Жанр: Научная фантастика
Штампованное счастье. год 2180.
...ниям,
где время от времени встречались застывшие тела без скафандров, мы вышли к
промежуточному техническому полустанку, у которого соединились с одной из атакующих
групп - они пробили потолок туннеля как раз за нашей спиной, и уже почувствовали
вибрацию пола от проносящихся поблизости поездов. А потом вестиане предприняли
контратаку: часто стреляя из пулевых винтовок полицейского образца, ринулись на нас,
высыпав из распахнувшегося шлюза одного из поперечных туннелей. Их было не меньше
тридцати человек, воздушный ураган помогал им, толкая в спины, в один момент они
схлестнулись с нами в упор - мы же едва могли держаться под ударами мусора и камней. Вряд
ли этот момент был выбран ими сознательно. Скорее, им просто повезло. Удача на войне -
фактор не менее значимый, чем, к примеру, огневое превосходство. И пока саперы наших
групп, соединив усилия, спешно восстанавливали под градом пуль герметичность туннеля, двое
бойцов погибло. Тогда же зацепило и лейтенанта. Он упал лицом вниз, скафандр
герметизировал пробоину, такблок окрасил его метку оранжевым - признак ранения, все, что я
мог для него сделать - прижать его к полу, чтобы не унесло, и открыть огонь поверх его
спины, прикрывая саперов. Умирая, он продолжал руководить боем. Ярость помогла мне - я
стрелял в упор, один за одним отбрасывая опустевшие магазины, которые тут же подхватывал и
уносил ветер, пули и обломки породы волшебным образом избегали меня, и вскоре оставшиеся
в живых атакующие, отстреливаясь, начали отступать к шлюзу. К этому моменту давление
стабилизировалось, ветер стих, и мы забросали их гранатами. Эти бинарные творения -
великолепная вещь. Пока два их компонента не соединятся меж собой, они - совершенно
безобидные железные булыжники. Так что никакой детонации при попадании. А потом - раз
- скручиваешь их против часовой стрелки, жидкости внутри корпуса перемешиваются,
выставляешь тип срабатывания - от удара или по щелчкам-секундам. И швыряешь во врага. И
плазменная вспышка расплескивает камень, а люди превращаются в тени на стенах.
Взрыв впереди. Новый поток мусора и камней. Это Васнецов ворвался в туннель за
спиной у отступавших мятежников. Саперы еще накладывали заплату на оплавленные
каменные края, а мы уже расстреляли в упор последнего раненого и ворвались на полустанок,
сея смерть и разрушение. Внутри у меня было такое ощущение, словно душа оторвалась от тела
и болталась где-то позади - нас было невозможно остановить. И не пытайтесь объяснить это
нашей измененной природой и имплантатами - я утверждаю, что в нас присутствовало некое
чувство. То, что мы называем духом воина. Этакий невидимый стержень внутри,
сопротивляющийся нажиму - тем сильнее, чем сильнее на нас давят. Мы не оставили в живых
никого. Однако испытали затруднения со взятием под контроль движения поездов, но тут я
кстати вспомнил про парочку, что была оставлена мной в диспетчерской. Им дико повезло. А я
заслужил благодарность.
- Молодец, Жос! - так сказал мне сержант, когда саперы привели их живыми и
здоровыми. Потом меня наградят перед строем "за смелость и находчивость в бою". Но эта
простая похвала от души, среди мертвецов, оплавленных стен и луж замерзающей на полу
крови, тогда она была для меня высшей наградой.
Мужчину-диспетчера, того самого - Джона, вырвало при виде окровавленных трупов
прямо в шлем. Едва не задохнулся, бедняга. Слабак. И как такие решились на мятеж? То ли
дело Лиз - так звали его напарницу. Поджав губы и не глядя по сторонам, быстро сделала все,
что от нее требовалось.
- Теперь вы нас не убьете? - спросила она у меня, игнорируя сержанта. Интересно -
как она меня узнала среди бойцов в одинаковых скафандрах?
- И не собирались, - вру я, не моргнув глазом.
Бухает далекий взрыв - еще одна группа присоединяется к нам.
