Жанр: Научная фантастика
Рассказы и повести
... половину левого. Врач сказал:
- Вряд ли выживет...
Поред уходом из клиники Дрю удалось пробраться в палату русского. Он
увидел лицо, словно вылепленное из желтой и синей глины. На простыне
безвольно лежала прозрачная рука.
Спелые апельсины тяжело шлепнулись на пол из кулька и покатились в разные
стороны...
Прошло два года.
Чтобы полностью восстановить здоровье и силы, Дрю понадобилось немало
денег. И тут подвернулся необычный тренер доктор Лунквист со своей
экспериментальной программой.
- Я бы взялся тренировать вас,- предложил он.- В случае удачи вы бы
хорошо заработали.
- Но вы же врач, а не тренер,- возразил Дрю.
- Я спортивный врач. И потом, это не ваше дело. Согласны вы поступить в
мое распоряжение на несколько месяцев? Я вам заплачу. Вот контракт,
посмотрите,
Ничего не скажешь, контракт был составлен так, что Дрю по сути становился
собственностью тренера. Зато плата была высокой.
Моряк вспомнил длинные очереди безработных, кивнул головой: согласен.
Лунквист привел Дрю в свою домашнюю лабораторию. Вся она разместилась в
двух небольших комнатах. Почти половину первой занимал операционный стол с
вращающейся доской. К нему подходили провода.
Ни слова не говоря, Лунквист подошел к виварию, взял оттуда черепаху и
поставил на стол. Потом нажал кнопку.
Прошло несколько секунд, и вдруг черепаха быстро запрыгала по столу,
описывая круги.
Лунквист посмотрел на моряка. Тот стоял с невозмутимым лицом. "Цирковые
фокусы",-думал Дрю.
- Итак, вы будете моим подопытным кроликом,- сказал Лунквист.
Дрю поморщился, и тренер добавил:
- Кроликом, который должен стать гепардом. Из другой комнаты выбежала
белокурая худенькая женщина лет тридцати. У нее были острые детские плечи,
тонкая шея и большие доверчивые глаза.
- Знакомьтесь,- сказал Лунквист.- Это моя жена и помощница Люси, а это -
морской кролик, который отзывается на имя Дрю.
Моряку не особенно понравился такой "титул", но он ничего не сказал. На
миг задержал в своей руке тоненькую холодноватую ладошку Люси.
Тренировки начались через несколько дней. Лунквист и Люси уложили Дрю на
вращающийся стол. К его рукам, ногам, груди подвели провода с присосками.
Лунквист пристально посмотрел на моряка и сказал:
- Тебя не должна угнетать мысль, что ты служишь подопытным кроликом, мой
мальчик. Кролики, морские свинки, собаки принесли человечеству гораздо
больше пользы, чем многие люди, бесполезно растратившие жизнь. В конце
концов все мы только подопытные кролики. Так что ты еще в лучшем положений,
Дрю. Сознание отого пусть никогда не покидает тебя.
Моряк кивал головой: Лунквист умеет мягко стелить.
Лунквист подал знак Люси, и она включила рубильник. Дрю почувствовал, как
десятки иголок начали осторожно покалывать его в тех местах, куда подходили
провода. Это было не больно, слегка раздражало. Лунквист спрашивал моряка о
самочувствии и медленно вращал ручку настройки. Уколы больше не ощущались,
приятная истома разлилась по телу. Он стал как бы погружаться в сон. Но вот
состояние резко изменилось. Нечем стало дышать. Капли пота выступили на лбу.
Дрю приподнялся на столе, сдерживая стоп.
Лунквист что-то переключил на щитке, и Дрю почувствовал облегчение. Он
видел над собой холодные изучающие глаза. Лунквист сказал:
- Тебе сейчас пришлось трудно. Но не думай, что я варвар, садист. Для
моих опытов нельзя использовать собак или обезьян, потому что стимуляторы, с
которыми я экспериментирую, близки к сигналам мозга, а шифр сигналов
человеческого мозга отличается от обезьяньего и собачьего. И мне очень жаль,
что приходится использовать тебя, а не обезьяну.
