались опытами. А вот информации по А-кораблю у нас нет. Вот что
необходимо нам в первую очередь.
- Точно так же нам необходимо понять это существо. Понять,
каким образом оно все делает. Если бы с ним можно было побеседовать...
- Побеседовать! - генерал совсем взбесился.
- Да, побеседовать! - не испугался полковник.- Скунс все время
мурлыкает. Может быть, это способ общения. Нашедшие его солдаты
только свистнули, и он пошел за ними. Это было общение. Будь у нас хоть
капля терпения...
- У нас нет времени на такую роскошь, как терпение, полковник.
- Генерал, нельзя же так - просто выжать его досуха. Он сделал для
нас очень много. Отплатим же ему хоть чем-нибудь. Ведь он-то проявляет
необычайное терпение - ждет, пока мы установим с ним контакт, и
надеется, что когда-нибудь мы признаем в нем разумное существо!
Они орали друг на друга, и полковник, должно быть, позабыл о
моем присутствии. Мне стало неудобно. Я протянул Вонючке руки, он
прыгнул прямо ко мне. На цыпочках я прокрался через весь кабинет и
незаметно вышел.
В ту ночь я лежал в постели, а Вонючка свернулся клубком поверх
одеяла у меня в ногах. В комнате сидели четыре охранника, тихие, как
настороженные мыши.
Я поразмыслил над тем, что сказал генералу полковник, и сердце
мое потянулось к Вонючке. Я вообразил, как было бы ужасно, если бы
человека вдруг выкинули в мир скунсов, которым плевать на него,- им
интересно разве только то, что он умеет рыть самые глубокие и гладкие
норы, какие приходилось видеть скунсам, и делает это быстро. И вот
человек должен вырыть столько нор, что скунсам некогда постараться
понять этого человека, потолковать с ним или выручить его.
Лежал я, жалел Вонючку и убивался, что ничем не могу ему
помочь.
Тогда он полез ко мне по одеялу, забрался под простыню, я
высвободил руку и крепко прижал его к себе, а он мне тихонько
замурлыкал. Так мы с ним и заснули.
На другой день появился А-корабль, последний из трех
изготовленных, но все еще экспериментальный. На вид это было просто
чудище, и мы стояли на порядочном расстоянии от цепи охранников и
смотрели, как он, лихо маневрируя, садится торцом в заполненный водой
котлован.
По трапу спустился экипаж корабля - свора наглых юнцов. За ними
подъехала моторка.
Наутро мы отправились к кораблю. Я сидел в моторке вместе с
генералом и полковником, и, пока лодка качалась у трапа, они опять успели
разойтись во мнениях.
- Я по-прежнему считаю, что это рискованно, генерал,- сказал
полковник.-Одно дело - баловаться с реактивными самолетами, совершенно
другое - атомный корабль. Если Вонючке вздумается мудрить с
реактором...
Не разжимая губ, генерал процедил:
- Приходится идти на риск.
Полковник пожал плечами и полез вверх по трапу. Генерал подал
мне знак, и я тоже полез, а Вонючка сидел у меня на плече. За нами
последовал генерал.
Раньше мы с Вонючкой сидели в самолетах вдвоем, но тут на борту
оказалась еще бригада техников. Места хватало, а они ведь только так и
могли выяснить, что делает Вонючка в часы своей работы. Как дошло до Акорабля,
так им приспичило выяснить все доподлинно.
- Я уселся в кресло пилота, Вонючка примостился у меня на
коленях.
Полковник побыл с нами, но вскоре ушел, и мы остались вдвоем.
Я нервничал. То, что полковник говорил генералу, показалось мне
дельным. Но день прошел, ничего не случилось, и я стал склоняться к
мысли, что полковник ошибся.
Так продолжалось четыре дня, и я притерпелся. Перестал
нервничать. На Вонючку можно положиться, твердил я себе. Он ничего не
сделает нам во вред.
Техники держались бодро, с генеральской физиономии не сходила
улыбка: судя по всему, Вонючка не обманул ничьих надежд.