- 9 -
Десять часов непрерывного боя за этот крохотный полустанок отложились в моей памяти
нагромождением перебежек, огня в упор из засады, спринтерских забегов в тесноте лабиринтов
и скоротечных яростных перестрелок. Нас атаковали с разных сторон. Ополченцы при
поддержке наспех вооруженных роботов. Отдельно роботы. Отдельно ополченцы. Нас было
слишком мало - неполное отделение, людей не хватало для организации сплошной
оборонительной линии. Саперы, установив мины на основных подходах, тоже заняли место в
строю. Недостаток личного состава мы с лихвой компенсировали мобильностью. Атаки через
туннели мы отбивали сравнительно легко. Писк сигнализации, потом картинка от СНОБа с
дальнего рубежа, яркий отсвет по стенам - вспышка сработавшей мины, пара человек
ускоренным шагом выдвигается к точке прорыва и открывает шквальный огонь по
шокированному противнику. Затем быстро отступает на исходные позиции, и ответный огонь
приходится уже в пустоту. Так что в открытом строю нас перестали атаковать уже через пару
часов, после нескольких неудачных попыток. Затем повстанцы применили довольно
эффективную тактику: проводя отвлекающие действия в виде ложной атаки, при помощи
проходческих комплексов они пробивали туннель в какой-нибудь отдаленный закуток - склад
или мастерскую, скрытно накапливались там и внезапно обрушивались на нас с тыла,
забрасывая гранатами. Время разбилось на совершенно дикие по темпу и напряженности
короткие стычки, когда едва успеваешь развернуться и ударить по сенсору огня - противник
уже стреляет по тебе в упор, ты стреляешь в упор по нему, каменная крошка со звоном отлетает
от брони, время от времени пуля задевает тебя по касательной, вызывая взрыв тревожных
сообщений такблока, ты опустошаешь магазин, меняешь позицию, прыгая в сторону, проклиная
низкую силу тяжести, торопливо швыряешь гранату, тебе на помощь уже мчится кто-то с
соседнего участка, стоны раненых товарищей, продолжающих вести огонь, накручивают тебя
до безумия, и в глазах ничего нет, кроме белой яростной пелены и значков прицельной
панорамы - уродливых переплетений красных контуров на бледно-зеленых поверхностях стен.
Этих мест скрытого сосредоточения все больше, мы не можем установить там мины - из
глубины туннелей нас достают плотным огнем, в живых осталось лишь двое саперов, и мы
теперь бережем их как зеницу ока, мы расходимся поодиночке, применяем тактику подвижных
засад - несколько человек со СНОБами впереди крадутся по темным закоулкам, время от
времени останавливаясь и замирая на десять-двадцать минут, затем движутся дальше. Иногда
нам везет, и тогда очередная группа прорыва попадает под неожиданный огонь с тыла или
фланга, ближайший пост покидает укрытие и мчится на выручку - спринтерский забег, в
надежде успеть до того, как у товарища закончится магазин и его зажмут в тупик и забросают
гранатами.
Повстанцам было необходимо выдавить нас с полустанка. Во что бы то ни стало
восстановить работу зенитной батареи, заделать брешь в обороне. Каждый убитый с нашей
стороны приближал их к цели. Третье отделение на поверхности тоже вело бой. Нас зажали со
всех сторон. Подкрепления мятежникам с соседних станций двигались по туннелям все
возрастающим потоком.
Мы держались, как могли. Не стоять, не стоять. Двигаться, ребятки. Сближаться в упор.
