Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов и повестей.
...е молод; что же он
тогда делает здесь?
Рэнд встал, спустился с крыльца и вышел на улицу, пустынную, как всегда.
Он медленно направился в сторону парка на окраине деревни, где часто бывал и
просиживал часами на скамейке под сенью деревьев. Он был уверен, что найдет там
детей, хотя не знал, на чем основывается его уверенность; до сих пор он детей не
встречал, лишь слышал их голоса. Он шагал мимо притаившихся в сумраке домов и
думал о том, жили ли в них когда-нибудь люди. Сколько вообще жителей в этой
безымянной деревушке? Пожилая дама рассуждала о своих друзьях, которые когда-то
проживали тут, но потом уехали. Однако вполне возможно, что с возрастом она
приобрела привычку выдавать желаемое за действительное. Так или иначе, заметил
про себя Рэнд, дома находились в довольно-таки приличном состоянии. Там не
хватало черепицы, сям облупилась краска, но нигде не было видно ни выбитых окон,
ни прогнившей древесины, ни покосившихся водопроводных труб. Словом, возникало
впечатление, что их совсем недавно отремонтировали.
Улица привела Рэнда в парк. Он по-прежнему слышал голоса детей, но теперь
они звучали приглушеннее не так громко, как ранние. Рэнд прошел через парк и
остановился на опушке, глядя на окрестные поля. На востоке вставала луна, полная
луна, струившая столь яркий свет, что можно было рассмотреть каждую кочку,
каждый куст, чуть ли не каждый листик на дереве, под которым стоял Рэнд. Он
осознал вдруг, что луна была полной всегда, она поднималась в небо с заходом
солнца и исчезала перед рассветом и выглядела всегда огромной желтой тыквой,
этаким вечноспелым плодом, еще одной характерной особенностью края вечной осени.
Осознание этого явилось для Рэнда чем-то вроде потрясения основ. Почему, ну
почему он не замечал прежде? Ведь он пробыл здесь достаточно долго, чтобы
заметить, достаточно долго, в конце концов, смотрел на луну, - и на тебе! А
сколько он пробыл здесь - недели, месяцы, год? Он попытался посчитать, прикинуть
и обнаружил, что у него ничего не выходит. Ему не от чего было оттолкнуться. Дни
тут были похожи друг на друга как близнецы, время текло столь плавно, что трудно
было сказать, движется оно или застыло в неподвижности.
Детские голоса постепенно отдалялись. Прислушавшись к ним, Рэнд постиг,
что они звучат у него в сознании. В действительности же дети давно разошлись по
домам. Да, они придут снова, если не завтра, то послезавтра, придут и будут
играть и шуметь, но теперь они ушли. Впрочем, какая разница? К чему убеждать
себя, что они и впрямь существуют?
Рэнд повернулся спиной к полям и побрел обратно. Когда он приблизился к
своему дому, ему навстречу из темноты выступила какая-то фигура. Он узнал
пожилую даму. Судя по всему, она дожидалась его возвращения.
- Добрый вечер, мэм, - поздоровался Рэнд. - Отличная погода, не правда ли?
- Он ушел, - проговорила дама. - Ушел и не вернулся, точь-в-точь как
остальные.
- Вы про старика?
- Про нашего соседа, - ответила она. - Старика с палочкой. Я не знаю, как
его зовут, никогда не знала. И ваше имя для меня тоже загадка.
- Я вам представлялся, - заметил Рэнд, но она не обратила на его слова ни
малейшего внимания.
- Мы жили почти рядом, - продолжала она, - и понятия не имели, как кого
зовут. Мы безымянный народ. По-моему, это ужасно, ужасно!
- Я поищу его, - сказал Рэнд. - Он мог заблудиться.
- Да, поищите, поищите, - отозвалась дама, - пожалуйста, поищите его. Вам
станет легче. Вы избавитесь от чувства вины. Но вам его не найти.