На пятый день, когда мы плыли к кораблю, полковник сказал:
- Сегодня кончаем.
Я рад был это слышать.
Мы уже совсем было собрались сделать перерыв на обед, как вдруг
все началось. Не скажу точно, как все вышло,- но все перемешалось в
голове. Будто бы кто-то закричал, но на самом-то деле никто не кричал. Я
приподнялся в кресле и снова сел. Кто-то крикнул еще раз.
Я знал, что вот-вот случится что-то страшное. Я это нутром чуял. Я
знал, что надо срочно уносить ноги с А-корабля. Меня охватил страх,
безотчетный страх. Но сквозь этот страх и наперекор ему я помнил, что мне
нельзя уйти. Я должен был остаться - за это мне платили деньги. Я
вцепился в ручки кресла и против воли остался.
Вдруг я почувствовал панический ужас и тут уж ничего не мог
сделать. Справиться с ним не было сил. Я вскочил с кресла, уронив с колен
Вонючку. Добрался до двери, с трудом открыл ее и обернулся назад.
- Вонючка! - позвал я.
Я стал пересекать кабину, чтобы взять его на руки, но на полпути
меня снова одолел такой стрех, что я повернулся и стремглав помчался
прочь, не разбирая дороги.
Я кубарем скатился по лесенке, внизу слышался топот и вопли
перепуганных людей. Тогда я понял, что мне не померещилось и что я
вовсе не трус,- что-то на самом деле было неладно.
Когда я добрался до люка, к нему уже хлынула толпа, а люди,
толкаясь, бросились по трапу вниз. С берега выслали моторку. Кто-то
спрыгнул с трапа в воду и пустился вплавь.
По полю к водному котловану наперегонки шпарили санитарные и
пожарные машины, а над строениями, возведенными в честь операций,
завывала сирена - истошно, словно кошка, которой наступили на хвост.
Я вгляделся в окружающих. У всех были напряженные, бледные
лица, и мне стало ясно, что все напуганы не меньше моего, но я почему-то
не перетрусил пуще прежнего, а даже почти успокоился.
А люди все кувыркались вниз по трапу и плюхались в воду, и я
твердо знаю, что если бы за ними кто-нибудь следил по хронометру, то
были бы побиты все рекорды скоростных заплывов.
Я встал в очередь на выход, опять вспомнил о Вонючке, вышел из
очереди и бросился его спасать. Однако, когда я наполовину поднялся по
лесенке, от моей храбрости и следа не осталось и я не рискнул идти дальше.
Смешнее всего, что я не могу объяснить, отчего так струхнул.
Я в числе последних спустился по трапу и втиснулся в моторку,
которая была так перегружена, что еле доползла до твердой земли.
Здесь вовсю суетился военный врач, требуя, чтобы пловцов
немедленно отправили на дезактивацию, повсюду метались и кричали
люди, с незаглушенными моторами стояли пожарные машины и попрежнему
надрывалась сирена.
- Назад! - закричал кто-то.- Бегите! Все назад!
И все мы, конечно, разбежались, как стадо овец, которым явилось
привидение.
Тут раздался неописуемый рев, и все мы обернулись.
Из котлована медленно поднимался атомный корабль. Под ним
кипела и бурлила вода. Корабль взмыл в воздух плавно, грациозно, без
единого толчка или сотрясения. Он взлетел прямо в небо, миг - и его не
стало.
Внезапно я понял, что кругом мертвая тишина. Никто не смел
пошевелиться. Все затаили дыхание. Только стояли и глаз не сводили с
неба. Сирена давно умолкла.
Я почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо. Это был генерал.
- А Вонючка? - спросил он.
- Не захотел пойти за мной,- ответил я, чувствуя себя последним
подонком.- А вернуться за ним было страшно.
Генерал круто повернулся и взял курс на другой конец поля. Я
кинулся за ним, сам не знаю зачем. Он перешел на бег, и я вприпрыжку
понесся бок о бок с ним.
Мы ураганом ворвались в оперативный корпус и, перепрыгивая
через ступеньки, взлетели по лестнице на станцию слежения. Генерал
рявкнул:
- Засекли?