Применять тактику шокирующего огня. Полустанок превратился в кучи исковерканных стен и
разбитого оборудования. Чад от тлевшего пластика и взрывов наполнил туннели едким серым
туманом, сквозь которые едва просвечивали редкие оставшиеся целыми плафоны аварийного
освещения - вентиляция и системы пожаротушения не работали. Дышать без скафандра было
невозможно - у нас кончался воздух, мы снимали баллоны с убитых. Мы устраивали короткие
вылазки за трупами, прикрывая друг друга огнем и двигаясь так быстро, что взводный, будь он
жив, непременно похвалил бы нас, удивленно глядя на секундомер - мы перекрывали нормы
едва не вдвое. У нас кончались боеприпасы - теперь мы вели огонь строго в режиме "по
готовности", короткими сериями; мы все чаще бросались врукопашную, вовсю применяя мощь
усилителей скафандра, с хрустом ломая чужие шеи и конечности, работая штыком и
прикладом; выстрелы из подствольника - лишь по скоплению противника не менее трех
единиц; мы уже собрали несколько стволов трофейного оружия и наспех шарили по трупам в
поисках патронов. Нас осталось только четверо, мы метались по запутанным лабиринтам,
словно разгневанные обезумевшие черти, и наступил момент, когда, казалось, мы уже не
контролировали периметр - бой превратился в череду непрерывных стычек, не успеваешь
сменить магазин, как такблок снова истошно вопит, предупреждая об опасности, и ты, вторя
ему, страшно и бессвязно орешь, выпрыгивая из-за угла вестником смерти. Короткая очередь в
упор - в укрытие, несколько торопливых шагов при чертовой пониженной силе тяжести -
снова очередь, барабанная дробь - это пули корежат твою броню, от тупого удара немеет рука,
с рычанием делаешь выпад штыком, бьешь ногой, вертишься волчком, едва успеваешь
выкрутить цилиндр гранаты и катнуть его в темноту, затем - снова бег, снова стычка лицом к
лицу, слепящие вспышки, искры трассеров и белые лица с беззвучно орущими оскаленными
ртами. И удовольствие. Непередаваемое чувство мстительного удовлетворения, настигающее
всякий раз, как такблок подтверждает вывод из строя очередного противника. Странное и
многогранное чувство. Воистину - нас создавали профессионалы, знающие в этом толк.
Нипочем не догадаетесь, каково это - находиться в диком напряжении и одновременно
испытывать жгучий кайф, который тебя не расслабляет, а наоборот - подстегивает и
подгоняет. Этот букет - сильнейший наркотик, без которого мир после боя кажется
выцветшим и ненастоящим, как старые декорации.
Судорожно кашляющая Лиз, склонившись над раненым Васнецовым, зачем-то прижимает
к его груди насквозь промокшую от крови грязную тряпку - кусок своей одежды, она с
хлюпаньем вдыхает воздух из снятого воздушного патрубка, давится им, выкашливает пыль,
потом прикладывает патрубок к лицу сержанта, я вижу, как дрожает его веки - он еще дышит,
кто-то из наших, пробегая мимо, бросает к ее ногам снятый с убитого баллон, звеня, он катится
по каменным обломкам, усеявшим пол, она переводит на него безучастный взгляд черных
остановившихся глаз. Еще один тяжелораненый лежит рядом в луже крови, у него разорван
живот, клочья скафандра и пластины брони смешались с ошметками плоти, он накачан
кровеостанавливающими и обезболивающими коктейлями, ему сейчас хорошо - он уже одной
ногой ступил на ту самую заветную дорогу, ведущую к славе, путь его устилают трупы врагов,
он наверняка счастлив, вглядываясь вдаль из-под ладони, свет бьет ему в глаза, так что все
вокруг становится тусклым, и нет ничего важнее этого сияния, и время от времени Лиз берет
его за руку и крепко сжимает его ладонь в бронеперчатке, не в силах ничем помочь. Похоже, ей
все равно кому помогать - за ее спиной, прямо там, где его настигла пуля, лежит с
раскинутыми руками тело одного из нападавших, его баллоны пробиты и пусты, шея тоже
замотана побуревшей от крови тряпкой, грудь его судорожно вздымается в тщетной попытке
вобрать в себя немного кислорода, и у стены, на груде исковерканной аппаратуры стонет еще
один, но, пока Лиз возится с нашими парнями, мы закрываем глаза на чужих. Почему-то при
ней ни у кого не поднимается рука добить этих доходяг. Я говорю себе - у нас нет на это
времени. И еще - все равно никто из тех, кому она пытается помочь, уже не жилец. Я
торопливо двигаюсь дальше, в темноту очередной норы, чтобы не дать себе задуматься над тем,
что со мной такое происходит - нас не учили чертову рыцарству! Напарник Лиз - Джон -
куда-то запропастился, возможно, ранен, возможно, сбежал, хотя это маловероятно для такого
труса, скорее всего - сдох от удушья, забившись в какой-нибудь темный угол и не имея
смелости добраться до трупа и воспользоваться его скафандром.
