Жанр: Научная фантастика
Загон
...рюки, и проклиная лифты за то, что они расположены так близко.
У самой кабины Гертруда развернулась к Андрею лицом и внимательно
посмотрела ему в глаза.
— Салюта ждать не станем, — сказала она. Андрей машинально кивнул, хотя
и не понял.
— Ребят бы найти, — пробормотал он, проклиная себя за робость.
— Ребята никуда не денутся. Вадик, сто процентов, с Ленкой поехал, а
Илья местный, не заблудится. Ты где живешь?
— Да где-то... — замялся Андрей. — У Ильи мы живем. В гостях.
— Значит, ко мне.
— К тебе, — глупо повторил он.
Дом Гертруды — такой же небольшой, асимметричный, раскрашенный в
салатные кубики — стоял неподалеку. Андрей про себя удивился, какого черта она
тащилась в автобусе через весь город, но решив, что девушки ехали от рыжей
Лены, успокоился. Думать хотелось о другом, например, о том, что под курткой У
Гертруды наверняка ничего нет, — конец мая, на улице теплынь. Но если там
что-то и есть, то скоро, очень скоро не будет.
Кроме ее куртки, Андрея слегка беспокоило его собственное белье — он не
был уверен, что надел носки без дырок. Парадных носков, в отличие от брюк, он
не имел.
Однако по-настоящему Андрея волновало другое: вечером, в крайнем случае
утром, ему придется уходить. Завтра на работу, к Барсику. Три крепа за смену,
нормально. Что на них можно купить? Пакетик воздушной кукурузы, притом
маленький пакетик. Большой стоит четыре...
То, что Андрей принял за квартиру Гертруды, оказалось прихожей. Пройдя
дальше, он поцокал языком, но и это была еще не квартира, а лишь преддверие под
названием
холл
.
Гертруда что-то где-то нажала, и боковая стена отползла в сторону,
открыв свободный отсек, никак не меньше площадки на башне.
Она зашла в комнату, пнула ногой валявшуюся на полу подушку и, заведя
руку за пояс, чем-то там тихонько щелкнула. Из-под юбки выпала белая полоска, с
одной стороны шелковая, с другой — бархатная.
Во дают! — подумал Андрей. — У них уже и трусы сами снимаются
.
— У нас в Гамбурге таких не носят, — сказал он, дергая на штанах
заевшую
молнию
.
— Вы уже знаете? — спросил Иван Петрович.
— Знаю, — сказал профессор. — Проходите. Вы ведь пришли не для того,
чтоб меня известить? Поверили, наконец?
— Я еще раньше поверил. Не полностью, но... Но он сам. Я выставил
охрану, а Эйнштейн... Не вязать же ему руки!
— Гриша давно их ждал. Вот нервы не выдержали. Вы представляете, что
это такое — ждать? Ждать каждый день... Да заходите же!
Белкин старательно вытер ноги и, посмотревшись в зеркало, прошел в
комнату. Никита Николаевич молча указал ему на кресло и скрылся на кухне.
— И давно он их ждал? — спросил Белкин, неторопливо осматривая мебель.
— То есть ее.
Неотложку
.
— Около месяца, — отозвался через стену профессор. — Вы не голодны?
— Нет, спасибо. Если собирались обедать, не стесняйтесь.
Иван Петрович отодвинул тяжелую штору и выглянул в окно, затем подергал
раму и, развернувшись на каблуках, задрал голову к потолку. Сверху, покачиваясь
от сквозняка, свисал провод с пыльным абажуром. Крюка для люстры — или,
допустим, петли — в потолке не было.
На кухне что-то скрипнуло, послышался шум воды. Профессор наполнял
кастрюлю.
— Надеюсь, вы там не яды смешиваете?
— Что?.. А, так вот вы зачем пожаловали! Оберегать меня собрались?
Благодарю. Поздновато, правда, но все равно — спасибо. Если вы, конечно, сами
не оттуда.
— Из
неотложки
? — уточнил Иван Петрович.
— Во-во. Из нее.
— Никита Николаевич, у меня уже была возможность вас убить, — благостно
проговорил дознаватель, усаживаясь в кресло.
— Ну, если б она занималась одним этим...
— А чем еще?
Профессор закрыл кран и переставил кастрюлю на плиту.
— Это не простая бойня, это некий отбор, — сказал он, появляясь на
пороге. — Весьма осмысленный. Своего рода селекция.