- К тому же обезьяна и стоила бы дешевле,- согласился Дрю.
Лунквист едва заметно улыбнулся, сказал:
- Сегодня опыты закончены. Можешь идти. Люси помогла Дрю встать со стола.
- Обопритесь на мое плечо.
Ему стало смешно - на ее плечо! Женщина-ребенок трогала его своей
доверчивостью.
Уже подойдя к двери, он услышал приглушенный голос доктора Лунквиста:
- Теперь твоя очередь, Люси.
Дрю показалось, что ему обожгли сердце. Он остано-вился, повернулся к
своему тренеру и к Люси, которая уже направилась к столу.
- Слушайте, вы, изверг,- угрожающе сказал он Лунквисту,- можете делать со
мной все, что угодно, но ее вы не тронете. Или...
Лицо маленькой женщины преобразилось. Между бровями через весь невысокий
лоб пролегла морщина.
- Это не ваше дело, Дрю,- решительно произнесла Люси.- Идите.
Всю дорогу до своего отеля Дрю думал о том, что и жену свою он подвергает
такой опасности. Ради чего же он работает? Может быть, ради славы? Кто такой
Лунквист- фанатик, маньяк?
Ночью ему снилась Люси...
В лабораторию Дрю пришел раньше обычного часа. Дверь оказалась
незапертой. У Дрю появилось недоброе предчувствие. Он тихо прошел по
коридору, слегка приоткрыл дверь в комнату.
То, что он увидел, было неожиданным и заставило его застыть на месте.
На столе в паутине проводов лежал сам Лунквист. На его лбу и висках
выступили тяжелые капли пота. Пальцы руки так сжались в кулак, что посинели.
- Включай М-3,- сказал Лунквист. Дрю услышал голос Люси:
- Но это очень опасно, родной. Попробуем лучше на Дрю.
- Включай! - нетерпеливо приказывал Лунквист.- Если с Карлсоном что-то
случится, я не заработаю денег и мы не сможем продолжать опыты.
"Продолжать опыты! - подумал Дрю.- Вот для чего ему деньги. Он, как
видно, не такой уж плохой. Если бы у него были деньги для этих самых опытов,
он мог бы позволить себе быть добрым или даже наивным..."
Лунквист повернул голову, увидел моряка. Подал знак Люси.
- Входи,-пригласил Лунквист. - Я освобождаю тебе место.
Дрю молча приготовился, лег на стол. Люси присоединила провода. Лунквист
вел себя так, как будто ничего не случилось. И Дрю не выдержал:
- Зачем это вам?
Лунквист понял, о чем идет речь:
- По контракту я не обязан отвечать на твои вопросы. Но я ничего не хочу
скрывать от тебя. Знаю: ты умный парень, поймешь, что цель моих опытов -
великая цель. И ты вместе со мной служишь ей. Слушай же внимательно и
постарайся запомнить то, что я сейчас скажу.
Все в нашем бренном мире колеблется. Колеблются горы и долины, наши
сердца, каждая молекула нашего тела. От того, как колеблются молекулы,
зависят основные свойства ткани, органа, организма. Когда мы научимся
управлять колебаниями молекул, мы научимся управлять своим телом и его
жизнью. Сегодня в моих слабых руках уже есть орудие, с помощью которого я
могу усиливать и тормозить колебания молекул живых клеток. Это орудие -
электромагнитные импульсы.
Лунквист посмотрел на своего "кролика", и Дрю кивнул головой. Он тогда
еще не все понимал в рассказе Лунквиста, но ему было забавно наблюдать, с
каким волнением этот холодный, жестокий человек излагает свою программу. Что
ж, у каждого свои заблуждения. Хорошо, если они способны волновать.