Рэнд медленно двинулся в том направлении, какое обычно избирал старик. У
него сложилось впечатление, что тот ходил по центральной площади и обратно, но
наверняка сказать было невозможно; до сих пор маршрут прогулок старика не
представлялся чем-то важным, что заслуживало бы изучения. Едва ступив на
площадь, Рэнд углядел на тротуаре некий предмет, оказавшийся при ближайшем
рассмотрении стариковой шляпой. Хозяина шляпы нигде не было. Рэнд подобрал
головной убор, расправил его и взял за поле, чтобы лишний раз не помять.
Площадь нежилась в лунном свете. Посреди нее возвышался памятник
неизвестно кому. Обосновавшись в деревне, Рэнд попробовал было выяснить, кого
изображает статуя, но потерпел неудачу. На гранитном постаменте не было ни
бронзовой таблички с именем, ни выбитой в камне пояснительной надписи. Черты
лица статуи сгладились под воздействием времени, плащ, в который облачил
изваяние неведомый скульптор, лишал возможности датировать ее по одежде, в позе
каменного человека не было ровным счетом ничего примечательного. Статуя стояла
на площади немым свидетельством людской забывчивости.
Рэнд огляделся по сторонам и, в который уже раз, поразился нарочитой
несовременности деревни. Лавка мясника, парикмахерская, кузница, но ни гаража,
ни станции обслуживания, ни пиццерии, ни закусочной. Жилые дома рассказывали
историю поселения, а площадь словно кичилась ей. Деревня была неизмеримо
древней, осколком былого, уцелевшим в урагане времени, кусочком минувшего
столетия. Правда, на ней лежал отпечаток нереальности, как будто ее построили
специально, чтобы продемонстрировать, каким было прошлое. Рэнд покачал головой.
Что с ним сегодня такое? Откуда взялись эти сомнения и подозрения, после
стольких-то дней мира и покоя?
Рэнд пересек площадь и почти сразу натолкнулся на палку старика.
Получается, тот свернул в переулок, рядом с которым валялась его трость? Но
почему он бросил палку? Сначала шляпа, потом палка. Что тут произошло? Рэнд
вновь огляделся, надеясь уловить в тени какое-нибудь движение, различить на
границе света и тьмы чей-то призрачный силуэт, но, как и следовало ожидать,
ничего не увидел. Если кто и был на площади, он давно уже ушел отсюда.
Шагая переулком, которым, вероятно, проходил старик, Рэнд настороженно
всматривался во мрак. Темнота дурачила его, поминутно заставляя напрягаться, а
потом, словно потешаясь, отступала, показывая, что волноваться было нечего.
Несколько раз он замирал на месте, ибо ему чудилось, что кто-то крадется по
улочке, прячась в тени домов, однако тревога оказывалась ложной. Наконец
переулок вывел Рэнда на окраину поселения и обернулся утоптанной тропинкой. Рэнд
заколебался. Старик потерял шляпу и трость; судя по тому, где он их потерял, он
избрал именно этот путь. Если так, значит, он покинул деревню. Может, ему что-то
угрожало? Гадать можно было сколько угодно, одна версия представлялась ничуть не
хуже другой. Возможно, старик заплутал в ночи, возможно, испугался или ему стало
плохо; так или иначе, он наверняка нуждается в помощи.
Рэнд устремился вперед. Тропа мало-помалу становилась все менее
различимой. По траве прошмыгнул кролик, вдалеке зловеще заухала сова. С запада
задувал пронизывающий ветер, он навевал тоску и печаль, свойственные местности,
которую населяют лишь кролики да совы. Тропа оборвалась. Рощицы и заросли
приземистых кустов сошли на нет; перед Рэндом простиралась травянистая равнина,
выбеленная лучами луг, безликая прерия. Рэнд откуда-то знал, что она тянется до
самого горизонта. Эта равнина обладала вкусом и запахом вечности. Он вздрогнул и
тут же спросил себя, отчего дрожит. Ответ был очевиден: он смотрел на траву, а
трава глядела на него, знала и поджидала, манила к себе. Стоит ему войти в нее,
и он сгинет навсегда, поглощенный беспредельностью и обезличенностью равнины.