- Да, сэр, в данный момент мы его ведем.
- Хорошо,- произнес генерал, тяжело дыша.-Прекрасно. Надо сбить
его во что бы то ни стало. Сообщите курс.
- Прямо вверх, сэр. Он все еще идет вверх.
- Сколько прошел?
- Около пяти тысяч миль, сэр.
- Не может быть! - взревел генерал.- Он не может летать в
космическом пространстве!
Он повернулся и наскочил на меня.
- Прочь с дороги!
Топая, он сбежал вниз по лестнице.
Я спустился вслед за ним, но, выйдя из здания, пошел в другую
сторону. Я миновал административный корпус, возле которого стоял
полковник. Мне не хотелось останавливаться, но он меня окликнул.
- Хорошо получилось,- сказал полковник.
- Я старался увести его,- стал я оправдываться,- но он ни за что не
шел.
- Еще бы. Как по-твоему, что нас вспугнуло?
Я перебрал в уме все как было и нашел только один ответ:
- Вонючка?
- Конечно. Он ждал, пока не завладеет чем-то вроде А-корабля и не
переоборудует его для космического рейса. Но сначала ему надо было
избавиться от нас, вот он нас и выгнал.
Над этим я тоже поразмыслил.
- Значит, он все-таки сродни скунсу.
- То есть? - покосился на меня полковник.
- Я все не мог смириться с тем, что его называют Вонючкой. Мне
казалось, что это несправедливо: никакого запаха - и такое прозвище. Но,
как видно, запах у него все-таки был - вы, наверное, сказали бы, что это
запах мысли,- и настолько сильный, что все сбежали с корабля.
Полковник кивнул:
- Все равно, я рад, что у него получилось.
Он уставился в небо.
- Я тоже,- сказал я.
Правда, я все же обиделся на Вонючку. Мог хотя бы попрощаться.
На Земле у него не было друга лучше меня, а то, что он вытурил меня
наравне со всеми остальными, казалось просто свинством.
Сейчас мне так не кажется.
Я по-прежнему не знаю, с какого конца берутся за гаечный ключ,
но теперь у меня новая машина, купленная на те деньги, что я заработал на
воздушной базе. Между прочим, эта машина умеет ездить сама собой,
вернее, уметь-то умеет, но ездит только на тихих сельских дорогах. При
оживленном уличном движении она начинает дрейфить. Где уж ей до
старушки Бетси!
Впрочем, я мог бы исправить дело в два счете. Так я стал думать с
тех пор, как моя новая машина перепрыгнула через поваленное дерево,
лежащее поперек шоссе. Да, Вонючка оставил мне кое-что на память: я,
например, любую машину могу сделать летающей. Только не желаю с этим
связываться. Мне вовсе не хочется, чтобы со мной обращались так же, как с
Вонючкой.
Денежное дерево
Чак Дойл шел вдоль высокой кирпичной стены, отделявшей городской дом Дж.
Говарда Меткалфа от пошлой действительности, и вдруг увидел, как через стену
перелетела двадцатидолларовая бумажка.
Учтите, что Дойл не из тех, кто хлопает ушами, - он себе клыки обломал в
этом грубом мире. И хоть никто не скажет, что Дойл семи пядей во лбу, дураком
его тоже считать не стоит. Поэтому неудивительно, что, увидев деньги посреди
улицы, он их очень быстро подобрал.
Он оглянулся, чтобы проверить, не следят ли за ним. Может, кто-то решил
подшутить таким образом или, что еще хуже, отобрать деньги?
Но вряд ли за ним следили: в этой части города каждый занимался своим
делом и принимал все меры к тому, чтобы остальные занимались тем же, чему в
большинстве случаев помогали высокие стены. И улица, на которой Дойл намеревался
присвоить банкнот, была, по совести говоря, даже не улицей, а глухим переулком,
отделяющим кирпичную стену резиденции Меткалфа от изгороди банкира Дж. С.
Грегга. Дойл поставил там свою машину, потому что на бульваре, куда выходили
фасады домов, не было свободного места.