- С помощью таких импульсов наш мозг управляет организмом. Когда ты
только думаешь о предстоящей опасности, твои мышцы непроизвольно
напрягаются, а чувства обостряются. Почему? Это мозг послал сигналы
определенным группам клеток, усилил колебания их молекул, возбудил их,
создал дополнительные потоки электронов, дополнительную энергию. Эти сигналы
и сложны и просты, как знаки алфавита. Но они могут оказать самое
разнообразное действие, в зависимости от их комбинаций и от того, куда
посланы, в какое время. Если знать этот алфавит, код сигналов мозга, и
научиться посылать их определенным органам и участкам ткани, то можно
использовать их в качестве стимуляторов - усилить или затормозить работу
желудка, печени, сердца, изменить их режим. Это открывает неограниченные
возможности. Но мы находимся только в начале пути... Я надеюсь, ты кое-что
понял, Дрю. Остальное поймешь позже... на себе...
И Дрю действительно позже понял, вернее, ощутил все то, о чем говорил
этот непонятный, рассудительный и хитрый человек, у которого, однако, была
великая страсть к науке. Он ощутил это, когда корчился в судорогах на
ма-нипуляционном столе, опутанный проводами. В зависимости от того, куда
Лунквист присоединял провода и какие импульсы посылал, у Дрю то наступало
удушье и судороги, то выступал обильный пот, то, наоборот, он чувствовал
небывалый подъем сил и волчий аппетит. Иногда он приобретал способность
чувствовать тончайшие запахи или улавливать малейший шорох.
Действие одной из групп стимуляторов Лунквист решил проверить на
соревнованиях.
...Дрю слышит команду и занимает свое место на старте рядом с русским.
Искоса внимательно рассматривает его.
Может быть, тогда в палате у Дрю была галлюцинация? Но в таком случае и
газеты врали: "...ампутированы правое легкое и половина левого..."
"Безногий русский летчик мог танцевать и водить самолет,- вспоминает Дрю
и думает: - Искусственные легкие?"
Нет, они применялись при операциях, но их не вставляли на всю жизнь.
Дрю услышал выстрел из спортивного пистолета, и ноги автоматически начали
бег. Он плохо стартовал, но впереди - шесть миль.
Волнение становилось приглушенней, тупее. Маячила белая майка того, кто
шел под именем Левицкого.
"Русские способны на чудеса, но человек с половиной легкого никогда не
станет стайером".
Дрю чувствовал мышцы ног. Они работали в привычном ритме. И в такт ритму
дыхание наконец установилось, стало спокойнее и глубже. Один вдох на семь
сокращений мышцы, один выдох - на девять.
Кислорода достаточно, запасы гликогена в печени благодаря стимуляторам
очень велики. "Ты побежишь с таким же зарядом в печени, как гепард,- говорил
Лунквист.- Ты - мое ружье, мальчик, и ты не должен промазать. Чем больше
гликогена сгорит, тем больше электричества получат мышцы". Дрю улыбается...
А воля к победе? Лунквист утверждал, что есть и стимуляторы воли...
Интересно, когда начнет уставать тот, в белой майке, которому присвоили
чужое имя? Зачем русским понадобился этот трюк?
Дрю безуспешно старается избавиться от мыслей о Левицком, от волнующих
сомнений. Их не должно быть: человеку с половиной легкого никогда не стать
стайером. Нет никакой загадки, впереди-подставное лицо, двойник.
Но и бег этого двойника - бег золотого олимпийца. Тот же широкий,
непринужденный шаг, те же движения плеч.
Дрю почему-то вспомнил фамилию безногого русского летчика и больше не мог
отделаться от нее, "Бред! - ругал он себя.- Может быть безногий летчик, но
стайер без полутора легкого невозможен". Он уже почти уверился в этом, по
тут Левицкий на бегу оглянулся и подбадривающе улыбнулся своим соперникам.
"Совсем такой же, как тогда..."
Дрю пытался сосредоточиться, но мысль бежала по кругу, как лошадь на
привязи, и опять возвращалась к исходному.
Его обогнала синяя майка, затем две желтых, зеленая...
