Жанр: Научная фантастика
Радио судьбы 1. Радио судьбы
...кло к
однообразным движениям, и он больше не открывал глаза, ведь совсем не обязательно
смотреть на свою руку, чтобы погладить живот? Ну, может, кто-то и смотрит, а ему - совсем
не обязательно.
Он размеренно спускался по лестнице, не ускоряясь и не замедляясь. И... Он не хотел
открывать глаза, зачем надкусывать яблоко? Пусть оно просто лежит на ладони. Этого
достаточно.
Вытянутые руки почувствовали холод железа. Точнее, первой его почувствовала правая
рука, а левая - немного погодя, когда он подошел чуть ближе. Вторая дверь - он ее видел
сверху, когда начинал спуск. Дверь стояла косо, она была приоткрыта.
Ваня подошел к двери вплотную и уперся животом в скобу, бывшую на месте ручки.
Прощупал дверной проем и понял... Что он может не пройти. Тогда он взялся за скобу и
потянул дверь на себя. Она заскрипела, открываясь. Ваня поднял руку и выставил ее, как
щиток, на некотором отдалении от лица - Он опасался задеть за что-нибудь разбитым
носом.
Он зашел внутрь подземелья и сразу ощутил холод и сырость, окутавшие плечи, как
мокрая простыня. Здесь было тихо... как-то гнетуще тихо, словно потолок медленно
опускался... становился все ближе и ближе... ожидая момента, чтобы внезапно наброситься и
раздавить мальчика.
Ваня застыл на месте. Первым его желанием было открыть глаза и оглядеться. И с
опаской посмотреть на потолок, вдруг он действительно опускается - медленно и
бесшумно?
Но... что-то его останавливало. Он знал, что глаза открывать нельзя. Во-первых, потому,
что в этом не было никакого смысла, в подвале все равно темно. А во-вторых - именно
потому, что темно.
Ведь тогда можно ненароком увидеть горящие в углу бусины глаз... и услышать тихий
скрежет острых зубов... но лучше этого не видеть и не слышать.
Лучше не переходить из темноты во ТЬМУ: можно не вернуться.
Он широко развел руки, словно делал утреннюю гимнастику, и обнаружил, что кончики
пальцев коснулись стен. Он медленно свел руки перед собой и обхватил пустоту. Значит,
надо было двигаться вперед.
Он пошел вперед, далеко выставляя перед собой ногу, как канатоходец - нащупывая
натянутый канат, руки на всякий случай держал перед собой - нос по-прежнему был его
самым уязвимым местом. Из него продолжала идти кровь, время от времени Ваня громко
фыркал, как собака, которой дуют в морду, и тогда горячие соленые капли с металлическим
привкусом срывались с губ и улетали в темноту.
Сердце гулко стучало в груди, как загнанный зверь, но Ваня был только рад: этот стук
заглушал все прочие звуки. Или - их не было, этих ДРУГИХ звуков? Наверное, не было, но
ему казалось, что он ЧУВСТВУЕТ слабые шорохи и тихое шипение, сжимавшиеся вокруг
него в тугое кольцо.
Если бы... Если бы можно было закрыть не только глаза, но и уши... Если бы можно
было уснуть и ничего не видеть, кроме божьей коровки, ползущей по лезвию травы... Если
бы можно было не идти по этой...
"...дороге, с которой нельзя сворачивать... потому что, кроме него, быть может, больше
и НЕКОМУ ее пройти..."
Он пошел дальше.
Под ногой что-то хрустнуло, ему показалось, что этот звук напоминает хруст маленьких
косточек, ему даже послышался короткий отрывистый визг, который разрезал тишину,
словно бритвой, и тут же затих.
Ваня стоял и боялся убрать ногу, ведь... Если это было ТО, что он подумал, убирать
ногу опасно: вдруг ОНА еще живая? Вдруг она только и ждет момента, чтобы вцепиться в
него острыми зубами? Тогда... Тогда надо перенести на ногу всю тяжесть тела и
окончательно РАЗДАВИТЬ... Но этого он тоже не мог сделать. Нет, это было невозможно.