— Значит, Григорий Исаакович Эйнштейн был отобран... — молвил Белкин. —
Кем? Для чего? По какому принципу?
— Не он один. Нас довольно много. Но принцип отбора общий —
интеллект-статус.
— Понятно...
— Понять в данном случае недостаточно. Нужно еще и поверить. А вы, как
я вижу...
— Тяжело, Никита Николаевич, — признался Белкин.
— Вы верите одним фактам, — заметил профессор. — А факт — это то, что
уже произошло. Вот Гриша руки на себя наложил — вы верите. А то, что и меня
через пару дней накроет, — это под сомнением, правильно? Ничего, скоро и это
станет фактом. Два-три дня, максимум — неделя.
— Эйнштейн перед смертью написал записку.
— Я так и думал. Гриша был невротик, позер. Наверняка ничего
интересного.
Прощайте
,
встретимся на том свете
... что-нибудь в этом роде.
— А вы психолог! Я, кажется, начинаю верить. Ваш интеллект-статус не
ниже трехсот баллов, — уверенно произнес он.
Профессор снисходительно посмотрел на Белкина и расхохотался.
— Прибавьте еще тысячу.
— А у Эйнштейна? Сколько было у него?
— Где-то так же, — сказал Никита Николаевич. — Тысяча сто или тысяча
двести... Особой разницы нет. Простите, по-моему, закипело.
Он поднялся с кровати и, подшаркивая рваными тапочками, удалился на
кухню.
— Итак,
неотложка
уничтожает тех, чей статус превосходит... допустим,
тысячу, — сказал Белкин, повысив голос.
— Черов, Иван Петрович, черов, — ответил профессор. — Умных людей на
Земле много.
Неотложка
занимается только черами.
— Но... чер не может иметь тысячу баллов.
— Почему же?
— По определению.
— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Никита Николаевич.
— В таком случае, ошибается все наше государство, ошибаются все люди
и...
— Вы хотели сказать — система? Нет. Хорошая система не ошибается. А у
нас она хорошая, Иван Петрович. Очень хорошая.
— Вас подобные мысли не пугают?
— Раньше — да. Пугали. Теперь я боюсь совсем другого.
—
Неотложки
?
— Да ну, перестаньте! Я старый и нищий, что мне терять? Боюсь я не за
себя, а за нее, за систему. Она все-таки не идеальна. И я бы не хотел видеть,
как она рухнет. Но когда-нибудь это произойдет. Вот этого я и опасаюсь.
Белкин погладил макушку и с тоской посмотрел на окно.
— Вернемся к делу, Никита Николаевич. Что мы имеем? Некоторые люди,
далеко не дураки, попадают сюда, в блок. С этим можно согласиться — либо ошибки
в тестах, либо чей-то злой умысел... Ладно, приняли за версию. А некая
организация под названием
неотложка
их убивает...
— Говоря
организация
, вы локализуете явление. Вы ее как бы
отгораживаете от системы, а это, между прочим, ее часть. Именно так.
Неотложка
— институт государства, вроде Гуманитарной Службы или Этического
Совета. Или вашей полиции.
— А вам не приходило голову поделиться этими соображениями с Советом?
Да что ж это я!.. — рассердился Белкин. — Никита Николаевич, вы опять уводите
меня в сторону! Мы остановились на
неотложке
. Система, не система — бог с
ней! Она выбирает или отбирает... ну?!
— Сначала она проверяет, долго и тщательно. Если подозрения
подтверждаются, следует тестирование. Не обычное, ежемесячное, а всестороннее —
через федеральный исследовательский центр. То, что мы последний раз проходим в
двадцать лет. После двадцати проводить контроль нет смысла — так считается. Но
у
неотложки
свои резоны.
— И Андрея Белкина...
— Да, вчера его подвергли полному контролю. И знаете, что странно? Я
давно уже ничему не удивляюсь, но вчера...
В дверь позвонили, и на кухне раздался грохот — Никита Николаевич
что-то выронил из рук.
Белкин вскочил с кресла и, скинув ботинки, тихонько перебежал к
профессору.
— Никого не ждете? — спросил он одними губами.
— Кроме
неотложки
.
— Не ошпарились? Хорошо, встаньте за стену, чтобы вас из коридора не
было видно. И—не дышать! В дверь позвонили снова.
— Ну иду, иду! — по-стариковски проблеял Иван'' Петрович. — Кому там
неймется?
— Никита Николаевич, откройте!
— Ну открываю, открываю уже. А кто это?
