Жанр: Научная фантастика
Радио судьбы 1. Радио судьбы
... на питание от подземного кабеля.
Грудь по-прежнему вздымалась и опадала, но воздуха в легкие уже не поступало. С
огромным трудом ему удалось подняться на ноги и подойти к нише. В пляшущем пламени
догорающего факела все дрожало и двоилось. Левая рука бросилась вперед, но поймала
пустоту. Затем она медленно поднялась снова (казалось, она весила не меньше тонны) и
повторила бросок. Опять мимо!
Голос верещал, требовал отключить все лишнее, убрать все мешающее.
Левая рука согнулась в локте, ладонь развернулась... Сержант размахнулся и шлепнул
себя по лицу. Глаз под рукой хрустнул, густое, похожее на кисель, содержимое выплеснулось
из оболочки и растеклось по щеке.
Теперь Попов четко видел рукоятку рубильника. Факел отбрасывал последние отблески
угасающего пламени. Левая рука, дрожа так, словно он сжимал отбойный молоток, ползла в
густом воздухе. Двигалась вперед, преодолевая последние сантиметры...
Огонь над газетой дернулся и потух. Рука еще продолжала двигаться, но сердце больше
не билось. Пару секунд мертвое тело стояло на ногах, а потом с глухим стуком, как кегля,
повалилось на спину.
Передатчик не заработал. Но у ГОЛОСА оставался еще один шанс, последний.
Одиннадцать часов сорок пять минут. Ферзиковский РОВД.
Денисов подъехал к зданию отдела и оставил машину на улице. Конечно, можно было
заехать во внутренний двор, но это - пустая трата времени: ждать, пока дежурный откроет
ворота. Денисовская "Волга" была приметной, и в поселке ее знали все. Он мог бы оставлять
ее открытой и не беспокоиться, что кто-нибудь наберется смелости и залезет в машину.
Он хлопнул дверцей и поспешил в отдел.
Костюченко из окна дежурки увидел, как подъехал начальник, и выбежал на крыльцо.
- Товарищ подполковник! Звонили из управления. Спрашивали, где вы... Я сказал - в
больнице, снимаете показания с раненого...
Денисов недовольно поморщился.
"Снимаю показания..." Снимать показания можно с потерпевшего или со свидетеля, но
не со своего сотрудника, лежащего на операционном столе... Ладно... Это уже мелочи.
Стандартная канцелярская формулировка. Родной язык управления.
- Что хотели? - перебил он дежурного.
- Выясняли обстановку, - отрапортовал Костюченко.
- Ну и какая у нас обстановка? - Он махнул лейтенанту, и они продолжили разговор
на ходу, пока Денисов шел по коридору к своему кабинету.
- Группа майора Ларионова заняла позицию на железнодорожном переезде у Чекиной
будки. Связь нормальная, попыток проникновения пока не было... - Костюченко замялся, и
Денисов понял, что в этом месте должно прозвучать какое-то "но".
- Но? - начальник поднял брови.
- Но они не знают, что делать с обходчиком. Пускать его или нет. Он ведь уже
считается за территорией.
Денисов покосился на лейтенанта.
"Да-а-а, проблемка!" Чекина будка - домик обходчика - стоял менее чем в десяти
метрах от переезда, но расстояние в данном случае мало что значило: дом находился по ТУ
сторону границы, обозначенной оперативным дежурным.
Сам обходчик - Борис Ластычев - когда-то был офицером. Боевым офицером -
командовал батальоном в Афганистане. Но это было давно, почти двадцать лет назад. Судьба
его была проста и незатейлива, можно сказать, обычная судьба большинства офицеров,
уволенных в запас или комиссованных по состоянию здоровья.
Бориса комиссовали после ранения и двух контузий. Комиссовали вчистую. Он пытался
устроиться на "гражданке", но это оказалось не так-то просто. У него не было ни путевой
рабочей специальности, ни "предпринимательской жилки", ни горячего желания работать.
Сначала его взяли в Дугну, в местную среднюю школу, военруком и - по совместительству
- учителем труда. Он даже женился, но прожили они с женой недолго. Самый
распространенный российский недуг - пьянство - быстро одолел крепкого мужика.