Ваня почувствовал, что угодил в капкан. Он не мог сдвинуться ни на шаг. Так и стоял,
боясь пошевелиться. Через толстую подошву летних разношенных сандалий он ощущал
противную мягкую липкость. И, казалось, с каждой секундой подошва становилась все
тоньше и тоньше, еще немного, и он почувствует ЭТО босой ступней.
Мальчик всхлипнул. Если бы рядом был папа... Или Сержик...
Папа или Сержик... Но не мама. Нет, мама сейчас не смогла бы ему помочь, наоборот,
ее саму пришлось бы долго успокаивать, ведь мама - женщина, а женщины нуждаются в
защите...
Эта мысль приободрила его. Если кто-то нуждается в защите... Может быть - в его
защите? Значит, он не такой уж и слабый. Значит, он...
Ваня слегка... самую малость, совсем чуть-чуть... надавил на ТО, что лежало под
подошвой. Оно было мягким и податливым, и - самое главное - никакого хруста он не
услышал! Совсем никакого хруста. Все это ему только показалось.
"Ха-ха, дурачок! Испугался! Испугался какой-то ерунды! Иди вперед, не бойся!"
Он отдернул ногу и подтянул ее к себе, размазывая по полу прилипшую гадость.
Ноздри (сквозь горячий соленый запах, который он чувствовал постоянно) уловили запах -
плесени и гнили. Очень знакомый запах. Это... Это...
Ну да, конечно! Так пахнет гнилая картошка. Мягкая, студенистая, по бокам, внутри
она еще таит упругий хрусткий комок. Именно на картошку он и наступил. Он нагнулся, и
запах гнили стал еще сильнее. Картошка!
Ведь они бывали здесь с Сержиком, лазили вместе в этот бункер, и тогда он тоже видел
рассыпанную по полу картошку. Тогда у Сержика был с собой фонарик, и они обследовали
каждый угол, но ничего страшного не нашли. Правда, это было давно - не этим летом, а тем,
другим. Он не мог уловить разницы: прошлым или позапрошлым, поэтому просто подумал:
прошедшим. Тем, которое прошло. Когда-то. Разве так уж важно, когда? Важнее, что прошло
и больше никогда не вернется.
Ничего из того, что прошло, больше не вернется. Вот это он знал наверняка, и от этой
мысли становилось грустно, кто знает, будет ли ему когда-нибудь так же хорошо, как было
когда-то?
Он слишком много думал. Но самым удивительным было даже не это, а то, что он
ПОЙМАЛ СЕБЯ НА МЫСЛИ, что он слишком много думает.
Это было так необычно. Так странно... Теперь он мог думать о себе СО СТОРОНЫ.
Словно кто-то достал большой ржавый ключ и выпустил его на волю, в окружающий мир,
такой загадочный и таинственный. Чарующий.
Раньше он осознавал себя только изнутри. Мама, папа, Сержик, - все они были
снаружи, и сколько он ни пытался до них достучаться, сколько он ни пытался выйти к ним и
встать рядом, все было напрасно, он оставался внутри какой-то прозрачной, но очень
прочной оболочки. Его слова и мысли, проходя через эту оболочку, преломлялись, как лучи
света преломляются, проходя через стакан с водой. Долгие годы безуспешных попыток. Он
слышал и понимал все, что доносилось оттуда, СНАРУЖИ, но не мог пробить оболочку
изнутри.
И вдруг - у него получилось!
Никаких сомнений - у него получилось!
Он не только почувствовал это, но и ясно увидел себя со стороны: большой, рыхлый,
нелепый мальчишка, стоящий в темном подвале с закрытыми глазами, вытянув руки перед
собой.
И... Это был ЗНАК. Это был самый настоящий ЗНАК. Неведомым зрением, которое
было внутри него и вместе с тем помещалось где-то снаружи (как это так, он не мог
объяснить и даже не стал тратить на это время, дело было не в его ущербности, а в том, что
он чувствовал... никто на его месте, включая и самого Сержика, не смог бы объяснить, как
это может быть), он увидел слабое золотое сияние, охватившее кончики его пальцев. Сияние
разгоралось все ярче и ярче, но оно не жгло, нет... Оно исходило от него самого. Оно тоже
проникло сквозь прорванную оболочку, освободилось из долгого плена, оно было умным... и
ласковым.