Рэнд развернулся и побежал. Ему было страшно, до такой степени, что он не
постеснялся бы признаться в этом первому встречному. На окраине деревни он
остановился и оглянулся. Трава осталась позади, ее не было видно, однако ему
чудилось, что она крадется во тьме, подбирается ближе и ближе, а ветер гонит по
ней серебристые волны.
Рэнд побежал дальше, но уже не так быстро, вскоре очутился на площади,
пересек ее, достиг своего дома. Его удивило, что в окнах дома напротив нет
света, однако он не стал задерживаться и направился на ту улицу, которая когдато
привела его сюда. Что-то подсказывало ему, что приспела пора покинуть
деревню, распроститься с волшебством вечной осени и всегда полной луны, с
безликим морем травы и голосами невидимых детей, со стариком, который канул в
небытие, бросив шляпу и трость; что следует отыскать дорогу в прежний мир, где
некоторые люди работают, а другие бродят по свету в поисках работы, где
происходят мелкие стычки, а фотоаппараты добросовестно фиксируют будущее.
Он вышел из деревни. Сейчас, сейчас тропа вильнет вправо, вниз по
обрывистому склону, к источнику волшебства, обретенному столько лет спустя. Рэнд
двигался медленно и осторожно, пристально глядя себе под ноги, чтобы не
прозевать поворот. Путь занял гораздо больше времени, чем он предполагал, и
внезапно он понял, что, как бы ни старался, сколько бы ни искал, ему не найти
обрывистого склона и тропы, что бежит вниз. Перед ним стеной встала трава. Он
догадался, что угодил в западню, что ему не покинуть деревни иначе, нежели как
по дороге, избранной стариком, по дороге в никуда. Он не стал приближаться к
траве, памятуя о пережитом ужасе. Пускай его назовут трусом, но ужаса с него
достаточно.
Рэнд возвратился в деревню. На всякий случай он не сводил глаз с тропы,
надеясь в глубине души, что вот-вот покажется желанный поворот. Но чуда не
произошло, хотя поворот, несомненно, существовал - по крайней мере в ту пору,
когда он пришел сюда. Кроны деревьев, сквозь которые пробивался лунный свет,
отбрасывали на стены зданий причудливые тени. В доме напротив по-прежнему было
темно; вдобавок от него почему-то исходило ощущение заброшенности. Рэнд
вспомнил, что не ел с самого полудня, когда утолил голод сандвичем. Надо
посмотреть в молочном ящике. Кстати, он заглядывал туда утром или нет?
Рэнд направился к черному ходу, возле которого был установлен молочный
ящик. Там стоял Молочник, выглядевший призрачнее обычного, что ли, размытее,
расплывчатее; шляпа с широкими полями совершенно затеняла его лицо.
Рэнд ошарашенно уставился на него. Облик Молочника как-то не вязался с
лунным светом осенней ночи. Он принадлежал раннему утру, прочие времена суток
были не для него.
- Я пришел узнать, не требуется ли моя помощь, - сказал Молочник.
Рэнд промолчал. Голова у него шла кругом, язык не поворачивался сказать
хоть слово,
- Вам не нужен пистолет? - справился Молочник.
- Пистолет? Зачем он мне?
- Вечер доставил вам много неприятностей. Возможно, с пистолетом в руке
или на поясе вы почувствуете себя спокойнее.
Рэнд заколебался. Ему показалось или в голосе Молочника и впрямь
проскользнула насмешка?
- Или крест.
- Крест?
- Распятие. Символ...
- Нет, - прервал Рэнд. - Крест мне ни к чему.
- Может быть, книгу по философии?
- Нет! - воскликнул Рэнд. - Это все в прошлом. Мы верили во все это,
полагались на него, а потом оказалось, что полагаться не стоило, и...
Он умолк, потому что собирался сказать совсем не то, если собирался
вообще. Он ощущал себя марионеткой: слова как будто вкладывал в его уста кто-то
другой, а сам он лишь раскрывал рот.
- Или вам нужны деньги?
- Вы смеетесь надо мной, - вздохнул Рэнд. - Какое у вас право...
- Я только перечисляю то, чему приверженны люди, - отозвался Молочник.
- Скажите мне, пожалуйста, без утайки: можно ли выбраться отсюда?