Никого не обнаружив, Дойл поставил на землю фотоаппараты и погнался за
бумажкой, плывущей над переулком. Он схватил ее с резвостью кошки, ловящей мышь,
и вот именно тогда-то удостоверился окончательно, что это не какой-нибудь доллар
и даже не пятидолларовик, а самые настоящие двадцать долларов. Бумажка
похрустывала - она была такой новенькой, что еще блестела, и, держа ее нежно
кончиками пальцев, Дойл решил отправиться к Бенни и совершить одно или несколько
возлияний, чтобы отметить колоссальное везение. Легкий ветерок проносился по
переулку, и листва немногих деревьев, что росли за забором и оградами на
подстриженных лужайках, шумела, как приглушенный симфонический оркестр. Ярко
светило солнце, и не было никакого намека на дождь, и воздух был чист и свеж, и
мир был удивительно хорош. И с каждым моментом становился все лучше.
Потому что через стену резиденции Меткалфа вслед за первой бумажкой,
весело танцуя на ветру, перелетели и другие.
Дойл увидел их, и на миг его словно парализовало, глаза вылезли из орбит,
и у него перехватило дыхание. Но в следующий момент он уже начал хватать бумажки
обеими руками, набивая ими карманы, задыхаясь от страха, что какой-нибудь из
банкнотов может улететь. Он был во власти убежденности, что, как только он
подберет эти деньги, ему надо бежать отсюда со всех ног.
Он знал, что деньги кому-то принадлежат, и был уверен, что даже на этой
улице не найдется человека, настолько презирающего бумажные купюры, что он
позволит им улететь и не попытается задержать.
Так что он собрал деньги и, убедившись, что не упустил ни одной бумажки,
бросился к своей машине. Через несколько кварталов в укромном месте он остановил
машину на обочине, опустошил карманы, разглаживая банкноты и складывая их в
ровные стопки на сиденье. Их оказалось куда больше, чем он предполагал.
Тяжело дыша, Дойл поднял пачку - пересчитать деньги, и заметил, что из нее
что-то торчит. Он попытался щелчком сбить это нечто, но оно осталось на месте.
Казалось, оно приклеено к одному из банкнотов. Он дернул, и банкнот вылез из
пачки.
Это был черешок, такой же, как у яблока или вишни, черешок, крепко и
естественно приросший к углу двадцатидолларовой бумажки.
Он бросил пачку на сиденье, поднял банкнот за черешок, и ему стало ясно,
что совсем недавно черешок был прикреплен к ветке.
Дойл тихо присвистнул.
"Денежное дерево", - подумал он.
Но денежных деревьев не бывает. Никогда не было денежных деревьев. И
никогда не будет денежных деревьев.
- Мне мерещится чертовщина, - сказал Дойл, - а ведь я уже несколько часов
капли в рот не брал.
Ему достаточно было закрыть глаза - и вот оно, могучее дерево с толстым
стволом, высокое, прямое, с раскидистыми ветвями, с множеством листьев. И каждый
лист - двадцатидолларовая бумажка. Ветер играет листьями и рождает денежную
музыку, а человек может лежать в тени этого дерева и ни о чем не заботиться,
только подбирать падающие листья и класть их в карманы.
Он потянул за черешок, но тот не отдирался от бумажки. Тогда Дойл
аккуратно сложил банкнот и сунул его в часовой кармашек брюк. Потом подобрал
остальные деньги и, не считая, сунул их в другой карман.
Через двадцать минут он вошел в бар Бенни. Бенни протирал стойку.
Единственный одинокий посетитель сидел в дальнем углу бара, посасывая пиво.
- Бутылку и стакан, - сказал Дойл.
- Покажи наличные, - сказал Бенни.
Дойл дал ему одну из двадцатидолларовых бумажек. Она была такой новенькой,
что хруст ее громом прозвучал в тишине бара. Бенни очень внимательно оглядел ее.
- Кто это их тебе делает? - спросил он.
- Никто, - сказал Дойл, - я их на улице подбираю.