С кончиков пальцев сияние перекинулось на кисти, окутало их до самых запястий и,
подмигнув ему, двинулось дальше, к локтям.
Оно освещало подземелье, расталкивало темноту, говорило ей: "Подвинься! Хватит
пугать! Эти твои фокусы не пройдут, нечего подсовывать гнилую картошку, выдавая ее за
крысу! Ничто не может испугать живущих ради подвигов! Да, пусть они живут в
непроглядной НЕИЗВЕСТНОСТИ, но обретшему ВЕРУ нечего бояться! Побереги свои
дешевые трюки для других".
Ваня увидел прямо перед собой большой стол, заваленный всяким хламом. Наверное,
наткнувшись на него в темноте, он бы испугался. Или как минимум больно ударился. Но не
сейчас. Сейчас он быстро шел по подвалу и видел все. Абсолютно все.
Это было здорово - видеть все с закрытыми глазами. Это было... Как если бы он
смотрел на "Американские горки" со стороны.
Однажды они ходили в луна-парк, что расположен в парке отдыха имени Горького, на
берегу Москвы-реки. Конечно, Ване очень хотелось прокатиться на "Американских горках".
Папа взял четыре билета: чтобы один раз прокатиться с Ваней, и еще один - с Сержиком. Не
потому, что ему очень хотелось кататься, просто в узком вагончике было всего два места в
ширину, а дети без сопровождения взрослых не допускались.
К аттракциону вытянулась длинная очередь, они простояли под палящим солнцем
полчаса, а потом служитель, одетый в старые потрепанные джинсы и полинявшую футболку,
с длинными седыми волосами, перехваченными на затылке черной резинкой, покачал
головой и, нагнувшись, что-то сказал папе.
У папы стало такое лицо... Будто его ударили. Он нахмурился, стиснул зубы и сказал...
Сказал, что Ване лучше не кататься. Ему не разрешают. Он виновато пожал плечами, и Ваня
увидел, что папа огорчен.
Служитель показал на Сержика и протянул ему руку: мол, иди. Но Сержик
нахмурился... Не так, как папа. Он не был огорчен. Он был зол.
- Не пойду я на эти хреновые горки! - закричал он и отступил назад.
Мама всплеснула руками. Наверное, она даже не догадывалась, что Сержик знает такие
слова. Нехорошие слова - так она их называла. А может, дело было не в этом? Может, в
чем-то другом?
Сержик взял Ваню за руку и отвел в сторону.
- Да ну... Ерунда одна! Чего там такого? -бурчал он. - Развлечение для идиотов
Правда, доблестный кавалер?
И Ваня кивал, но в глазах у него стояли слезы. Глупые, непонятные слезы. Служитель
пожал плечами, выдернул ручку из колпачка, болтавшегося на разноцветном шнурке у него
на груди, что-то написал на обратной стороне билетов и потом показал на кассу.
- Хорошо! - сказал папа.
Тогда Ваня понял, что сейчас произойдет. Сейчас папа сдаст билеты, и... И все.
Вытащив свою руку из маленькой, но крепкой ладошки Сержика, он бросился к отцу и
перегородил собой проход, ведущий к месту посадки. Люди, стоявшие в очереди, стали
возмущаться, они что-то говорили, но Ваня не обращал внимания. Он показывал папе на
билет и на вагончик и уговаривал его обязательно проехаться. Обязательно.
И папа понял. Он пошел один, Сержик наотрез отказался составить ему компанию.
Сержик, он такой: если что-нибудь сказал, то все - переубедить его невозможно.
Они смотрели, как огромная цепь подхватила весь состав и, щелкая звеньями, потянула
его на головокружительную высоту. Папа обернулся и помахал им рукой. Вагончики
забрались на самый верх, постояли там несколько секунд и... Ухнули в пустоту.
И в этот момент Ваня почувствовал... Он словно сидел там, рядом с папой. Нет, скорее
- на его месте. Даже - вместо него.
Стремительный ветер с запахом пыли бил в лицо, из живота будто кто-то откачал весь
воздух, глаза его загорелись, и он пронзительно закричал. От радости и удовольствия. Он
несся вниз, затем его сильно вдавило в мягкое сиденье, и он снова полетел вверх, делая
"мертвую петлю".