- Вернуться туда, откуда вы пришли?
- Да, именно так.
- Вам не к чему возвращаться, - проговорил Молочник. - Таков удел всякого,
кто приходит сюда.
- Но ведь старик ушел! Помните, старик в черной фетровой шляпе, с
тросточкой? Он потерял их, а я нашел.
- Он не вернулся, - возразил Молочник, - он отправился дальше. Не
спрашивайте куда, я все равно не знаю.
- Однако вы не станете отрицать, что замешаны в этом?
- Я лишь скромный слуга. У меня есть работа, которую я стараюсь выполнять
по мере сил. Я забочусь о тех, кто живет здесь, не более того. Рано или поздно
наступает время, когда люди уходят. Я бы назвал деревню местом отдыха на пути в
неведомую даль.
- Местом подготовки, - поправил Рэнд.
- Что?
- Так, ничего, - пробормотал Рэнд. - Просто сорвалось с языка.
Во второй раз, подумалось ему, он произносит то, что вовсе не думал
произносить.
- Приятнее всего то, - сказал Молочник, - что тут никогда ничего не
происходит, и о том не следует забывать. - Он спустился с крыльца на садовую
дорожку. - Вы упоминали старика. Так вот, ушел не только он. Пожилая дама тоже.
Они оба задержались куда дольше, чем принято.
- Выходит, я остался один?
Молочник, который направился к калитке, остановился и обернулся.
- Скоро придут другие, - проговорил он. - Они приходят постоянно.
Что там говорил Стерлинг о переоценке человеком собственных умственных
способностей? Рэнд напряг память, но, как ни старался, так и не сумел вспомнить.
Но если Стерлинг прав по сути, какая разница, какими словами он выразил свою
мысль? В таком случае человеку необходимо место вроде этого, где ничего не
случается, луна всегда полная и круглый год осень, да, необходимо - на известный
срок.
Внезапно у Рэнда возникла новая мысль, и он крикнул вслед Молочнику:
- Но эти другие, станут ли они разговаривать со мной? Смогу ли я
поговорить с ними? Узнаю ли, как их зовут?
Молочник отворил калитку. Судя по всему, он не слышал вопросов Рэнда.
Лунный свет утратил толику своей яркости, небо на востоке слегка
порозовело - занимался очередной бесподобный осенний день.
Рэнд обошел вокруг дома, поднялся на парадное крыльцо, уселся в креслокачалку
и принялся ждать новеньких.
Clifford D. Simak "Ogre", 1943
Клиффорд Д. Саймак "Страшилища"
пер. К. Королев
Новость сообщил мох. Весточка преодолела сотни миль, распространяясь
различными путями, - ведь мох рос не везде, а только там, где почва была скудной
настолько, что ее избегали прочие растения: крупные, пышные, злобные, вечно
готовые отобрать у мха свет, заглушить его, растерзать своими корнями или
причинить иной вред.
Мох рассказывал о Никодиме, живом одеяле Дона Макензи; а все началось с
того, что Макензи вздумалось принять ванну.
Он весело плескался в воде, распевая во все горло разные песенки, а
Никодим, чувствуя себя всего-навсего половинкой живого существа, мыкался у
двери. Без Макензи Никодим был даже меньше чем половинкой. Живые одеяла
считались разумной формой жизни, но на деле становились таковой, только когда
оборачивались вокруг тех, кто их носил, впитывая разум и эмоции своих хозяев.
На протяжении тысячелетий живые одеяла влачили жалкое существование. Порой
кому-то из них удавалось прицепиться к какому-нибудь представителю
растительности этого сумеречного мира, но такое случалось нечасто, и потом,
подобная участь была немногим лучше прежней.
Однако затем на планету прилетели люди, и живые одеяла воспрянули. Они как
бы заключили с людьми взаимовыгодный союз, превратились в мгновение ока в одно
из величайших чудес Галактики. Слияние человека и живого одеяла являлось некой
разновидностью симбиоза. Стоило одеялу устроиться на человеческих плечах, как у
хозяина отпадала всякая необходимость заботиться о пропитании; он знал, что
будет сыт, причем кормить его станут правильно, так, чтобы поддержать нормальный
обмен веществ. Одеяла обладали уникальной способностью поглощать энергию
окружающей среды и преобразовывать ее в пищу для людей; мало того, они соблюдали
- разумеется, в известной степени - основные медицинские требования.