"Гликоген не окислится без кислорода, а кислород несет дыхание,- подумал
он словами Лунквиста.- Волнение расстраивает дыхание".
До финиша оставалось немногим больше мили. Дрю понял, что ритм дыхания
уже не восстановится. "А воля? - мысленно закричал он себе.- Кроме
гликогена, кислорода, электричества, есть еще воля, черт бы меня побрал!"
Он сделал рывок - и окончательно потерял ритм. Все равно! Вперед! Ему не
хватало воздуха, как тогда, на пожаре. Но он мысленно толкал свои мышцы. И
они все же подчинялись.
Он настиг зеленую майку...
Он делал невозможное. Но три майки - впереди. Еще рывок. Дыхание на
пределе. Легкие вот-вот разорвутся. Сердце стучит молотом.
Дрю обогнал еще одного. Но больше уже ничего не мог сделать.
Обида и злость! Ненависть! Негодный трюк! Он разоблачит!
Финиш...
Дрю пришел третьим. Лунквист будет недоволен. Ну и пусть!
Дрю не чувствовал усталости. Газеты получат сенсацию. Да еще какую!
Он направляется к судейскому столику. Очевидно, тот, настоящий Левицкий,
знал, что под его именем выступит другой, и дал согласие. Но зачем
понадобился этот трюк?
Дрю не находил ответа. Ничего, репортеры разберутся. О, они ухватятся за
сенсацию, особенно вон тот, толстый, пыхтящий трубкой! Они разнюхают все,
приведут все подробности.
Дрю тоже вспомнил... подробности. Черное и красное, запах гари, пылающий
обломок мачты... Он остановился, со злостью плюнул себе под ноги и повернул
назад, втянув голову в плечи, как побитый пес. Усталость навалилась сразу,
словно все время выжидала подходящего момента.
Он увидел того, кто прикрывался чужой фамилией. Рядом с ним стояли еще
двое. Подошел к Левицкому:
- Мне необходимо с вами поговорить. Сейчас же... Тот послушно отошел с
Дрю в сторону. Дрю взглянул русскому в глаза-любопытные, выжидающие. Где-то
в зрачках колебались темные облака. Дрю спросил:
- Вы помните меня?
И, прежде чем тот успел отрицательно покачать головой, напомнил:
- Рим. Пожар на танкере.
Лицо русского напряглось, затем посветлело, устремилось навстречу Дрю:
- Вы?
- А легкие? - спросил Дрю, уже не веря в свои подозрения и уверуя в чудо
медицины.- Искусственные легкие, да?
- Нет, не искусственные, мои,- как-то колеблясь, сказал Левицкий.- Врачи
называют это регенерацией - восстановлением... Это похоже на то, как у
ящерицы отрастает хвост... Профессор Косоркин говорил, что напрасно думают,
будто на регенерацию способны в основном низшие животные. Даже мы с вами
способны на то же, что и ящерица...
Левицкий немного помолчал.
- Я не все запомнил. Но основное понял. Профессору удалось открыть, что
электромагнитные импульсы с определенным ритмом и мощностью могут менять
колебания молекул, резко усиливать защитные свойства определенного органа
или участка ткани, в том числе и их способность к восстановлению. Он и его
помощники проложили провод к остатку моего левого легкого и посылали такие
импульсы. А когда левое легкое полностью восстановилось, они отделили от
него кусочек, пересадили на место правого легкого и снова посылали импульсы.
Пожалуй, это все, что я могу сказать...
- Кажется, я понимаю,- сказал Дрю, думая о стимуляторах.- Ну и дурака я
свалял. Простите меня, я подозревал, что вы продали свое имя и звание. Трюк
с именем...
- Трюк? Какой может быть трюк? - спросил русский, и по его лицу было
видно, что он ничего не понимает.
Дрю не ответил. Он вспомнил, как поправлялся сам, о контракте с
Лунквистом и медленно проговорил:
- Вы ведь простой моряк. Или, может быть, контракт... Я хочу сказать, что
такая операция наверняка стоит уйму денег...