Возможно, сыграло свою роль и то, что после Афгана окружающая жизнь казалась ему
"пустым бездельем". Он не видел особой разницы: что работать в школе, что пить - все
равно скучно.
Ластычев быстро покатился по наклонной. В школе ему дали доработать до конца
учебного года, а потом потихоньку выперли. Жена тоже долго не тянула с разводом - кому
нужен пьяница, да к тому же с командирскими замашками? Когда Ластычев напивался, он не
мог разговаривать нормально. Он начинал кричать: "Батальон, тревога! Выходи строиться на
плац!" А если жена пробовала его увещевать, он орал: "Молчать! Смирно! Сорок пять секунд
- отбой!", и все в таком духе. Трезвый это был молчаливый спокойный мужик, с похмелья
он становился угрюмым, а пьяный Ластычев всегда хотел быть "впереди, на лихом коне". В
общем, личная жизнь не заладилась.
Когда ему подвернулась эта работа - обходчиком на тихом железнодорожном переезде
- он с радостью за нее ухватился. Поезда ходили всего два раза в сутки, дом для жилья
предоставляли, рядом - колодец и огород... Прекрасно.
Сначала Денисов долго не верил, что этот худой жилистый старик (Ластычев выглядел
на все шестьдесят с хвостиком) когда-то командовал батальоном. Он даже поспорил однажды
с ферзиковским судьей, что все это - байки. Алкогольный бред. Но когда (по своей линии,
спор есть спор, на кону стояла бутылка коньяка) поднял документы, оказалось, что бывший
комбат не врет. И даже наоборот - кое-что скрывает. Например, боевые награды, которые,
как известно, не рассыпали над Афганом с вертолетов, чтобы поднять воинский дух. Все эти
ордена и медали были честно заслужены, но за что... За какие заслуги? Денисов никогда не
спрашивал, знал, что Борис не ответит. А про себя он думал, что Ластычев - хороший
мужик. Настоящий. И если бы от кого-нибудь поступил сигнал... О каком-нибудь мелком
правонарушении, которое тот совершил... Ну, какая-нибудь мелочь... То, наверное, он бы
просто закрыл на это глаза. Из уважения к прежним заслугам комбата.
Впрочем, никаких сигналов не поступало. Дом стоял у переезда, соседей у Ластычева не
было, а если он и напивался (Денисов подозревал, что регулярно напивался), то никому не
мешал. По крайней мере, два раза в сутки - утром и вечером - он исправно опускал
шлагбаум и потом не забывал его поднимать. Ну а что еще нужно?
А сейчас... Боевой офицер оказался в окружении. Ну, ничего, ему-то, наверное, не
привыкать.
Проходя мимо дежурки, Денисов остановился:
- Лейтенант! Соедини с Ларионовым.
Костюченко осторожно протиснулся в дверной проем, наполовину перекрытый
массивной фигурой начальника, и подошел к пульту. Нажал кнопку, услышал отзыв и
протянул трубку Денисову.
- Денисов! - сказал подполковник, сжимая черный эбонит в потной ладони. -
Ларионов, как там у тебя?
- Выполняем приказ. - Ему почудилось недовольство, звучавшее в голосе майора. -
Заняли позицию... Никого не пускаем...
В трубке послышались далекие голоса: "Стой! Назад! Назад!"
- Что там? - спросил Денисов.
- Из Ферзикова в Бронцы возвращается молочная цистерна. Разворачиваем... -
пояснил Ларионов.
- Правильно... - Денисов помолчал, обдумывая одну мысль, которая беспокоила его
больше всего. - А... - он словно не решался задать этот вопрос, боялся услышать
пугающий ответ, - а... С той стороны никто не?..
Повисла пауза. Затем раздался тяжелый вздох.
- Никого, товарищ подполковник. Они будто... Будто вымерли. - Денисов различил в
голосе подчиненного явную тревогу, и он понимал, чем она вызвана. Конечно, дорогу Дугна
- Ферзиково никак нельзя было назвать оживленной магистралью, но за это время должны
были проехать какие-то машины... Просто обязаны... Почему же их нет? Он отогнал от себя
эту мысль.