— Полиция.
Белкин достал из-под пиджака разрядник и переставил флажок на малую
мощность, но подумав, сдвинул его вверх, к самому ограничителю. Пистолет он
оставил в кобуре, лишь отстегнул клапан. Иван Петрович надеялся, что стрелять
все же не придется.
— Откройте немедленно! Полиция! — повторили в коридоре.
— У меня тут заело!.. Вы не могли бы оттянуть ручку на себя? Эти замки,
беда с ними... Я открываю, надо только подержать...
— Да держу я, держу!
Дверь скрипнула и плотно вжалась в коробку. Белкин коснулся контактным
усиком алюминиевой ручки, и, мысленно помолившись, тронул курок.
Секунд пять снаружи не было слышно ни звука. Потом дверь отпустили, и
чья-то голова гулко стукнулась о кафель.
Глава 8
Пятница, вечер
С обзорной площадки Илья ушел не сразу. Потеряв сначала Вадика, а
вскоре и Андрея, он хотел спуститься вниз, но передумал и решил посмотреть на
салют — когда еще удастся!
Хвостатые звезды, словно всплывая из омута, втыкались в темнеющее небо
и разбухали разными, на любой вкус, букетами. На башне выключили свет, и
огненные блестки, пролетая мимо окон, отражались в лицах желтым и голубым.
Каждый залп сопровождался криками
ура!
, и Илья с внезапным
раздражением подумал, что со времен первых китайских фейерверков вряд ли что-то
изменилось.
Незадолго до конца представления он протиснулся к центру площадки и
зашел в пустой лифт. Самые предусмотрительные последовали его примеру,
большинство же осталось в зале, чтобы через несколько минут устроить свалку и в
переполненных кабинах отдавить друг другу ноги.
Когда Илья оказался на улице, техники уже начали разбирать пусковые
установки. Короткие квадратные фургоны с эмблемами Дня Единения Народов
подъезжали к площади и выстраивались в четыре колонны.
Илья прошел вдоль вереницы одинаковых грузовиков и, остановившись у
торговых автоматов, нажал кнопку на своем браслете. Затем поднял руку и,
изобразив задумчивое ковыряние в ухе, сказал:
— Царапин вызывает.
— Секунду, Царапин, — отозвалось в черепе. — Связь не прерывать. Жди.
— Хорошо, жду.
— И не трепись, — велел голос. — Стой молча!
Кожу на затылке защекотало, но почесаться Илья не решился — кругом были
люди.
Колонны раскрашенных фургонов постепенно сдвигались вперед. Когда с
Ильей поравнялась очередная машина, он не обратил на нее внимания — разве что
ход у нее был полегче, без вибрации и гула.
Внезапно три буквы в слове
Единения
выделились из ряда и скользнули
вверх. В черном проеме появились руки и медленно, как во сне, взяли Илью за
шкирку.
Спустя мгновение он оказался внутри. В кузове было темно — как раз
настолько, чтобы не увидеть лиц двоих сидевших там мужчин. Илье надавили на
плечи, и он волей-неволей опустился на жесткую скамейку — попутно соображая,
что за спиной тоже кто-то есть.
— Докладывай, — сказал голос.
Впервые за эти годы Илья слышал его не через вшитый за ухо динамик, а
естественным образом — самими ушами, причем двумя.
— Я их передал, — молвил Илья.
— Это и так ясно. Кто второй?
— Вадик, я говорил уже. Он просто сосед. Увязался, куда ж его денешь...
— Просто? Уверен?
— Конечно. Псих обычный. Шваль. Мусор, а не человек. Он, понимаете...
— Достаточно, — прервали Илью. — Художника мы сами прощупаем, без тебя.
— Художника?..
— Да, Царапин, чера Вадима Ветрова. Художника. Спасибо за
сотрудничество...
Голос закончил, хотя, судя по интонации, он хотел добавить что-то еще.
Спасибо за сотрудничество, но...
— представил себе Илья и оцепенел в
ожидании. Либо удар, либо инъекция, но обязательно — сзади. Там еще двое, с
крепкими руками. С крепкими и цепкими. Прямо стихи...
В нависшей тишине было слышно, как загомонили на улице — мимо фургона
брела толпа из смотровой башни. Люди делились впечатлениями и что-то
выкрикивали — скорее по инерции, чем от веселья. Кто-то пробарабанил по стенке
нехитрый ритмический рисунок:
та-та-тратата
.
Илья вздрогнул.