Но если одеяла кормили людей, согревали их и выполняли обязанности
домашних врачей, люди давали им нечто более драгоценное - осознание жизни. В тот
самый миг, когда одеяло окутывало человека, оно становилось в каком-то смысле
его двойником, обретало рассудок и эмоции, начинало жить псевдожизнью, куда
более полной, чем его прежнее унылое существование.
Никодим, помыкавшись у двери в ванную, в конце концов рассердился. Он
ощущал, как утончается ниточка, связывающая его с человеком, и оттого злился все
сильнее. Наконец, чувствуя себя обманутым, он покинул факторию, неуклюже выплыл
из нее, похожий на раздуваемую ветром простыню.
Тусклое кирпично-красное солнце, сигма Дракона, стояло в зените над
планетой, которая выглядела сумеречной даже сейчас. Никодим отбрасывал на землю,
зеленую с вкраплениями красного, причудливую багровую тень. Ружейное дерево
выстрелило в него, но промахнулось на целый ярд. Нелады с прицелом продолжались
вот уже несколько недель: дерево давало промах за промахом; единственное, чего
ему удавалось добиться, - это напугать Нелли - так звали робота, отличавшегося
привычкой говорить правду и являвшегося бухгалтером фактории. Однажды выпущенная
деревом пуля - подобие земного желудя - угодила в металлическую стенку фактории.
Нелли была в ужасе, однако никто не потрудился успокоить ее, ибо Нелли
недолюбливали. Пока она находилась поблизости, нечего было и думать о том, чтобы
позаимствовать со счета компании энную сумму. Кстати говоря, именно поэтому
Нелли сюда и прислали.
Впрочем, пару недель подряд она никого не задевала, поскольку все
увивалась вокруг Энциклопедии, который, должно быть, мало-помалу сходил с ума,
пытаясь разобраться в ее мыслях.
Никодим высказал ружейному дереву все, что он о нем думал - мол, спятило
оно, что ли, раз стреляет по своим, - и направился дальше. Дерево, мнившее
Никодима отступником, растительным ренегатом, выстрелило снова, промахнулось на
два ярда и решило, по-видимому, не тратить зря патроны.
Тут-то Никодим и узнал, что Олдер, музыкант из Чаши Гармонии, создал
шедевр. Это событие произошло, по всей видимости, пару-тройку недель тому назад,
- Чаша Гармонии располагалась чуть ли ни на другом конце света, и новости оттуда
шли долго; тем не менее Никодим круто развернулся и устремился обратно.
О таких новостях нужно извещать немедля. Скорее, скорее к Макензи! Оставив
за собой облако пыли, которую умудрился поднять, Никодим ворвался в дверь
фактории. Висевшая над ней грубая вывеска гласила: №Галактическая торговая
компания¤. Для чего она понадобилась, никто не знал: прочесть ее было под силу
только людям.
Никодим с ходу врезался в дверь ванной.
- Ладно, ладно! - отозвался Макензи. - Уже выхожу. Потерпи чуток, я
сейчас.
Никодим улегся на пол, весь трепеща от переполнявшего его возбуждения.
Макензи вышел из ванной, позволил Никодиму устроиться на привычном месте,
выслушал его, а затем направился в контору, где, как и ожидал, обнаружил Фактора
Нельсона Харпера. Тот сидел, задрав ноги на стол и вперив взгляд в потолок; во
рту у него дымилась трубка.
- Привет, - буркнул он и указал чубуком трубки на стоявшую рядом бутылку.
- Угощайся.
Макензи не заставил себя упрашивать.
- Никодиму стало известно, что дирижер по имени Олдер сочинил симфонию.
Мох уверяет, что это шедевр.
- Олдер, - повторил Харпер, убирая ноги со стола. - Никогда о таком не
слышал.