Все погибли - Левинсон, Крафт, Иванов, весельчак-сапер и его молчаливый напарник,
рассудительный Жерарден сидит, привалившись спиной к стене, будто устал, его лицевая
пластина растрескалась от прямых попаданий, и грудь скафандра украшают неровные
отверстия - черное на сером. Но еще жив, хотя и ранен, Имберт, жив Джеймс из второго
отделения, вот яркая вспышка озаряет темноту, тяжелый гром доносится через внешние
датчики - живы двое саперов, они подрывает на пути очередной атакующей группы заряд
направленного действия, превращая несколько человек и двух роботов в обгорелые головни,
жив, но тоже ранен Сергеев Пятый. Вот его значок совместился с красной россыпью, я ближе
всех к нему - бросаюсь на выручку и едва успеваю - он уже бьется врукопашную, кажется,
что его скафандр черный от крови, плавно, будто танцор, он возносится над полом и бьет
штыком дюжего верзилу, сцепившись с ним, медленно падает, и в этот момент длинной
очередью я сметаю тех, кто теснится в только что пробитом проходе, и швыряю гранату, и ору,
вонзая в еще живого здоровяка штык, я бью его раз за разом, бью, даже когда Сергеев
сбрасывает с себя его мертвое тело, меня шатает от усталости и потери крови - моя левая рука
скоро окончательно перестанет мне подчиняться, несмотря на лошадиную дозу химии, что
разбавляет мою кровь; у меня уже хлюпает в перчатке, я меняю магазин и говорю: "Это
последний". И потом, плохо осознавая, что делаю, я шепчу потрескавшимися губами, я
передаю просьбу-приказ: "Вперед, размажем сволочей!"
- Свешиваем шнурки? - спрашивает кто-то.
- Ну уж нет. Только не сейчас, - машинально отвечаю я, и ни у кого, даже у формально
оставшегося за старшего Имберта, не хватает сил и желания мне возразить.
Мы бросаемся вперед, мы часто стреляем на бегу, мы яростно контратакуем -
бесплотные духи; рой светляков, уносящихся в темноту, освещает нам путь, мы движемся
длинными прыжками, и мы чувствуем - да, вот оно! - повстанцы, не выдержав нашего
напора, бегут, прячутся в темные ответвления; наш вид ужасен, они уже не верят, что нас
можно убить, они привыкли мыслить рационально, и как тут не поверить в необъяснимое, когда
темные, залитые своей и чужой кровью громилы в побитой броне, от которых отскакивают
пули, мчатся напролом сквозь дождь трассеров, качаясь, как пьяные от попаданий, отшатываясь
от разрывов гранат и - убивая, убивая, убивая. Они бегут, мы выпускаем им вслед последние
заряды из подствольников; я хочу скомандовать: "На исходную, парами, перебежками -
вперед", - но язык отказывается повиноваться; кто-то хрипло хохочет в эфире - это Имберт,
теряя сознание, опьянел от запаха крови; я не сажусь - я падаю на колено и понимаю: все,
здесь я и умру.
Такблок втолковывает мне что-то о состоянии здоровья. Я пропускаю его умные фразы
сквозь себя, не понимая их значения. И никак не могу взять в толк, почему три зеленых точки
на такблоке двоятся, троятся, а потом россыпь дружественных отметок заполняет все
пространство. "Я брежу", - думаю я. И в бреду вижу, как мимо нас в темноту проносятся
трассеры, и темнота исчезает, смытая вспышками гранат, и пригнувшиеся серые фигуры
короткими прыжками проносятся мимо, за ними еще, и волокут какое-то оборудование, вот
приземистый краб - мобильный комплекс поддержки, плюется дымными струями и семенит,
исчезая в клубах непроницаемой взвеси, отливающей багровым; взвесь накатывается на меня,
поглощает, клубясь; потом кто-то осторожно касается моего плеча - санитар, сквозь
назойливую летучую дрянь я вижу крест на его шлеме, он что-то говорит, но я не слышу, я
поднимаю лицевую пластину, давлюсь пылью и дымом, он делает то же самое, кашляя, кричит,
пересиливая грохот пальбы: "...Пятая пехотная. Приказано вас сменить. Вы ранены.