- Что Ластычев? - поспешил он сменить тему. - Буянит?
- Да нет... - Ответ Ларионова звучал как-то неопределенно. - Не то чтобы...
- Объясни ему, что у нас - приказ. Он же военный человек, обязан понимать.
- Ну да...
- Попроси его... - сказал Денисов. Он не мог себе представить, что Ларионов сможет
ПРИКАЗАТЬ комбату. - Попроси его вести себя тихо. Ладно?
- Хорошо. - Ларионов замолчал. - Товарищ подполковник! Сколько нам здесь
сидеть?
В голосе Денисова вновь появились металлические нотки:
- Сколько потребуется. Сиди и жди указаний.
- А что хоть случилось? Что за каша здесь заварилась?
Тут уж ответить было нечего. Денисов и сам не знал, что за каша заварилась. Он знал
наверняка только две вещи. Первое - каша эта не очень вкусная, и второе - расхлебывать
ее придется им.
- Я доведу до вас необходимую информацию, - отрезал Денисов. - Своевременно.
Или - несколько позже. Выполняйте задачу.
- Слушаюсь!
Начальник вернул дежурному трубку. Сантименты были излишни. Ситуация (хоть он и
не до конца понимал, в чем она заключается) к тому явно не располагала.
Денисов повернулся, чтобы идти дальше, в кабинет, но Костюченко окликнул его.
- Товарищ подполковник!
- Да?
- Там, в подвале, это... Из прокуратуры.
"Да, точно". Голова разрывалась на части - он не мог уследить за всем происходящим.
А ведь он выехал из больницы, намереваясь прежде всего прояснить это темное дело с Липатовым.
- Да, конечно. - Денисов развернулся и направился к лестнице, ведущей в подвал.
Костюченко хотел было пойти за ним следом, но Денисов остановил:
- Будь здесь. Принимай сообщения. Рули! Я чувствую, с минуты на минуту... - Он
махнул рукой. Маховик событий пока еще раскручивался, все только начиналось, и Денисов
прекрасно это понимал.
Он спустился по двум лестничным пролетам и оказался в подвале. У самого входа в
периметр (так называли охраняемую территорию, куда выходили двери всех шести камер)
стоял сержант Ковалев. Увидев начальника, он вытянулся и лихо (но несколько небрежно)
козырнул.
Дверь в четвертую камеру была открыта, и оттуда доносился шум.
Денисов подошел и заглянул в камеру.
Труп Липатова уже лежал на полу, Костюченко заставил Миколу - сержанта Ковалева
- и прапорщика Кумарина вынуть его из петли.
- Ну, что тут? - спросил Денисов, остановившись на пороге.
Рядом с трупом сидел на корточках работник прокуратуры, юрист третьего класса
Токарев. Услышав голос, он обернулся и из-за плеча посмотрел на подполковника.
- Много чего. Да вот, полюбуйтесь сами. Денисову совсем не хотелось "любоваться",
но другого выхода не было
- Все как положено. Налицо признаки удушения, - продолжал Токарев. -
Петехиальные кровоизлияния... - Денисов кивнул. На человеческом языке это означало
"небольшие кровоизлияния в глаза и кожу лица". - Косой ход странгуляционной борозды...
Наверняка речь идет о самоудушении, но... - Токарев пожал плечами. - Я обязан
исключить все прочие возможности.
Денисов кивнул:
- Конечно. Помощь нужна?
- Нет, спасибо... Труп придется везти в Калугу. Денисов снова кивнул. Своего
судмедэксперта в Ферзикове не было. - Надо найти машину...
- Это - наша забота, - успокоил Денисов.
- Именно это я и хотел сказать, - удовлетворенно заметил Токарев.
- Что еще?
- Понимаете... Я уже побеседовал с охранниками ИВС, разговаривал с дежурным... С
их слов получается, что... - он заглянул в свои бумаги, - Липатов никаких претензий не
предъявлял, вел себя спокойно, тихо... Никакого давления - физического, психологического
или морального - на него не оказывалось...
- Ну и?.. Что вас смущает?
- Я пока не понял только одного - почему он оказался в камере ИВС?