- Й-е-ххх-у-у-у! - снова закричал он.
Папа услышал его крик, он стал взволнованно озираться, но не мог найти: фигурки,
стоявшие на земле, мелькали перед глазами, как изображение в неисправном телевизоре.
А потом, когда минуту спустя веселая поездка закончилась и все стали выходить, Ваня
не устоял на месте, он бросился вперед, нашел папу и кинулся ему на грудь. Хотя, наверное,
правильнее было бы сказать: прижал его к своей груди, ведь он был совсем не маленьким.
Совсем не маленьким.
Папа как заведенный хлопал его по спине и часто-часто моргал, словно в глаза ему
набилась пыль. Ваня взял его за руку и снова потащил к входу. И папа прокатился еще раз. А
оставшиеся два билета сдал в кассу.
Но самое главное - Ваня чувствовал себя так, словно это он прокатился. А ведь он и
впрямь прокатился, правда?
То же самое он чувствовал и сейчас. Другой Ваня был в подвале, выставив перед собой
руки. А он - смотрел на него со стороны, но все равно был где-то там. В нем. Внутри. И...
- Стой, ублюдок! Я знаю, что ты здесь! Стой, говорю тебе! Это был папин голос. И его
дробные шаги, стучавшие по ступенькам.
- Тупая тварь! Не вздумай... А, черт!
Подвал наполнился громким эхом. Послышался стук и длинный, сочный шорох -
словно кто-то тащил кусок деревяшки по наждачной бумаге.
Стоять на месте было нельзя. Ваня выставил руки перед собой и, как лунатик по краю
карниза, двинулся вперед. Там... В дальнем правом углу. Еще одна дверь, и ему надо попасть
туда.
- Ааааау! Блядство! Тварь... - Папа говорил слишком много нехороших слов.
Чересчур много для одного дня. Если бы мама слышала... О-о-о! Об этом лучше даже и не
думать. Женщины, конечно, иногда нуждаются в защите, но уж мама-то точно не нуждалась
в том, чтобы кто-то защищал ее от папы. Чаще бывало скорее наоборот.
Внезапно папа замолчал. В подвале повисла тишина.
"Что с ним? Что с ним такое? Почему он молчит?" - Ваня продолжал идти к двери и
внезапно... догадался. Папа прислушивается к его шагам, хочет по звуку определить, где он.
Эта мысль пронзила Ваню. Она была почти болезненной. Он застыл, не зная, как правильно
поступить: продолжать идти или стоять на месте? Что делать?
Он решил идти вперед, но медленно, тихо-тихо.
Из противоположного угла, от входа в бункер, послышался хриплый смех.
- Вот ты где, ЖИРНАЯ ТВАРЬ! Сейчас я тебя-а-а-а-а... - Голос Николая перешел в
тихий свист. - ПРИХЛОПНУ! - заорал он и бросился вперед.
Так летучая мышь, нащупав своим радаром беззащитную мошку, бросается на добычу,
распахнув перепончатые крылья.
Тяжелое дыхание приближалось, до папы оставалось не более пяти шагов. Ваня
испугался, что не успеет добраться до двери в углу. Тогда... Все напрасно? Он испустил
короткий крик, рожденный наполовину - страхом, наполовину - отчаянием... Он закричал
и побежал вперед, большой неуклюжий мальчик с вытянутыми руками. Его глаза попрежнему
были закрыты, и из носа сочилась кровь... Никогда раньше он даже представить
себе не мог, что ему придется убегать от своего отца.
И... Если это случилось... Если это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО случилось, а не снится ему в
кошмарном сне, значит, дела совсем плохи. Просто ни к черту.
И у него остается только один выход. Бежать!
Одиннадцать часов пятьдесят минут. Семнадцатый километр шоссе Таруса -
Калуга. Деревня Гуръево.
"Он просто психопат. Неврастеник. Человек с неустойчивой психикой, - думала Рита.
- Больной человек. Из тех парней, что любят потанцевать на краю. Такие подвержены
резкой смене настроений".
Джордж, словно в доказательство ее мыслей, угрюмо молчал. За все эти пять-шесть
минут, что прошли с тех пор, как они оставили позади расплющенную машину, Джордж не
проронил ни слова.
И это пугало Риту. Сильно пугало, потому что она по-прежнему находилась в его
власти.