- Кадмара тоже никто не знал, пока он не сочинил симфонию Алого Солнца, -
напомнил Макензи. - Зато теперь он - знаменитость.
- Что бы ни сотворил Олдер, пускай даже крохотную пьеску, мы должны
заполучить это. Народ на Земле сходит с ума от музыки деревьев. Взять хотя бы
того парня... ну, композитора...
- Его зовут Уэйд, - сказал Харпер, - Дж. Эджертон Уэйд, один из величайших
композиторов Земли всех времен. Перестал писать музыку после того, как услышал
отрывок симфонии Алого Солнца. Затем исчез; никто не знает, куда он делся. -
Фактор задумчиво повертел в пальцах трубку и продолжил: - Забавно, черт побери.
Мы прилетели сюда, рассчитывая отыскать, в лучшем случае, новые наркотики или
какой-нибудь необычный продукт, словом, нечто вроде деликатеса для первоклассных
ресторанов по цене десять баксов за тарелку, - на худой конец, новый минерал,
как на Кассиопее. И вдруг на тебе - музыка! Симфонии, кантаты... Жуть!
Макензи снова глотнул из бутылки, поставил ее обратно на стол и вытер
губы.
- Не то чтобы мне нравилось, - проговорил он. - Правда, в музыке я
разбираюсь постольку поскольку, но все равно: от того, что мне доводилось
слышать, прямо выворачивает наизнанку.
- Главное - запастись сывороткой, - посоветовал Харпер. - Если не
воспринимаешь музыку, знай себе коли укол за уколом, и все будет в порядке.
- Помните Александера? - спросил Макензи. - Он пытался столковаться с
деревьями в Чаше, и у него кончилась сыворотка. Эта музыка ловит человека...
Александер не желал уходить, вопил, отбивался, кусался. Я еле справился с ним.
Он так и не вылечился полностью. Врачи на Земле привели его в норму, но
предупредили, чтобы он и не думал возвращаться сюда.
- А он вернулся, - заметил Харпер. - Грант углядел его в фактории грумми.
Представляешь, землянин связался с грумми?! Предатель! Не следовало тебе спасать
его, пускай упивался бы своей музыкой.
- Что будем делать? - спросил Макензи.
- А что тут поделаешь? - отозвался Харпер, пожимая плечами. - Или ты
ждешь, что я объявлю грумми войну? И не надейся. Ты разве не слышал, что между
Землей и Грумбриджем-34 теперь сплошные мир и дружба? Вот почему обе фактории
убрали из Чаши. Компании заключили перемирие и соревнуются, кто честнее. Тьфу,
до чего ж противно! Даже заслать к грумми шпиона и то не смей!
- Однако они заслали, - хмыкнул Макензи. - Да, мы его так и не обнаружили,
но нам известно, что он здесь и следит за каждым нашим шагом.
- Грумми доверять нельзя, - заявил Харпер. - За ними нужен глаз да глаз.
Музыка им ни к чему, она для них не ценность; скорее всего, они понятия не
имеют, что такое музыка, ведь у них нет слуха. Однако чтобы насолить Земле, они
готовы на все, а птички вроде Александера помогают им. Я думаю, у них такое
разделение обязанностей: грумми добывают музыку, а Александер ее продает.
- Что, если мы столкнемся с Александером, шеф? - поинтересовался Макензи.
- Все будет зависеть от обстоятельств. - Харпер постучал черенком трубки
по зубам. - Можно попробовать переманить его. Он неплохой торговец. Компания
наверняка одобрит.
- Не выйдет, - покачал головой Макензи. - Он ненавидит компанию. По-моему,
с ним несправедливо обошлись несколько лет назад. Сдается мне, на сделку с нами
он не пойдет.
- Времена меняются, - буркнул Харпер, - и люди тоже. Может, он теперь
благодарен вам за спасение.
- Что-то мне сомнительно, - пробормотал Макензи.
Фактор протянул руку, пододвинул поближе увлажнитель воздуха, а затем
принялся заново набивать трубку.