Этот вопрос был самым трудным. Но ни один мускул не дрогнул на лице Денисова. За
своих подчиненных он должен отвечать сам.
- Я в курсе дела. Речь шла о нападении на должностное лицо, находящееся при
исполнении служебных обязанностей. Конкретно - на дежурного, лейтенанта Костюченко.
- Да? - Токарев озадаченно почесал подбородок. - Почему же это нигде не
зафиксировано - хотя бы в журнале дежурного?
- Видите ли, - Денисов понизил голос, так чтобы Токареву было понятно, что он
делится с ним сугубо конфиденциальной информацией. - Видите ли, помимо Липатова, у
нас сегодня случилось еще кое-что... Не могу раскрыть вам всех подробностей, поскольку не
обладаю необходимыми полномочиями... Сейчас я просто выполняю приказы. - Денисов
ткнул пальцем в потолок, давая понять, ОТКУДА они исходят. - Так вот, тут такая
кутерьма, что у дежурного просто не было времени. - Он пожал плечами и тут же добавил:
- Но я с вами совершенно согласен. Это недопустимо, и... Я разберусь.
Он помолчал, окинул взглядом труп.
- Мне кажется, это дело надо решить как-то... По-семейному.
- То есть? Спустить на тормозах, хотите вы сказать? - вскинулся Токарев. Денисов
усмехнулся:
- Да нет, что вы. Просто... по-семейному. Честное слово, сейчас не до того. Не
думаете же вы, что... Что дежурный с охранником его удавили? Правда?
- Ну...
- Да нет, зачем? Кому нужны неприятности? - Денисов обезоруживающе развел
руками.
- Это я понимаю. - Токарев словно оправдывался. - Но я вам еще не все рассказал.
- Да, - лицо Денисова выражало живейшую заинтересованность. - Слушаю вас
внимательно.
- Подойдите сюда. - Токарев поднялся на ноги и перешагнул через тело Липатова.
Труп лежал на боку, спиной к двери, поэтому Денисов не мог видеть его лица, да он и не
горел таким желанием, но, коли уж...
Он подошел к сотруднику прокуратуры.
- Посмотрите сами - на лице у него кровь. Видите? Из носа, изо рта... Дежурный
говорил мне, что задержанному стало плохо, и он вызвал "скорую". Я нисколько не
сомневаюсь, что и в больнице это подтвердят... Но... Это кое-что меняет.
Теперь Денисов понимал, что дело принимает дурной оборот. Таких подробностей
Костюченко ему не поведал: просто сказал, что Липатову стало плохо, а сам он не успел
спуститься в подвал - не до того было.
Распухшее лицо трупа было багрово-синим, из ноздрей и уголков рта тянулись бурые
дорожки засохшей крови.
"И где он рассмотрел эти петехиальные кровоизлияния? - подумал Денисов, но
спохватился: - Ах, да. На склерах и слизистых оболочках полости рта. Нет, во рту - вряд
ли. Там тоже - кровь..."
- И, наконец, последний момент. - "Хорошо, хоть последний..." - промелькнуло в
голове у Денисова. - Он не оставил никакой предсмертной записки. В этом как раз ничего
странного нет. Самоубийцы не всегда оставляют предсмертные записки. А иногда -
наоборот, оставляют сразу несколько... Но... Что вы скажете об этой надписи? - Токарев
показал за спину Денисова, куда-то в сторону умывальника.
Начальник Ферзиковского РОВД резко развернулся.
На шершавой бетонной стене, над порыжевшей раковиной неровными буквами были
написаны два слова: "СДОХНИ, ТВАРЬ!" Буквы были бурого цвета, и...
- Это, безусловно, написано кровью, - продолжал Токарев и ткнул пальцем в труп. -
Его кровью. Но мне не совсем понятен смысл фразы. Что это значит? Он кому-то угрожал?
Или это такое эмоциональное пожелание? Но тогда - чем оно вызвано? Значит, с ним плохо
обошлись? Или же, - Токарев впился глазами в лицо Денисова, - это написал не он? А тот,
кто помог ему залезть на умывальник? Абсурдное предположение, я понимаю... Зачем убийце
- если его все-таки убили - выдавать себя этой надписью? И тем не менее я пока не вижу
приемлемого объяснения. Скажу вам честно, до сих пор я ни с чем подобным не сталкивался.