Может, он был не таким высоким (скорее, среднего роста), но коренастым и крепким.
Сильным. И он мог сделать с ней все что угодно.
Конечно, у нее есть зубы, ногти и голос - довольно громкий, если потребуется, но она
очень сомневалась в том, что ей хватит смелости пустить в ход хотя бы один из этих видов
женского оружия. Наоборот, она была почти уверена в обратном.
Рита помнила выражение его глаз, когда он лениво, почти без замаха, съездил ей по
лицу и разбил губу. Он это сделал так просто... Будто выкинул сигарету.
Но даже не эта сиюминутная готовность к насилию больше всего страшила Риту. В
конце концов, эта готовность есть у многих мужчин... Рита была уверена, что в каждом, в
каждом без исключения, она где-то запрятана. У кого-то - чуть поглубже, у кого-то -
всегда лежит наготове, под рукой: и в буквальном, и в переносном смысле. Мужчины редко
могут удержаться от соблазна решить дело силой. Особенно, когда перед ними - женщина с
внешностью типичной жертвы, слабая и беззащитная.
Она не обольщалась - ее внешность была именно такой. Да, может быть, сначала ее
хотелось пожалеть, прижать к груди, успокоить, обнять, усадить на колени... Все так и
делали. Все. Даже ее покойный отчим, чтоб он горел! Чтоб черти не отдыхали: без перерыва
кидали уголек под тот котел, в котором варится этот жирный ублюдок!
Что-то в ней было не так... Она сама провоцировала насилие, но не знала почему.
И ведь... ОН - тоже. В их мимолетном романе - всего-то букет цветов и одна ночь! -
тоже было какое-то обещание насилия. Она это чувствовала. Хотя бы потому, что ОН так
легко забыл о ней - использовал и выкинул, как грязную ветошь, которой обтирал свой
мотоцикл. И кто знает, что было бы дальше, если бы их отношения чуть-чуть затянулись. Кто
знает...
Рита знала. Но она запретила себе даже думать об этом. В конце концов, имеет она
право хотя бы на одно СВЕТЛОЕ воспоминание?
Она больше не цеплялась за глупую надежду, что у нее когда-нибудь все наладится, что
у нее будет добрый муж, крепкая семья, дети... (Она поймала себя на мысли, что не подумала
"богатый", или "умный", или "красивый"... Нет. "Добрый".) Ей хотелось доброго. Больше
ничего не нужно.
"Больше ничего не нужно..." Но откуда тогда эта щемящая боль в сердце? Почему оно
шепчет ей, что нужно, и еще как нужно? Почему ей так хочется того, чего быть не может?
Нет, наверное, может... В кино, или в книжках, или - с кем-нибудь еще... Но не с ней, не
здесь, не сейчас, не на этой планете, не в этой жизни... Никогда... Почему ей так это нужно?
Что-то еще оставалось живым в ее сердце, что-то не давало ему окончательно умереть.
Тоска... Не светлая грусть, а звериная тоска по несбыточному. Сильная и... ядовитая, как
мания убийства.
Она просто искала. Ждала. Звала. Хотела. Надеялась. Верила. Она верила, вот в чем
дело! Верила, что это - необходимый этап, вроде как потеря девственности. Стоит только
немножко потерпеть... Перешагнуть через это, пройти, и дальше все будет по-другому... Все
еще будет! Но... Что-то уж сильно этот этап затянулся.
И та часть ее сознания, та самая, что доставляла ей наибольшие мучения, бестолковая
часть, сгоравшая в тоске по несбыточному, оказалась самой живучей. И даже - вполне
жизнеспособной.
Она заставила Риту собраться и приготовиться действовать.
Да, этот парень не будет долго раздумывать: двинуть ей в челюсть или разбить нос? Он
сначала ударит, а потом посмотрит, куда попал.
И... Это не так страшно. Это можно пережить. Страшнее другое: он менялся каждую
минуту. Надламывался и трещал, и она не знала, когда и чего от него можно ожидать. Когда
ей надо быть готовой?
Всегда.
И - хватит безропотно сносить побои. Хватит!
В деревне она быстро спрыгнет с седла и побежит. А он побоится ее догонять. Да он и
не станет ее догонять. Он поедет дальше. А она будет ждать автобуса.