Обопритесь на меня".
- Что за черт? - недоумеваю я. И потолок начинает плясать перед глазами - меня
куда-то несут. Я знаю: скоро меня эвакуируют на борт "Темзы". Домой. Наверное, я уже не
жилец. И меня спишут, предварительно наградив и поставив в пример. Моя "Геката", моя
родная до последнего винтика винтовка, достанется какому-то молодому, только что
выскочившему из кувеза. Про себя я называю винтовку Жаклин. За неимением родственников,
мы одушевляем свое оружие.
- Нет. Я могу встать в строй, - шепчу я и пытаюсь подняться. Я не могу покинуть свое
подразделение. Я не оставил себе смены. Я не вправе подвести доктора - он рассчитывает на
меня. Я не вправе бросить своих ребят. Я спорю сам с собой, доказывая, что верность Легиону
для меня - главное, и она и есть моя наивысшая мотивация, но бездушное расчетливое
существо, лапая меня липкими холодными пальцами, выбирается наружу и похабно
ухмыляется, сообщая, что ранение здорово повышает мой рейтинг.
Меня толкают обратно на носилки.
- Встанешь, брат. Конечно, встанешь. У нас такие потери, что всех раненых теперь
латают - и снова в драку, - успокаивает меня голос в голове.
"Слава Богу - имплантат все же работает", - думаю я, и позволяю темноте захлестнуть
себя с головой. Но меня грубо вырывают из забытья. В наспех установленной герметичной
палатке уже развернут полевой лазарет - с меня сдирают броню, катетеры с чавканьем
отпускают добычу, в спешке мне едва не отрывают отросток, в руку впивается толстая игла, и
живительная красная жидкость начинает вливаться в меня. Плечо жжет - к нему
прикладывают сначала диагност, потом промывают шипящей дрянью, сверху пришлепывают
толстый шмат активного пластыря с нанодобавками. "Кость цела", - сообщает санитар. Меня
поят энергетическим напитком, от горько-вяжущего вкуса которого глаза лезут из орбит и
сердце стучит, как сумасшедшее. Я окончательно прихожу в себя, торопливо шарю рукой по
груди, натыкаюсь на талисман, закатившийся подмышку и вздыхаю с облегчением. Внутри
полированной гильзы запись нашего последнего боя. Потерять ее - значит лишить Службу
ценных оперативных данных. Без этой безделушки смерть ребят становится для меня
бессмысленной.
Стрельба вокруг уже стихла. Сверяюсь со встроенным таймером. Время в отключке - два
с половиной часа. Надо же, а я было решил, что вырубился всего на несколько секунд. Пол
дрожит, я узнаю эту вибрацию: где-то рядом проносятся поезда.
Я лежу на носилках. Краски начинают постепенно возвращаться ко мне. Вокруг куча
избитых тел - суетятся несколько медиков с поднятыми лицевыми пластинами, с их лиц
скатываются крупные бусины пота, кого-то из раненых откачивают, кто-то, кряхтя, уже
поднимается на ноги, неуверенно ступая, у одной из стен грудой сложены части скафандров -
санитар раздевает тех, кому не повезло. Острый запах лекарств смешивается с запахами
кровавых испарений, дерьма из разорванных кишок, жидкости для обработки скафандров,
острого пота из подшлемников и нательного белья, оружейного металла и еще черт знает чего.