Может, у меня недостаточно богатый опыт, но и в учебниках по криминалистике таких
случаев не описано.
- Каких "таких"? - Денисов с трудом отвел глаза от корявых букв. Казалось, эта
надпись притягивала к себе. - Что значит "таких"?
- Случаев внезапного и быстрого помешательства, повлекшего за собой успешную
суицидальную попытку, - четко, словно давно готовился это сказать, произнес Токарев. -
Я, конечно, наведу справки, не состоял ли покойный на учете у психиатра, но думается, я
заранее знаю ответ. Ваш дежурный лично знал Липатова. Он говорит, ничто не предвещало
такого неожиданного финала. Согласитесь, концы с концами не сходятся: жил-был
нормальный человек, асоциальным поведением не отличался и вдруг, ни с того ни с сего -
напал на дежурного. Зачем? Почему? - Токарев недоверчиво хмыкнул. - Потом его
поместили в камеру изолятора временного содержания, а через полчаса он повесился.
Странно, правда?
- Угу. - Денисов мрачно кивнул. - Да, странно.
- И эта надпись, - Токарев покачал головой. - Она не дает мне покоя.
- Угу, - снова согласился Денисов.
Ему тоже многое сегодня не давало покоя. И эта надпись- в том числе.
Он вспомнил, что еще предстоит подготовить детальный доклад для неизвестного
генерала Севастьянова. Доложить обо всем. И, наверное, о случае с Липатовым - тоже. Он
задумался: может ли это иметь отношение к оцеплению на железнодорожном переезде или
нет?
На этот вопрос, как и на многие другие, у него не было ответа. По одной простой
причине: он ни черта не знал о том, что происходит.
На всякий случай Денисов решил упомянуть обо всем, включая и самоубийство
Липатова.
- Мне надо идти, - сказал он Токареву. - Извините, дела... - Тот понимающе
кивнул.
На пороге камеры подполковник обернулся:
- Если что... Если потребуется помощь... Я буду у себя.
- Спасибо.
- И все-таки, - сказал Денисов, как о чем-то давно решенном, сказал так, будто
подводил итог их разговору, - мои люди здесь ни при чем. Если я не прав, готов съесть свою
кокарду.
Токарев улыбнулся:
- Надеюсь, нашему эскулапу, доктору Нигматову, не придется вынимать ее из вашего
желудка.
- Уверен! - сказал Денисов и пошел в кабинет.
То же время. Железнодорожный переезд у Чекиной будки.
Он проснулся оттого, что Барон заходился громким лаем. Ластычев давно научился
различать голос своего пса. Барон на всех лаял по-разному. На птиц - басом, отрывисто, на
чужих собак (если такие забредали сюда из деревни) - азартно, но с некоторой прохладцей,
а так, заливисто, на одной ноте и с нескрываемой злобой - только на человека.
Ластычев приоткрыл один глаз. На улице было светло. Даже не то чтобы светло - день
был в самом разгаре. Что-то около полудня.
Он на всякий случай посмотрел на будильник, заведенный на половину седьмого -
время вечернего поезда из Ферзикова в Алексин. Стрелки показывали без четверти
двенадцать.
"И какого хрена? - подумал он. - Кого там еще принесло?"
Перевернулся на спину и вытянул затекшие ноги. Он чувствовал себя разбитым. Вчера
он немного перебрал... Это да. А может, не перебрал. Может, просто этот чертов Узбек
подсунул ему вместо самогона технический спирт.
На самом деле Узбек был русским, но все звали его именно так, потому что когда-то -
лет пятнадцать назад - он с семьей приехал из Узбекистана и прочно обосновался в
Бронцах.
Узбек был мужик хозяйственный, обремененный многочисленными детьми и внуками.
Сам он не пил, но гнал - на продажу.
Ластычев брал самогонку только у него, хотя Узбек иногда мог подсунуть и какуюнибудь
дрянь. Во-первых, брал потому, что он давал даже в долг, под запись. А когда
приходило время расплачиваться и офицерской пенсии, сложенной с зарплатой, случалось, не
хватало, Ластычеву позволялось отдать долг натурой: вскопать огород, прополоть картошку,
сколотить какой-нибудь навес или сарай, - одним словом, немного побатрачить. А вовторых...