— Ой, забыл! — выпалил он.
— Тише. Что забыл?
— Вчера вечером... Виноват, закрутился. Надо было сообщить, а я...
Этого Эйнштейна...
— Следы оставил?
— Я? Нет. Я до него вообще не добрался.
— Что ты сказал? До Эйнштейна? Ты не добрался?!
— Там у двери дознаватель стоял. По-моему, не случайно. Белкин его
фамилия. Как у объекта. А зовут... не то Иван Иваныч, не то Петр Петрович.
— Царапин, ты ничего не путаешь?
— Как это, интересно?
— А вот так. Акция по Эйнштейну прошла успешно. На твой счет переведены
еще десять тысяч.
— Кстати, нельзя ли часть денег...
— Нельзя. Пока ты в легенде — нельзя. Насчет Эйнштейна...
— Не убивал я его! — взмолился Илья.
— Ясно. С этим тоже разберемся. Как, говоришь? Белкин? Дознаватель из
управы?
— Если жетон не фальшивый... да нет, не фальшивый. Я их столько
перевидал... И вел он себя уверенно. Это самое главное. Как хозяин себя вел.
Белкин, да. То ли Иван Иваныч, то ли...
— Достаточно. Значит, ты остаешься. Еще немного поработаешь.
Илью качнуло в сторону. Загудели, сливаясь в унисон, сотни скатов —
фургон двигался в колонне. Спустя десять минут машина начала разгоняться —
похоже, водитель покинул строй и свернул на свободную улицу.
— Мне нужны деньги, — снова сказал Илья. — Немного, на карманные
расходы. Ботинки человеческие купить.
— Тебе за ботинки три месяца пахать положено. Получишь в гуманитарной
лавке и будешь ходить, как все ходят. А сейчас... держи.
В темноте Илья разглядел протянутую руку и на ощупь взялся — это было
горлышко. По весу — литр.
— Желательно без эксцессов, — предупредил голос. — На два подхода
разделить сможешь? Или половину на дорогу вылить?
— Не мальчик, — огрызнулся Илья. — А деньги? Мне за проезд заплатить
нечем.
— Даром довезут.
Машина резко затормозила, и в стене открылась панель. Сквозь узкий
прямоугольник в кузов влился слепой лунный свет. Илья увидел самого себя и
бутылку; все, что было вокруг, стало еще более черным.
— Вон там объездная, — сказали ему из мрака. — На той стороне
автобусная остановка. Сам знаешь.
Илья спрыгнул на землю и пошел к переходу. Поднявшись по крутой
лестнице, он обернулся. Фургон уже исчез за деревьями. По объездному кольцу
проносились редкие автомобили, но смотреть на них было скучно.
Он с треском открутил пробку и, сделав большой глоток, поднес этикетку
к глазам.
Праздничная особая
.
Что в сегодняшнем празднике было особенного, Илья не понимал. Ну,
отработал для
неотложки
еще двух черов. Один — замечательный художник,
второй... просто человек. Хороший. За неубитого Эйнштейна — десять тысяч, за
этих двоих — литр водки. Что особенного? Ничего.
Илья глотнул еще и, завинтив крышку, направился к остановке.
Ничего, ничего... Еще два чера, подумаешь! А третьего, стало быть, без
него как-то... Деньги-то с карточки не отзовут? Десять тысяч — сумма серьезная.
Боже, сколько же за них надо работать? Если на конвертере, то всю жизнь.
Андрюха, бедолага, тысячу накопить не мог, а тут — десятка.
Илья замер и приложил ко лбу ладонь. Андрюха... Андрюху-то он больше не
увидит. Никогда.
Он яростно размахнулся, но в последний момент опомнился и удержал
бутылку в руке. Не-е... От этого легче не будет.
Сорвав пробку, Илья вставил горлышко в рот и запрокинул голову.
Вот, как раз половина. Теперь бы добраться... И дом не перепутать. И не
решиться на что-нибудь такое, чего по трезвости не сделаешь. На что-нибудь
отважное и страшно глупое. Потому что потом, по трезвости, будешь жалеть. А
трезвость — она как смерть: приходит, не спрашивая.
Илья дотащился до автобуса и сел на грязный пол.
Водитель с интересом глянул в зеркало — как-никак человек возвращался
из центра, да еще с праздника. Похоже, устал неимоверно.
Илья сидел в углу, положив голову на согнутые колени. Он знал, что за
ним наблюдают, но все, что он мог, — это спрятать лицо.