Мутный взгляд легионера со снятым шлемом. Легионер бережно держит у груди запечатанную
медицинской пеной культю. Во второй руке он сжимает свою оторванную ладонь, так и
оставшуюся в бронеперчатке. Клочья манжеты торчат вперемежку с мешаниной розовых
костей. Легионер вряд ли понимает, что обратный отсчет его пребывания на этом свете уже
включен. "Бартон-III" - гласит тусклая надпись на правом плече.
Наши тоже здесь. Я встречаюсь взглядом с Имбертом - он бледен, как ткань повязки на
его шее, но в сознании; он кивает мне, кривясь от боли, я подмигиваю в ответ. И Васнецов тут
как тут. Еще жив, черт этакий! Эскулапы уложили его, в чем мать родила, в люльку
реаниматора и махнули на него рукой - не жилец. Лица его почти не видно из-под
кислородной маски. Тело опутано цветными трубками. Трубки живут своей жизнью, пульсируя
цветными жидкостями. Я рад, что сержант рядом. Вот только в голове образовалась звенящая
пустота и внутри растет чувство, будто мне не хватает чего-то привычного. А чего - никак в
толк не возьму.
- Медик?
- Чего тебе, легионер? - недовольно отзывается капрал с руками в перчатках,
перепачканных кровью.
- Это мой сержант. Он выживет? Его не спишут?
- Этот? Не знаю. Выживет, но насчет списания - я не господь бог. Как выйдет - так
выйдет, - капрал отворачивается и вновь склоняется над чьей-то распластанной броней.
- Брат, ты постарайся, а? - не унимаюсь я. - Нельзя ему в списание.
- Ты что - бредишь, рядовой? - тихо шипит капрал, оглядываясь по сторонам. -
Устава не знаешь? Ему повезло, можно сказать, - в бою ранен! В лучших традициях.
- Плевать мне на традиции. Брат, постарайся, а? - почти заискивающе повторяю я. Я
уже понимаю, что несу что-то не то. Наверное, меня даже могут принять за сумасшедшего.
Свихнувшегося в результате контузии. Чертова моя дефективность! Сейчас, слушая меня,
невозможно поверить, что еще пару часов назад я почище волка рычал в боевом безумии, и
ненависть, холодная слепая ненависть, растекаясь вокруг меня, убивала все живое. Но меня
несет, я шепчу запекшимися губами: - Мы с ним вместе Луну-пятую брали. Он живой
полезнее. Он мой командир. Помоги ему, а, брат? Что хочешь для тебя сделаю.
- Забери от меня кровь, - сипит сзади Имберт. - Ему нужнее.
- И мою тоже. И мою... - несется со всех сторон. Оказывается, нас внимательно
слушают.
Капрал недоуменно оглядывается. Потом замечает мой шеврон. Выражение его лица
меняется.
- Ты Ролье Третий?
Тогда, когда все это происходило, красная кайма была редкостью. По ней узнавали из
многих тысяч. Я киваю. Крик. Булькающий хрип. Вот опять: "А-А-А!"
- Крэг, что там у тебя? - раздраженно зовет его другой медик. - Не возись, у нас еще
трое на очереди.
- Тут парни из Десятой пехотной. Те, что на Луне отрывались. Они и здесь отметились.
- Лихо. И чего героям надо? Патронов подбросить?
- За сержанта своего просят. Сам Ролье здесь. Тот самый, что на крейсере у нас
выступал.
- Да ну? - начальник его сверяется с электронным планшетом. - Действительно. Опять
они в самом пекле. Везунчики. Что там с сержантом?
- Проникающее в грудь. Пулевое. Задето легкое. И мягкие ткани плеча. Большая потеря
крови.
- Положи его в автономный модуль. Под мою ответственность.
- Есть, сэр!
Лейтенант из медслужбы похож на кровавого монстра. Его когда-то стерильные
нарукавники в россыпи красных пятен. Даже на лице бурые точки.
- Не дрейфь, Ролье. Что можем - сделаем для твоего сержанта, - сухие губы делают
его речь не слишком разборчивой.
- Спасибо, сэр. Я ваш должник.
В ответ получаю полный недоумения взгляд. Но тут кстати шипит шлюз, втаскивают еще
двоих раненых, и лейтенант сразу забывает про легионера со странностями.