Узбек не отпускал его. Когда Ластычеву удавалось чуть-чуть "тормознуться" и
начать подумывать о том, чтобы отложить деньги на телевизор, Узбек словно чувствовал это.
Тогда он сам приходил в домик обходчика, как бы в гости. Ну и, конечно же, с гостинцем. С
дармовой бутылочкой. Он даже закуску с собой приносил. Они чинно давили "пузырь" на
двоих, и Узбек уходил. А наутро Ластычев бежал к нему, чтобы опохмелиться. Но утром
время бесплатных коржиков заканчивалось: за новую бутылочку уже приходилось платить, а
если денег не было, в замусоленной книжке Узбека появлялась новая запись.
"Военная хитрость, - давился злобой комбат, сидя на своем грязном, в дырках от
сигаретных ожогов, диване. - Сукин сын! Надо набить ему морду! Спаивать боевого
офицера!" Но потом всплывал резонный вопрос: "А смысл?", и злоба постепенно проходила.
Черт с ним, с Узбеком. Каждый живет, как может. В конце концов, это не Узбек - он
сам себя спаивает.
"Это Афган меня спаивает", - с пьяными слезами на глазах думал он, а, протрезвев,
брезгливо морщился, в этом объяснении было на девяносто процентов фальши, и только
десять- правды. Потому что... Были люди - и он сам знал таких, - которые прошли то же,
что и он, но не сломались. Все дело в человеке. Нельзя дать себе сломаться. Вот в чем суть.
Нельзя...
Он попробовал приподняться с дивана. Затылок отозвался тупой ноющей болью, словно
кто-то всю ночь колотил его по башке березовым поленом.
Ластычев откинул голову на голую подушку. Стирать наволочки времени не было.
Большую часть суток он плавал в вонючем угаре, существовал в какой-то параллельной
действительности, где все казалось таким прочным... и одновременно- зыбким. Наверное, так
же видит окружающий мир рыбка из аквариума. Его аквариум заполнял дешевый самогон (а
зачастую - и технический спирт, что угодно, лишь бы валило с ног), и места для таких
глупостей, как наволочка или простыня, не оставалось.
- Эй! - В дверь кто-то стучал - грубо, по-хозяйски. - Открывай!
Барон давился хриплым лаем. "Вот был бы номер, если бы хлипкий брезентовый
поводок лопнул! Тогда бы я спокойно проспал до самого вечера". - Ластычев с тоской
взглянул на будильник и повторил попытку подняться.
Он сел, спустил грязные (и немного опухшие, что-то стали опухать по утрам) ноги на
пол. Машинально (привычный жест, оставшийся в наследство от прошлой жизни, сейчас он
не значил ничего) провел рукой по щекам и подбородку. Колючая щетина на месте. "Ну
конечно, а куда же ей деться? Я же забыл отдать команду Барону, чтобы побрил меня, пока я
сплю", - с усмешкой подумал Ластычев и тяжело встал.
Некоторые половицы давно уже прогнили, и он ступал, как по минному полю: наизусть
помня опасные места.
Подошел к двери, скинул крючок. Вообще-то смысла в том, чтобы запираться, не было,
но он все равно- закрывал дверь на хлипкий крючок.
На пороге стоял молодой черноволосый красавец в милицейской форме. Аккуратно
уложенные волосы были зачесаны назад.
"Таскает фуражку под мышкой, - подумал Ластычев. - Пижон..."
- Ну? Чего?
Ларионов не стал заходить в избушку. В нос ему ударил запах прокисшей пищи и давно
не мытого тела. Он поморщился:
- Давай, опускай шлагбаум! Надо закрыть переезд.
- Это зачем? - Ластычев из-за плеча майора выглянул на улицу.
По ТУ сторону переезда стоял милицейский уазик с включенной мигалкой. Перед ним
выстроились неровной цепью люди в полном боевом снаряжении: бронежилеты, каски, на
груди автоматы.