Бенни передал ему бутылку и стакан.
- Кончил работу? Или только начинаешь?
- Кончил, - сказал Дойл. - Я снимал старика Дж. Говарда Меткалфа. Один
журнал заказал его портрет.
- Этого гангстера?
- Он теперь не гангстер. Он уже лет пять-шесть как легальный. Он магнат.
- Ты хочешь сказать "богач". Чем он теперь занимается?
- Не знаю. Но чем бы ни занимался, живет неплохо. У него приличная хижинка
на холме. А сам-то он - глядеть не на что.
- Не понимаю, чего в нем нашел твой журнал?
- Может быть, они хотят напечатать рассказ о том, как выгодно быть честным
человеком.
Дойл наполнил стакан.
- Мне-то что, - сказал он философски. - Если мне заплатят, я и червяка
сфотографирую.
- Кому нужен портрет червяка?
- Мало ли психов на свете! - сказал Дойл, - Может, кому-нибудь и
понадобится. Я вопросов не задаю. Людям нужны снимки, и я их делаю. И пока мне
за них платят, все в порядке.
Дойл с удовольствием допил и налил снова.
- Бенни, - спросил он, - ты когда-нибудь слышал, чтобы деньги росли на
дереве?
- Ты ошибся, - сказал Бенни, - деньги растут на кустах.
- Если могут на кустах, то могут и на деревьях. Ведь что такое куст?
Маленькое дерево.
- Ну уж нет, - возразил Бенни, малость смутившись. - Ведь на самом деле
деньги и на кустах не растут. Просто поговорка такая.
Зазвонил телефон, и Бенни подошел к нему.
- Это тебя, - сказал он.
- Кто бы мог догадаться, что я здесь? - удивился Дойл.
Он взял бутылку и пошел вдоль стойки к телефону.
- Ну, - сказал он в трубку, - вы меня звали, говорите.
- Это Джейк.
- Сейчас ты скажешь, что у тебя для меня работа. И что ты мне дня через
два заплатишь. Сколько, ты думаешь, я буду на тебя работать бесплатно?
- Если ты это для меня сделаешь, Мак, я тебе все заплачу. И не только за
это, но и за все, что ты делал раньше. Сейчас мне нужна твоя помощь. Понимаешь,
машина слетела с дороги и попала прямо в озеро, и страховая компания уверяет...
- Где теперь машина?
- Все еще в озере. Они ее вытащат не сегодня-завтра, а мне нужны снимки...
- Может, ты хочешь, чтобы я забрался в озеро и снимал под водой?
- Именно так. Я понимаю, что это нелегко. Но я достану водолазный костюм и
все устрою. Я бы тебя не просил, но ты единственный человек...
- Не буду я этого делать, - уверенно сказал Дойл, - у меня слишком хрупкое
здоровье. Если я промокну, то схвачу воспаление легких и у меня разболятся зубы,
а кроме того, у меня аллергия к водорослям, а озеро почти наверняка полно
кувшинок и всякой травы.
- Я тебе заплачу вдвойне! - в отчаянии вопил Джейк. - Я тебе даже втройне
заплачу!
- Знаю, - сказал Дойл, - ты мне ничего не заплатишь.
Он повесил трубку и, не выпуская из рук бутылки, вернулся на старое место.
- Тоже мне, - сказал он, выпив две порции подряд, - хорошенький способ
зарабатывать себе на жизнь.
- Все способы хороши, - сказал Бенни философски.
- Послушай, Бенни, та бумажка, которую я тебе дал, она в порядке?
- А что?
- Да нет, просто ты похрустел ею.
- Я всегда так делаю. Клиенты это любят.
И он машинально протер стойку снова, хотя та была чиста и суха.
- Я в них разбираюсь не хуже банкира, - сказал он. - Я фальшивку за
пятьдесят шагов учую. Некоторые умники приходят сбыть свой товар в бар, думают,
что это самое подходящее место. Надо быть начеку.
- Ловишь их?