Левицкий с недоумением уставился на него. Над их головами по небу плыли
темные облака...
Игорь Росоховатский.
Время действовать.
Фантастическая новелла.
Сигом сидел на большом уродливом валуне, похожем на голову ящерицы. Волны
подкатывались к его ногам, щекотали пальцы, урчали, как котята, иногда
пофыркивали. Сигом улыбался: приятно... Но в его улыбке было немного
настороженности. Ему казалось: что-то должно произойти вот здесь, на
берегу...
Птицы, похожие на земных чаек, окунались в чернильные искрящиеся волны,
взлетали совсем отвесно, как ты-сячи маленьких бесшумных вертолетов. Волна
вынесла камень, бросила подальше - мокрый, блестящий. Он быстро стал
просыхать, терять привлекательность.
Сигом прислушался, показалось: голос какой-то... Нет, ошибся. Прислушался
к себе - это в нем, в его мозгу что-то звучало. Он погружался в состояние
ленивой раздумчивой созерцательности. Возникали сожаления о том, что было,
что прошло, о людях, ходивших по Земле, о детях, смеявшихся в парках,
хлопавших в ладоши, о женщинах, медленно протягивающих руки для ласки...
Волны набегали стайками, щебетали, гудели...
Он терял в этом необычном состоянии драгоценные минуты, за которые мог бы
обследовать часть побережья этой планеты. Уже два часа, как он опустился на
нее. Ему неожиданно повезло. Планета оказалась совсем не такой, как тысячи
других,- огромные мертвые камни. Эта была как воспоминание...
И не потому, что повторяла Землю.
Брызги были не солеными, а сладковатыми, и от них пахло приторным и
едким. Химические анализаторы уже расщепили, раскусили этот запах и
представили в мозг данные. Но сигом не хотел сейчас пользоваться ими. Он
просто вдыхал бы мельчайшие брызги, забыв о том, сколько приходится работать
его защитным органам, чтобы обезвредить молекулы и микробов чужой планеты.
Сиренево-пепельное небо тянулось бесконечно и уныло, как долина без полей
и дорог. И вдруг сигом понял, что ничего не произойдет. Его состояние нельзя
назвать ожиданием. Оно имеет совсем другое название.
В наследство от людей достались ему леность, мечтательность. Он вспомнил,
как часами сидел на веранде умирающий старик, подставляя весеннему солнцу
лицо, и в его глазах медленно сменялись отблески воспоминаний.., Когда-то
старик был энергичным человеком, одним из создателей сигомов. Его личность
была вписана в кого-то из них.
"А для чего все это?" -подумал сигом и удивился и внезапно возникшей
мысли, и особенно тому, что она возникла здесь, сейчас, когда надо было в
первую очередь разведать, не таятся ли опасности, угрожающие ему. Он спросил
себя: "Все это? Что я подразумеваю под всем этим? Чужое море, чужую почву?"
Но он хитрил с собой. Он знал, что все - это все: не только эта планета, но
и Земля, и Солнце, и Вселенная, и он сам, потому что для себя он важнее, чем
Вселенная.
"Для чего все это и есть ли в нем какой-нибудь смысл?"
И когда сигом понял, что от неуместного сейчас вопро-са не уйти, он начал
рыться в колоссальных, четко разграниченных отделах памяти, пытаясь найти
готовый ответ, заложенный туда людьми. Он находил там миллиарды сведений о
самых разных вещах. Люди дали ему много готовых ответов, но этого,
важнейшего, не дали. "Может быть, я и нужен для того, чтобы найти ответ?"