- Нет данных по группе крови - броня не отвечает! Запроси по тактическому каналу! -
кричит он непонятно кому.
- Помехи, лейтенант, сэр! - отвечают ему из загроможденного телами угла.
- Сэр, у меня диагност сдох! - вторят с другой стороны.
Один из больших раненых детей вновь издает душераздирающий крик. От этого крика те,
кого не спишут, опускают глаза в пол. Я закрываю глаза, чтобы не видеть кровавого бедлама.
Как жаль, что нельзя отключить слух.
- Заткните его! - бросает лейтенант.
Я запоминаю данные лейтенанта из комментариев такблока. Пятая пехотная, третий
батальон, медицинский взвод. Я привык отдавать долги. То есть я думаю, что привык.
Еще через два часа мне снова вручают винтовку и пустой контейнер-мочеприемник.
- Оправиться! Принять пищу! - и я послушно приседаю на корточки над неглубокой
короткой траншеей, засыпанной химикатами, а потом выпиваю чашку обжигающего варева,
доставленного в огромном термосе.
Сержант раздает нам, бывшим раненым, боеприпасы и воду. Я торопливо снаряжаюсь.
Наношу герметик на место пробоины. Провожу тест брони. Есть герметичность. Несколько
датчиков не работают, но обойдусь. Воздух заправлен. Рука уже слушается, хотя плечо
продолжает немилосердно жечь. Жар такой, что вот-вот локоть изнутри к броне приварится. Я
снова готов в пекло. Звенящая пустота в голове вместо мыслей. И нестерпимое желание
стрелять. В кого угодно. Возбуждение снова захватывает меня. Быть простым солдатом - это
здорово. Внутри все кристально чисто - нет ни сомнений, ни противоречий. Я злюсь, я ругаю
себя последними словами: идиот, это просто очередная программа готовит тебя к бою, ты
выжил, хотя должен был топать к славе вместе с остальным батальоном, и вот теперь тебя
решили добить, чтобы отчетность не портить... Но ничего не помогает. Я снова хочу
кого-нибудь убить. Обрывки картинок, в которых я стреляю в упор и чьи-то тела разлетаются,
будто кегли, рождают внутри приятное тепло.
- Поступаете под мою команду, легионер! - сообщает лейтенант из Пятой пехотной.
Наверное, тоже из бывших раненых - броня его сильно избита.
Офицер горит желанием прославиться, будто ему мало, что едва остался жив. Шарики
тактических наставлений весело сталкиваются в его светловолосой башке, порождая радужные
картинки. В одной из них лейтенант наверняка примеряет капитанские петлицы. Должно быть,
они идут ему неимоверно.
- Есть, мой лейтенант! - рапортую я, изо всех сил стараясь, чтобы земля не ушла из-под
ног.
Сводный взвод, собранный из легкораненых с миру по нитке, - пятьдесят один человек
- трусцой топает на погрузку. Я кручу головой, пытаясь узнать место своего последнего боя.
Сейчас, когда вентиляция работает, и кое-где светятся плафоны освещения, мрачные темные
норы выглядят совсем по-другому. На носилках бегом уносят последние трупы. Разбитые туши
вражеских роботов режут горелками. Саперы расчищают пути, орудуя массивными
гидравлическими домкратами и электрическими тележками. У развороченного перрона,
ощетиненного прутьями арматуры, тихо гудя, покачивается поезд - такой чистенький,
сияющий среди выщербленных стен и груд битого стекла. Будто явился из другого мира. Серые
цепочки вливаются в стерильное нутро, бряцая амуницией.
Лиз замечаю сразу: она единственная, кто сидит среди всеобщей беготни и выкриков
команд. Сидит на корточках, привалившись спиной к грязной стене. Волосы выбились на плечи
и рассыпались неровными каштановыми прядями. Лицо с дорожками слез на грязных щеках.
Теперь, при свете, лицо ее кажется мне вытянутым, а глаза под ненормально высоким лбом
чересчур огромными. Она безвольно вытянула руки, они свисают с колен кистями вниз, она без
перчаток
...Закладка в соц.сетях