- Ого! - удивился Ластычев. - Никак батюшка царь к нам пожаловал? Литерным
составом из Алексина в Калугу с остановкой в Ферзикове?
- Давай, не тяни. Опускай!
- А что случилось, майор?
- Так надо.
Ластычев пожал плечами, надел стоптанные кеды. Кеды были его летней обувью,
валенки (изрядно погрызенные молью) - зимней, а резиновые сапоги - всесезонной.
Другой обуви не было.
- Как скажешь... - Он подошел к пульту- небольшому столбику, похожему на
профессорскую кафедру, выкрашенную в серебристый цвет, - откинул крышку и нажал
красную кнопку.
Оба шлагбаума дернулись, как по команде, и стали медленно опускаться.
Ларионов удовлетворенно кивнул и поспешил обратно, на ТУ сторону.
Ластычев похлопал себя по карманам, поискал сигареты. Сигарет, естественно, не было.
Он вернулся в комнату, взял со стола стеклянную банку, набитую пеплом. Встряхнул, но не
обнаружил ни одного бычка. Вот оказия. Видимо, он распотрошил их еще вчера - завернул
табак в газету и выкурил. Ластычев озадаченно почесал в затылке и вышел на улицу.
Подошел к переезду, но стоило ему поравняться со шлагбаумом, как раздался грозный окрик:
- Стой! Дальше нельзя!
Это звучало как приказ, и Ластычев повиновался - скорее автоматически, не успев
осознать разумом, что он делает.
Ларионов снова подошел к нему: теперь они стояли разделенные шлагбаумом.
- В чем дело, парень?
- Значит, так. - Налетевший порыв ветра выбил из прически Ларионова одну прядь,
майор неторопливо пригладил ее рукой, вернув на место. - Я тебе не парень, а товарищ
майор. Это понятно?
Ластычев сощурился, пристально посмотрел на "товарища майора", но не сказал ни
слова. Он просто кивнул.
- Хорошо. Теперь слушай меня внимательно. Эта территория, - он ткнул пальцем с
аккуратно подстриженным ногтем куда-то за спину Ластычева, - оцеплена. У нас есть
приказ: никого не пускать - ни в ту, ни в другую сторону. А в случае неповиновения -
применять табельное оружие. Это тоже понятно?
- Ого! - Ластычев присвистнул. - Дело-то, похоже, серьезное?
- Вот именно.
- Так что же... Вы теперь меня не выпустите? Ларионов покачал головой:
- Не имеем права.
- Что, даже в Ферзиково? А может... - Он замешкался, придумывая убедительную
причину, в поселке у него никаких дел не было. Наконец он ляпнул первое, что пришло в
голову, и сразу понял, что сморозил глупость: - А может, я хочу купить молока?
Холодный взгляд серых глаз уткнулся в него, как острая палка.
- Коровы нынче не доятся, - почти по слогам произнес
Ларионов
Из машины высунулся водитель. Он, как и все, был в бронежилете и каске.
- Товарищ майор! - крикнул водитель. - Отдел на связи! - Он сделал пальцы
наподобие "козы" и постучал себя по плечу: мол, подполковник звонит.
- Не вздумай сойти с места! - сказал Ларионов и побежал к уазику.
Ластычев стоял, озираясь. "Территория оцеплена. С какой это радости? Что за дерьмо
он тут вешает мне на уши?"
На той стороне послышался утробный рев мотора, из-за поворота показалась знакомая
машина - голубой ЗИЛ с желтой цистерной. На цистерне было написано "Молоко". Два
раза в день эта машина проезжала через переезд, отвозила скудные дары бронцевских
буренок на ферзиковский молокозавод.
Ластычев видел, как парня остановили и заставили развернуться. Тот пробовал
ругаться, но его быстро вразумили.
Машина попятилась задним ходом метров тридцать, на пятачке, залитом асфальтом
(когда-то здесь была автобусная остановка), развернулась и снова скрылась за поворотом.
Происходило что-то непонятное.
Еще через минуту Ларионов вернулся к шлагбауму:
- Слушай, давай не будем ссориться. Запрись в своей хибарке и сиди тихо. У меня
...Закладка в соц.сетях