"Чепуха! Ненужные, бесполезные мысли! Я становлюсь похожим на старика или
на юную глупую девушку, сидев-шую часами у окна и кого-то безуспешно
ждавшую. Ее личность ни в кого не записали, не стоило..." Он вспомнил, как
она ушла, стуча каблучками, словно яростно вколачивая гвозди в чью-то
судьбу. И еще вспомнил двоих - дождавшихся друг друга, мужа и жену,- с
бутылками молока в правой руке и сырками в левой. Они одновременно подошли к
двери подъезда, одновременно остановились, одновременно положили на свои
бутылки сырки, чтобы взяться за ручку дверей. И при всем при том ссорились,
повторяя слова, которые уже много раз говорили друг другу.
Он вспоминал мечущихся, отчаянных, верящих, бесстрашных существ, горы,
острые, как пики, и горы нежно округлые, поросшие лесом; подернутые дымкой
равнины.
И думал: "А для чего все это? И то, что появились мы, сигомы? И то, что
мы разлетелись по всей Вселенной? И что переделываем себя, находя все более
удачные варианты? Мы пришли к тому, что начинаем менять свое состояние и
форму, воссоздавая себя из сверхплазмы: то объединяясь в единый могучий мозг
с единым опытом, то опять распадаясь на отдельные клетки-личности. И мы
продолжаем накапливать опыт, хоть у нас его и так достаточно,- мы хотим
знать все возможные варианты Вселенной. И мы каждый раз переделываем себя в
соответствии с накопленным опытом. А для чего?
Может быть, когда-нибудь, где-нибудь это уже однажды было и мы - лишь
повторение? И не на этом ли пути надо искать ответ?"
"Но у меня же есть четкая цель, четкая программа: в первую очередь
исследовать эту планету. А я занят бесплодными размышлениями, которые вряд
ли когда-нибудь пригодятся..."
Чужие птицы, похожие на чаек, стремительно черкали по волнам, как камни,
пущенные умелой рукой. И он вспоминал людей над морем. Там блестели волны -
сначала вдали, тускло, затем блеск усиливался, становился резче, бежал по
ряби, переливаясь и позванивая,- и вот уже развернулась и легла невесомо
лунная дорожка, по которой все мечтали уйти далеко-далеко и никто никуда не
ушел...
"Как же мне вырваться из этого состояния, в которое погружались ленивые,
слабые духом животные? Оно недостойно меня. Недостойно разума, который
предназначен руководить действием!"
Сигом уговаривал себя встать, заняться делом - и не мог. Смотрел на море,
на небо без облаков и думал, думал, как будто важнее этого занятия ничего не
было.
Такое с ним случилось впервые, и сигом уже начал не на шутку тревожиться.
Конечно, он мог бы включить Систему Высшего Контроля и стимуляторы воли, но
ему не хотелось прибегать к этим крайним средствам. И кроме того, было очень
приятно сидеть так, без видимого действия, смотреть, вспоминать,
размышлять...
В его памяти всплывали формулы и законы, ноты и стихи, обрывки чьих-то
биографий и открытий, ощущения, пережитые кем-то... В нем жили тысячи людей,
разделенные полочками и перегородками. А теперь перегородки прорвались, и
все эти разные люди словно вступили в бессвязную беседу друг с другом.
И снова выплыл вопрос, на который люди не нашли ответа и оставили эту
задачу сигомам...
"А для чего они жили и создали меня? Для чего любили, ненавидели, рожали,
уничтожали себе подобных, мучились и умирали? Кто-то сказал короче: "Они
рождались, мучились и умирали". Для чего? Я могу отмахнуться от этого
вопроса. Но тогда я не узнаю: для чего я? Есть ли во всем этом какой-нибудь
смысл или мне предстоит его придумать? Или же то, о чем я думал раньше,- это
преддверие единственного ответа и не нужно искать другой? А может быть, я
пытаюсь найти что-то в хаосе, который является ответом сам по себе, и, если
я выделю в нем что-то, то выделю это лишь для себя, и только для меня это
будет верным. Можно ли найти путеводный луч во вспышке взрыва, состоящего из
лучей взбесившихся молекул и атомов? Кто сумеет отыскать главную ноту в
галактическом шуме? Возможно, даже мои поиски окажутся неорегинальными и
неразличимыми нотами в общем шуме и хаосе, состоящем из сплошного поиска?