- Меня вот еще что беспокоит, - проговорил он. - Как поступить с
Энциклопедией? Он желает отправиться на Землю. Видно, наши мысли разожгли его
аппетит. Утверждает, что хочет изучить нашу цивилизацию.
- Этот шельмец прочесывает наши головы частым гребнем, - фыркнул Макензи,
состроив гримасу. - Он порой докапывается до того, о чем мы и сами давно
позабыли. Я понимаю, что он не со зла, просто так устроен, однако мне все равно
не по себе.
- Сейчас он обхаживает Нелли, - сказал Харпер.
- Ему повезет, если он сумеет выяснить, о чем думает Нелли.
- Я тут пораскинул мозгами, - продолжал Харпер. - Мне его манера нравится
не больше, чем тебе, но если взять Энциклопедию на Землю, оторвать, так сказать,
от родной почвы, может, мы сумеем кое-чего добиться. Он знает много такого, что
наверняка пригодится нам. Мы с ним беседовали...
- Не обманывайте себя, шеф, - перебил Макензи, - Он рассказал вам ровно
столько, сколько требовалось, чтобы убедить, что играет в открытую, то есть
ничего сколько-нибудь ценного. Он ловкач, каких мало. Чтобы он вот так, за
здорово живешь, выложил важные сведения...
- Пожалуй, тебе не мешало бы слетать на Землю проветриться. - Фактор
пристально поглядел на Макензи. - Ты теряешь перспективу, ставишь эмоции впереди
рассудка. Или ты забыл, что мы не дома? Здесь следует приноравливаться к чужой
логике.
- Знаю, знаю, - отмахнулся Макензи, - но признаться откровенно, шеф, я сыт
по горло. Стреляющие деревья, говорящий мох, электрический виноград, да еще и
Энциклопедия!
- А что Энциклопедия? - справился Харпер. - Естественное хранилище знаний,
только и всего. Разве ты не встречал на Земле людей, которые учатся ради учебы,
вовсе не собираясь пользоваться полученным образованием? Им доставляет
удовольствие сознавать, что они великолепно информированы. Если сочетать
подобное стремление к знаниям с феноменальной способностью запоминать и
упорядочивать усвоенное, то вот тебе Энциклопедия.
- Но у него должна быть какая-то цель, - стоял на своем Макензи. - Я
уверен, существует причина, которая все объясняет. Ведь к чему накапливать
факты, если ты не намерен их использовать?
- Я согласен, цель должна быть, - произнес Харпер, попыхивая трубкой, -
однако мы вряд ли сможем ее распознать, Мы находимся на планете с растительной
цивилизацией. На Земле растения не имели возможности развиваться, их опередили
животные. Но здесь все наоборот: эволюционировали именно растения.
- Мы просто обязаны установить, какую цель преследует Энциклопедия, -
заявил Макензи. - Нельзя же все время шарить вслепую! Если он затеял какую-то
игру, надо выяснить, что это за игра. Действует ли он по собственной инициативе
или по указанию здешнего, ну, я не знаю, правительства, что ли? Или он
принадлежит к представителям прежней, погибшей цивилизации? Этакая разновидность
живого архива, которая продолжает собирать сведения, хотя необходимость в том
уже отпала?
- Ты волнуешься по пустякам, - заметил Фактор.
- Да как же не волноваться, шеф? Разве можно допустить, чтобы нас
обставили? Мы относимся к здешней цивилизации, если это и впрямь цивилизация,
свысока, что вполне логично, поскольку на Земле от деревьев, кустарников и
цветов не приходится ждать никакого подвоха. Однако мы не на Земле, а потому
должны спросить себя: что такое растительная цивилизация? К чему она стремится?
Сознает ли свои стремления и, если да, каким образом намерена реализовывать их?
- Мы отвлеклись, - сказал Харпер. - Ты упоминал о какой-то новой симфонии.
- Что ж, как вам угодно, - буркнул Макензи.
- Наша задача - завладеть ею, - продолжал Харпер. - У нас не было ничего
приличного с тех самых пор, как Кадмар сочинил №Алое Солнце¤. А если мы
замешкаемся, грумми могут перебежать нам дор
...Закладка в соц.сетях