- Иногда. Не часто. Вчера здесь один рассказывал, что теперь до черта
фальшивых денег, которые даже эксперт не отличит. Рассказывал, что правительство
с ума сходит - появляются деньги с одинаковыми номерами. Ведь на каждой бумажке
свой номер. А когда на двух одинаковый, значит, одна из бумажек фальшивая.
Дойл выпил еще и вернул бутылку.
- Мне пора, - объявил он. - Я сказал Мейбл, что загляну. Она у меня не
любит, когда я накачиваюсь.
- Не понимаю, чего Мейбл с тобой возится, - сказал Бенни. - Работа у нее в
ресторане хорошая, столько ребят вокруг. Некоторые и не пьют, и работают
вовсю...
- Ни у кого из них нет такой души, как у меня, - сказал Дойл. - Ни один из
этих механиков и шоферов не отличит закат солнца от яичницы.
Бенни дал ему сдачу с двадцати долларов.
- Я вижу, ты со своей души имеешь, - сказал он.
- А почему бы и нет! - ответил Дойл. - Само собой разумеется.
Он собрал сдачу и вышел на улицу.
Мейбл ждала его, и в этом не было ничего удивительного.
Всегда с ним что-нибудь случалось, и он всегда опаздывал, и она уже
привыкла ждать.
Она сидела за столиком. Дойл поцеловал ее и сел напротив. В ресторане было
пусто, если не считать новой официантки, которая убирала со стола в другом конце
зала.
- Со мной сегодня приключилась удивительная история, сказал Дойл.
- Надеюсь, приятная? - спросила Мейбл.
- Не знаю еще, - ответил Дойл. - Может быть, и приятная. С другой стороны,
я, может, хлебну горя.
Он залез в часовой кармашек, достал банкнот, расправил его, разгладил и
положил на стол.
- Что это такое? - спросил он.
- Зачем спрашивать, Чак? Это двадцать долларов.
- А теперь посмотри внимательно на уголок.
Она посмотрела и удивилась.
- Смотри-ка, черешок! - воскликнула она. - Совсем как у яблока. И приклеен
к бумаге.
- Эти деньги с денежного дерева, - сказал Дойл.
- Таких не бывает, - сказала Мейбл.
- Бывает, - сказал Дойл, сам все более убеждаясь в этом. - Одно из них
растет в саду Дж. Говарда Меткалфа. Отсюда у него и деньги. Я раньше никак не
мог понять, как эти боссы умудряются жить в больших домах, ездить на автомобилях
длиной в квартал и так далее. Ведь чтобы заработать на это, им пришлось бы всю
жизнь вкалывать. Могу поспорить, что у каждого из них во дворе растет денежное
дерево. И они держат это в секрете. Только вот сегодня Меткалф забыл с утра
собрать спелые деньги, и их сдуло с дерева через забор.
- Но даже если бы денежные деревья существовали, - не сдавалась Мейбл, -
боссы не смогли бы сохранить все в секрете. Кто-нибудь да дознался. У них же
есть слуги, а слуги...
- Я догадался, - перебил ее Дойл. - Я об этом думал и знаю, как это
делается. В этих домах не простые слуги. Каждый из них служит семье много лет, и
они очень преданные. И знаешь, почему они преданные? Потому что им тоже
достается кое-что с этих денежных деревьев. Могу поклясться, что они держат язык
за зубами, а когда уходят в отставку, сами живут как богачи. Им невыгодно
болтать. И кстати, если бы всем этим миллионерам нечего было скрывать, к чему бы
им окружать свои дома такими высокими стенами?
- Ну, они ведь устраивают в садах приемы, - возразила Мейбл. - Я всегда об
этом читаю в светской хронике.
- А ты когда-нибудь была на таком приеме?
- Нет, конечно.
- То-то и оно, что не была. У тебя нет своего денежного дерева. И они
приглашают только своих, только тех, у кого тоже есть денежные деревья. Почему,
ты думаешь, богачи задирают нос и не хотят иметь дела с простыми смертными?
- Ну ладно, нам-то что до этого?
- Мейбл, смогла бы ты мне найти мешок из-под сахара или что-нибудь вроде
этого?