И потом, на автобусе, она вернется в родное Ферзиково, в этот чертов проспиртованный
поселок, где сам воздух, казалось, провонял гнилью несбывшихся надежд, где нет ни одного
веселого и приветливого лица, где НИКТО не хочет сделать ее счастливой, а только задрать
юбку и по быстрому оттрахать... Она вернется туда. С одной-единственной целью- собрать
вещи, уложить их в чемодан, забрать все накопленные деньги и уехать!
Чтобы хоть на один шаг приблизиться к НЕСБЫТОЧНОМУ, иначе эта тоска сожрет ее,
перемелет своими стальными зубами, прикончит, как прикончила уже многих. Почти всех.
Потому что в Ферзикове самые простые вещи, такие, как любовь и счастье, являются
невозможными. НЕСБЫТОЧНЫМИ МЕЧТАМИ.
"Картинка вечная как мир. Приторная, как рождественская открытка. Глупая, как
ежедневная газета. Девочка в поисках счастья. Смешная девочка, без карты и без компаса -
иначе она смогла бы найти кое-что получше, чем заднее сиденье мотоцикла, за рулем
которого - подонок и идиот".
- Подонок! И идиот! - прошептала Рита, и ей показалось, что Джордж вздрогнул.
Втянул голову в плечи.
Она сама испугалась того, что произнесла это вслух. Она понимала, что была жертвой
все это время. Она только не осознала, что так ею и осталась. Очень трудно расстаться с
амплуа, в котором добилась определенных успехов. Театральные артисты это подтвердят.
Да. Она спрыгнет и убежит. И он не сможет ее догнать. Ей удастся убежать - ведь это
так просто. Убежать от человека...
КОТОРЫЙ ЧИТАЕТ ТВОИ МЫСЛИ!
"Практически это то же самое, что убежать от себя... То есть - очень просто..."
Деревня лежала перед ними - в прозрачной белесой дымке. По правую сторону дороги
стояли добротные дома из кирпича и бруса, крытые черепицей или свежим кровельным
железом, с занавесками на окнах и красивыми оградами, а слева - покосившиеся лачуги из
прогнивших бревен, с прохудившимися крышами и щербатыми, словно рот старика,
заборами. Здесь, как и везде, существовало четкое разделение: справа-богатые, слева -
бедные, справа - счастливчики, слева - неудачники, справа - работящие, а слева -
пьющие бездельники, но не это удивило Риту.
Нечто совсем другое. Ей почему-то показалось, что все дома - и по правую, и по
левую сторону дороги - неуловимо похожи друг на друга. Чем-то... Она еще не поняла, чем,
да у нее и не было времени задумываться.
- Тормози. - Она ткнула Джорджа кулаком в спину.
Джордж сбавил скорость и подъехал к автобусной остановке - железному навесу,
сваренному из прутьев и листов, выкрашенных в темно-коричневый цвет.
Рита не стала дожидаться, пока он остановится, - быстро спрыгнула с седла и на
всякий случай отбежала в сторону богатых домов. Ей почему-то казалось, что оттуда она
скорее дождется помощи.
- Ну вот и все! - торжествующе сказала она. - Здесь наши дорожки расходятся.
Поезжай дальше, кретин недоделанный!
- Марго... - пробовал вставить Джордж, но она не унималась. То, что накопилось в
ней за последние полчаса, бурлило и клокотало, настойчиво требуя выхода.
- Марго... - Она выпятила нижнюю губу (и без того пухлую). - Марго... Какая я тебе
Марго? Я - Рита, понял? Ты понял меня, придурок? Что? Испугался? Штаны небось уже
мокрые?
Джордж поставил байк на подножку, протянул руку к ключам зажигания и заглушил
мотор. Увидев это, Рита отбежала еще на пять шагов. Теперь, чтобы он слышал, чтобы до
него доперло, наконец, все, что она о нем думает, ей приходилось кричать.
- Я запишу твои номера! Можешь не сомневаться! Мой друг... - Она внезапно
осеклась, сбилась с темпа, но лишь на секунду. - Тебя все равно найдут и наваляют по
первое число. Так и будет, да! Так и будет! Джорджик! - Ее губы вытянулись в трубочку,
голос стал приторно-сладким, и голова быстро-быстро закачалась из стороны в сторону,
словно она говорила: "У-тю-тю-тю-тю!" - Джо-о-о-рджик!