Впрочем, я впадаю в другую крайность. Ведь в шуме морских пучин
существует главная повторяющаяся нота. Определенные причины порождают взрыв,
и взрыв, в свою очередь, что-то порождает. Разве я когда-то, очень давно не
убеждался тысячи раз, что даже за очень сложными поступками людей, которые
казались случайными и необъ-яснимыми, скрыты вполне определенные
побудительные мотивы? Их оказывалось не так уж много, во всяком слу- чае не
намного больше, чем букв в алфавите, из которьх люди складывали бесконечное
количество слов,- иногда, чтобы прикрыть, а иногда, чтобы вскрыть эти самые
мотивы.
Возможно, так и во Вселенной удастся отыскать не-сколько главных причин
развития, главных стимулов и, держась за них, как за путеводные нити в
лабиринте, прийти к единственному ответу? Или же ничего не выйдет, и, дергая
за эти нити, я уподоблюсь мухе и еще больше запутаюсь в паутине сомнений?"
Сигом почувствовал, как раскалывается голова от бес-плодных попыток
узнать то, чего он еще не мог узнать, предугадать исход эксперимента, в
котором сам участвовал.
И он поступил так, как поступил бы на его месте человек: встал, стряхнул
оцепенение, как паутину. Сразу вспомнил программу на ближайшие часы, ведь
сам составил ее: исследовать сначала морское побережье, затем море,
постепенно погружаясь на все большую глубину. Кричали птицы, но он уже не
прислушивался к ним, сверкали волны и небо. Упрятанные в глубины памяти,
пульсировали старые вечные вопросы. Но он вырвался из круга бесплодных
мудрствований и торжествовал победу.
Сигом осмотрел берег, ощупал его локаторами, включил гамма-видение.
Сделал шаг, другой по четко выверенной траектории... И стал машиной...
Игорь Росоховатский.
Ненужное воспоминание.
Фантастическая новелла
Всхлипнул во сне ребенок...
Сигом Алг прислушался. Повернул голову. Потрескавшаяся оранжевая почва,
ослепительно белое сияние над ровным, как линейка, горизонтом чужой планеты.
...Зажегся ночник. В светлый прямоугольник двери скользнула на цыпочках
женщина в ночной сорочке, еще вся теплая от постели, сонная. Потянула
колыбель к себе. Пластмассовые шнуры бесшумно растянулись, и стал виден
ребенок: длинные ресницы и пухлые ручонки, которыми он обнял куклу. Сонным
туманом заволокло рассудок сигома. "Не разбудить бы..." - подумал он, и
тотчас будто порывом ветра отбросило туман. Другие участки мозга уже
проанализировали увиденное и выдали результаты. То, что видел Алг, жило
только в его памяти, а вокруг была чужая планета, пустыня...
Сигом не знал, когда в его память вписались эти картины. Может быть, они
попали туда из книг или из разго-воров с людьми. А вернее всего, он увидел
это, когда жил в доме одного из своих двойников-людей, перенимая их опыт и
память. То ли в доме строгого Ипполита Ивановича, умевшего так четко
доказывать теоремы, то ли у фантазе-ра Валерия, или у всеобъемлющего
теоретика Колосовско-го. Впрочем, не все ли равно? Ни женщины, ни ребенка
давно не было в живых - ведь Алг улетел с Земли свыше трех тысяч лет тому
назад. А мгновение из чьей-то семей-ной жизни сохранилось лишь в его
колоссальной атомарной памяти. Он бы должен был давно выбросить его оттуда.
Оно не имело для него никакого значения и, словно навязчивый мотив песни,
иногда мешало думать. Но выбросить его было все равно что смыть последние,
призрачные следы женщины и ребенка. Как бы умертвить их обо- их вторично и
полностью.
И сигом берег этот подсмотренный миг как воспомина-ние о своих
создателях. Он берег все, что связывало его с
...Поділитися у соцмережах