- У нас их в кладовке сколько угодно. Могу принести.
- И пожалуйста, вдень в него шнур, чтобы я мог потянуть за него и мешок бы
закрылся. А то, если придется бежать, деньги могут...
- Чак, ты не посмеешь...
- Прямо у стены стоит дерево. И один сук навис над ней. Так что я могу
привязать веревку...
- И не думай. Они тебя поймают.
- Ну, это мы посмотрим после того, как ты достанешь мешок. А я пока пойду
поищу веревку.
- Но все магазины уже закрыты. Где ты достанешь веревку?
- Это уж мое дело, - сказал Дойл.
- Тебе придется отвезти меня домой. Здесь я не смогу переделать мешок.
- Как только вернусь с веревкой.
- Чак!
- Да?
- А это не воровство? С денежным деревом?
- Нет. Если даже у Меткалфа и есть денежное дерево, он не имеет никаких
прав держать его в саду. Дерево общее. Больше, чем общее. Какое у него право
собирать все деньги с дерева и ни с кем не делиться?
- А тебя не поймают за то, что ты делаешь фальшивые деньги?
- Какие же это фальшивки? - возмутился Дойл. - Никто их не делает. Там же
нет ни пресса, ни печатной машины. деньги сами по себе растут на дереве.
Она перегнулась через стол и прошептала:
- Чак, это так невероятно! Разве могут деньги расти на дереве?
- Не знаю и знать не хочу, - ответил Дойл. - Я не ученый, но скажу тебе,
что эти ботаники научились делать удивительные вещи. Ты про Бербанка слыхала? Он
выращивал такие растения, что на них росло все, что ему хотелось. Они умеют
выращивать совсем новые плоды, менять их размер и вкус и так далее. Так что,
если кому-нибудь из них пришло бы в голову вывести денежное дерево, для него это
пара пустяков.
Мейбл поднялась из-за стола.
- Я пойду за мешком, - сказала она.
2.
Дойл забрался на дерево, которое росло в переулке у самой стены.
Он поднял голову и посмотрел на светлые, освещенные луной облака. Через
минуту или две облако побольше закроет луну, и тогда надо будет спрыгнуть в сад.
Дойл посмотрел туда. В саду росло несколько деревьев, но отсюда нельзя
было разобрать, какое из них было денежным. Правда, Дойлу показалось, что одно
из них похрустывает листьями.
Он проверил веревку, которую держал в руке, мешок, заткнутый за пояс, и
стал ждать, пока облако закроет луну.
Дом был тих и темен, и только в комнатах верхнего этажа поблескивал свет.
Ночь, если не считать шороха листьев, тоже была тихой.
Край облака начал вгрызаться в луну, и Дойл пополз на четвереньках по
толстому суку. Потом привязал веревку и опустил ее конец.
Проделав все это, он замер на секунду, прислушиваясь и приглядываясь к
тихому саду.
Никого не было.
Он соскользнул вниз по веревке и побежал к дереву, листья которого, как
ему казалось, похрустывали.
Осторожно поднял руку.
Листья были размером и формой с двадцатидолларовые банкноты. Он сорвал с
пояса мешок и сунул в него пригоршню листьев. И еще, и еще...
"Как просто! - сказал он себе. - Как сливы. Будто бы я собираю сливы. Так
же просто, как собирать..."
"Мне нужно всего пять минут, - говорил он себе. - И все. Чтобы пять минут
мне никто не мешал".
Но пяти минут у него и не оказалось; у него не было и минуты.
Яростный смерч налетел на него из темноты. Он ударил его по ноге, впился в
ребра и разорвал рубашку. Смерч был яростен, но беззвучен, и в первые секунды
Дойлу показалось, что этот сторож-смерч бесплотен.
Дойл сбросил с себя оцепенение внезапности и страха и начал сопротивляться
так же беззвучно, как и нападающая сторона. Дважды ему удавалось ухватиться за
сторожа, и дважды тот ускользал, чтобы вновь наброситься на
...Закладка в соц.сетях