Он хотел выпить еще, но чувствовал, что на сегодня хватит. Он хотел
заплакать, но у него не получалось.
Белкин дождался, пока окошко индикатора не нальется зеленым, и,
приготовив разрядник, рывком открыл дверь. В коридоре лежал молодой мужчина,
одетый как нельзя более заурядно: поношенные брюки, ботинки со сбитыми носами,
брезентовая куртка нараспашку. Из особых примет — волосы, распушившиеся
пшеничной шапкой и качавшиеся от сквозняка. Но это временно.
Чер, — сразу определил Белкин.
Дознаватель занес его в квартиру и обыскал. Ничего колющего, режущего,
тяжелого. Карты с гражданским номером у мужчины тоже не было — только часы с
широким браслетом, но ими не убьешь.
— Никита Николаевич, может, он просто в гости?
— Впервые вижу, — отозвался профессор.
— Подумайте хорошенько. Сосед, или с работы кто-нибудь. Случайный
знакомый. Разговорились на улице, пригласили...
—Нет.
Белкин перевернул незнакомца на живот и, скрестив ему руки за спиной,
накинул на большие пальцы пластиковую стяжку. После этого отволок его к креслу
и, приподняв, усадил.
— Чашку холодной воды, пожалуйста, — сказал он профессору.
Выплеснув воду мужчине в лицо, Иван Петрович похлестал его по щекам и
проверил зрачки.
— Сейчас очнется.
Он выложил на стол диктофон и тронул маленькую кнопку.
— Вы... —сонно сказал человек в кресле.
— Уже?! — обрадовался Белкин. — Имя, фамилия, номер.
— Вы... кто?.. Почему?..
— Имя, фамилия, номер, — благодушно повторил дознаватель. — Отвечать
быстро.
— Ничего вы от него не добьетесь, — сказал профессор. — Я вам не нужен?
Пойду, приготовлю что-нибудь. К ужину как раз и пообедаю...
— Ну, палач, как зовут? — спросил Белкин. Мужчина заерзал, но, осознав,
что рук ему не освободить, угомонился и с упрямой улыбочкой уставился в пол.
— Имя, фамилия. Давай!
— Хрен Моржов, — ответил он.
— Это тебя родители так назвали? Повезло же тебе... Номер!
— Не помню.
— Ничего, бывает. Документы?
— Дома оставил.
— А где живешь?
— Не помню, — снова сказал он и, подняв глаза, опять улыбнулся. Нагло и
уверенно.
— Ты зря скалишься. Покушение на убийство — это не с балкона
помочиться. Если сильно не повезет, сядешь навсегда. Но можно и смягчить.
Неотложка
...
— Это когда не ты к врачу идешь, а он к тебе едет.
— Погоди, куда ж ты торопишься? Я ведь еще не спросил ничего. Заранее
ответ приготовил? Молодец. Значит, был повод, правильно? Значит, ты и про
другую
неотложку
знаешь, которая тоже на дом приезжает, но не лечит. Итак?..
Мужчина смутился, но не сильно. По крайней мере, он не боялся. Или
здорово играл.
— Я не доктор, — сказал он.
— Легко догадаться. Зачем пришел?
— Соли взять. Взаймы, конечно. Я бы потом отдал.
— Почему назвался полицейским?
— Так я пошутил.
— Разумеется...
Белкин перестал расхаживать по комнате и, схватив его за плечо, надавил
на ключицу.
— Слушай, умник! Насчет покушения не выгорит, ты прав. Рано я тебя
прищучил, надо было позволить тебе что-нибудь сделать, да рисковать не
хотелось. А вот с шуткой про полицию у нас все складывается. Тут и свидетели, и
твое признание.
Иван Петрович потряс диктофоном и положил его обратно на стол.
— Ничего я не говорил... — выдавил мужчина.
— И отказ от собственных показаний — тоже тут. А что такое два
взаимоисключающих высказывания? Не понимаешь? А я тебе объясню. Одно из них
ложно, вот и все. Заведомо ложно, — уточнил дознаватель. — Еще полчаса с тобой
пошутим — глядишь, года на два и наскребем.
Отвернувшись, он достал цилиндрик микротерминала и, не включая,
скороговоркой произнес:
— Белкин запрашивает наряд. Нарушение статей
семьсот три
и
тысяча
пятьсот двенадцать
... Нет, не опасен... Да, я жду...
Затем убрал цилиндр в карман и склонился над креслом.