На Джорджа, казалось, это не действовало. Он сидел неподвижно, не делая никаких
попыток встать и кинуться к ней. Казалось, он ее и не слушал.
- Герой! Храбрец! А сейчас - слабо? Слабо, да? Боишься? Мешок дерьма! Все вы
такие, мальчики... Смелые, пока наедине... А сейчас? "Лизни мне руку, детка!" Я тебе лизну,
гад! Ты у меня еще...
Ее волосы растрепались, прилипли к лицу, на щеках играл лихорадочный румянец, и
ушки... Даже ушки, пробивающиеся сквозь светлые пряди, заалели. Джордж поймал себя на
мысли, что ТАКОЙ она ему нравится больше. Может быть, даже очень нравится.
- Рита!
- Что "Рита"? Я уже двадцать два года Рита! - "Ого, подруга, а ты, оказывается,
кокетка! Вот уж не знал, что ты ТАКАЯ кокетка! Не двадцать два, а двадцать пять, если быть
точным..." - ехидно усмехнулся внутренний голос, но... Сейчас было не до него. И не до его
глупых замечаний. - Рита... - повторила она. - Ты думаешь, тебе это сойдет с рук? Да?
Даже не надейся. Я...
Она что-то говорила и говорила. Кричала.
Джордж вытащил сигареты и закурил. Ему совсем не нравилось то, что он видел вокруг.
И эта истерика... самая настоящая истерика, она была очень некстати.
"Сам виноват. Довел девчонку. А все-таки - в ней что-то есть. И этот нос..."
Он, не торопясь, докурил. Щелчком отбросил окурок.
- Хватит! - заорал он. И это подействовало. Рита замолчала, будто подавилась
словами. - Тихо! Чего ты орешь? Ты что, не видишь, что здесь происходит?
- Что? - Это походило на какую-то хитрую уловку. Но уж на этот раз она не даст себя
обмануть. Она будет умнее. Нет, этот чокнутый байкер больше не проведет ее.
- Что?
Внезапно до нее стало доходить. Она поняла, чем похожи эти дома - по ту и другую
сторону дороги. Они... Выглядели совершенно пустыми. Покинутыми. БЕЗЛЮДНЫМИ.
Она обернулась, надеясь, что это ощущение ложно, что оно просто подводит ее, играет
в какую-то страшную игру, морочит голову...
Но... Ни одна занавеска не шелохнулась. Ни одна собака не залаяла. Ее крик был,
похоже, единственным звуком, нарушившим зловещую тишину.
Сейчас она молчала, и мотоцикл не тарахтел, и... Никаких ДРУГИХ звуков здесь не
было.
Глаза ее округлились, челюсть отвисла и готова была уже упасть, зарыться между двух
упругих грудей, которые облапил этот смешной краснолицый мужик в защитной футболке -
сейчас она даже не помнила, как его зовут, просто этот глупый казус вдруг всплыл в памяти,
словно сознанию требовалось срочно сосредоточиться на чем-то другом, кроме...
Кроме того факта, что вся деревня словно вымерла.
- Рита! - снова сказал Джордж, и его голос раскатился гулким эхом, отправился
гулять, отскакивая, как мячик, от стен опустевших домов. "Рита, Рита, Рита, Рита..." - Иди
сюда. Не бойся. Если честно, мне самому немного не по себе...
"Не бойся". Его слова звучали миролюбиво. Успокаивающе. Если не вдумываться в
смысл. "Не по себе". Ему не по себе. А ей - каково?
Но Рита не двинулась с места. Знала, чем это может грозить.
"Как ты думаешь, у него еще остался кусочек веревки, той самой, что так замечательно
трет руки? Остался? Наверняка да".
Джордж покачал головой.
- Я же тебе говорил: "Иди обратно". Говорил? Я ОТПУСТИЛ тебя, девочка... А ты не
пошла.
"Ну да, не пошла. Я хотела к людям..."
Она, кажется, забылась. На минуточку, на одну только маленькую минуто
...Закладка в соц.сетях