— Минут десять у тебя еще есть. Но я бы на твоем месте постарался
уложиться в пять. Вдруг у меня настроение изменится? — Он придвинулся еще ближе
и прошептал: — Про
неотложку
записывать не будем. Ты мне расскажешь по
секрету и спокойно пойдешь домой. С нарядом я как-нибудь улажу.
— Как же ты с ним уладишь? — спросил мужчина, тоже шепотом. — Если
наряд не приедет? Потому что ты в свою палочку адрес не назвал. А еще она
должна пищать, твоя палочка. Когда, дежурная по участку на связь выходит. А она
у тебя не пищала. Клоун ты дешевый.
— Отлич-чно, — процедил Белкин. — Оскорбление должностного лица.
Продолжай.
— Я полагаю, продолжать мы не станем, — сказали в дверях. — Этот
произвол необходимо закончить. Немедленно.
На пороге стоял высокий пожилой человек с таким знакомым лицом, что
представляться ему не имело смысла. И тем не менее он представился:
— Иващенко. Член Этического Совета Республики. Из-за его широкой спины
появились двое бойцов в черных комбинезонах и тонированных бронешлемах. Оба
держали длинные тепловые винтовки, и оба целились не в кого-то, а в Белкина.
— Извольте предъявить удостоверение, — сказал Иващенко.
Дознаватель медленно, чтоб не тревожить стрелков, сунул руку в пиджак и
вытащил жетон.
— Угум... — молвил Иващенко, возвращая карточку. — Прошу вас дать
отчет, на каком основании нарушены права гражданина.
— Никита Николаевич, это ты их вызвал? — спросил Белкин.
— Не сходи с ума, Иван Петрович. Их вызвал палач. Не сам, наверное, а
через начальство.
— Никита Николаевич! — вмешался Иващенко. — Никакие прошлые заслуги не
позволяют вам оскорблять гражданина...
— Гражданина Хрена Моржова, — продолжил Белкин. — Неизвестный задержан
за сопротивление правосудию.
— Я не вижу здесь никакого правосудия. Чем вы тут занимаетесь?
— Расследую убийства Тарасова и Павлова.
— Очень хорошо, что расследуете. Задержанный в чем-то подозревается?
Почему допрос идет не в участке, а на квартире? — Иващенко, не переставая
говорить, подошел к столу и двинул пальцем плоский диск. — Вы предупредили
задержанного, что записываете?
— Не предупредили! — мгновенно ответил мужчина. — Меня ни о чем не
предупреждали!
— Что же вы, Белкин? Я не пойму, кто из вас двоих преступник?
— У меня есть информация, что здесь готовилось убийство.
— Да-а? — деланно удивился Иващенко. — У вас, у полицейских, всегда
найдется какая-нибудь информация. Вот убийцы у вас не находятся, ну никак! А
информации — этого у вас навалом. Надеюсь, она задокументирована? Хотелось бы
ознакомиться.
Иван Петрович взглянул на профессора — тот лишь скорбно опустил веки.
— Нет, — сказал Белкин. — Она не на бумаге, а в голове.
— Надо же, какая у вас замечательная голова, — с издевкой произнес
Иващенко. — Обладает юридической силой! Ну, а санкция? Санкция на допрос? Тоже
в голове?!
— Разве это допрос? Так, беседа. Дружеская.
— Дружеская?! Вот уж, не хотелось бы числиться в ваших друзьях,
господин дознаватель!
Он жестом велел одному из бойцов снять с мужчины наручники. Второй
продолжал водить стволом за Белкиным.
— Неизвестный! — обратился к нему Иващенко. — Как вас там?..
— Соколов. Георгий, — ответил он, массируя онемевшие пальцы.
— Соколов Георгий, вы находитесь под неоспоримой правовой защитой
Этического Совета Тотальной Демократической Республики, — без энтузиазма
объявил Иващенко. — Любые ваши жалобы, касающиеся данного инцидента, будут
рассмотрены во внеочередном порядке. Меры будут приняты незамедлительно.
— Вы же сами все знаете.
— Я должен услышать от вас, гражданин... Соколов, да? Не бойтесь, вы в
полной безопасности.
— Я и не боюсь... Электрошок, задержание, обыск, наручники, допрос. На
два года наберется, а? — подмигнул он Белкину.
— Не так скоро. — Иващенко достал свой диктофон и демонстративно
включил запись. — Еще раз, и подроб
...Закладка в соц.сетях
