Жанр: Научная фантастика
Штампованное счастье. год 2180.
...орту, кружась, курсируют сотни заиндевевших обломков, в одном из которых я
опознаю человеческую руку, обернутую тканью скафандра; под огромной сеткой по правому
борту - отблеск десятков белых муравьиных личинок и муравьи, копошащиеся вдоль
переборок - легионеры, отовсюду стаскивающие трупы, раздевающие и сортирующие их
части - скафандры налево, в контейнер, негнущиеся тела направо, под сетку. Эта суета четко
упорядочена, я замечаю точки концентрации движения, как воронки вокруг отдельных фигур
- офицеров или сержантов, и тут же вижу, как другие муравьи облепили огромных рыбин -
техники спешно латают наши средства высадки. Вот мимо меня медленно проплывает жуткое
произведение - черно-красная обугленная тряпка с рукавами и штанинами. Скафандр,
взорвавшийся изнутри. Кому-то досталось прямое попадание сверхскоростной дробины, и тело
мгновенно превратилось в чудовищный паровой котел. До него сейчас нет никакого дела -
сначала раненые, потом трупы, из оборудования которых еще что-то сгодится. Головы
бегущих, как по команде, одна за одной, поворачиваются к изорванной оболочке, провожают ее
глазами.
Чтобы не видеть того, что творится вокруг, я стараюсь смотреть прямо по курсу. Иначе от
бессильной ярости, не находящей выхода, начинают дрожать руки. Вид черных спин,
выстроившихся в колонну, целеустремленно прокладывающих себе дорогу сквозь ледяной
хаос, сквозь мычание раненых, крики команд, лихорадочные доклады, хриплые объявления
судовой трансляции, через обломки и полуразобранные макеты коридоров - этот вид
действует на меня успокаивающе.
Глядя на окружающий бедлам, сразу становится ясно, почему удача улыбнулась именно
нам - первый батальон Пятой пехотной понес такие сокрушительные потери, что в ближайшие
дни вряд ли будет представлять из себя боеспособное подразделение. Мое сердце сжимается от
боли, и одновременно мне стыдно, что я чувствую при этом странное торжество: нам вновь
повезло, мы идем в бой, и только неясное чувство вины от того, какой ценой достался нам этот
жребий, заставляет опускать глаза, будто мы в чем-то виноваты перед десятками изувеченных и
мертвых. И оставшиеся в живых находят в себе силы показывать нам большие пальцы и
напутственно улыбаться - их улыбки жутковато светятся белым из черных провалов лиц.
"Задайте им за нас, парни", - кричат нам из темноты. Голоса эхом звучат внутри черепушки, и
мы мотаем головами внутри своих стеклянных раковин, и каждый мечтает только об одном -
когда можно будет нажать на спусковой сенсор и почувствовать, как твои пули рвут на части
все живое; отталкивая фрагменты бывших тел, проплывающих перед глазами, мы понимаем:
там, внизу, больше нет ничего нейтрального. Там - только враги, а удел врага - смерть. И мы
заводим себя видом поверженных товарищей, мы стискиваем зубы, и когда бригадир техников
пытается доложить лейтенанту, что наш бот поврежден и не готов к полету, лейтенант орет на
него свистящим шепотом: "Сержант! У вас есть еще три минуты на то, чтобы эта скорлупка
смогла взлететь! Взвод - к машине! Трехминутная готовность!", - и мы поддерживаем своего
командира одобрительным ревом и с беззвучным лязгом хлопаем перчатками по
маслянисто-черным ложам винтовок. И техники, суетливо толкаясь, вновь бросаются к
распластанным бортам и вскоре только их ноги торчат среди плетей проводов и шлангов. Эта
война теперь - личное дело каждого. Его персональная месть за Легион. Где-то там за бортом,
в стылой пустоте остались причины и следствия, голоса политиков всех мастей не могут
пробиться сквозь ее холодное равнодушие, и что нам за дело до интересов Земли и до ее
экономической политики в доминионах, и до прав личности, и слов про стремление к свободе,
когда желание убить становится смыслом жизни и любой, кто встанет на пути к этой цели,
автоматически становится врагом номер один. В нас проявляется дух войны.
Техник просовывается в отсек:
- Мой лейтенант, двигатель номер два не развивает тягу свыше сорока процентов,
возможны также проблемы при экстренном торможении и противоракетная батарея не
проходит диагностику. Вы не сможете сесть штатно, а если сможете - бот не сможет
поддержать вас огнем - он будет серьезно поврежден. Кроме того...
- Под мою ответственность, сержант, - прерывает его взводный. Мы выдыхаем:
все-таки летим.
- Справитесь, шкипер? - по закрытому каналу спрашивает лейтенант флотского пилота.
Я не слышу его - но ясно читаю вопрос по губам. Над верхней губой взводного блестит
полоска пота. Ответа я не слышу. Но потому, как вздрагивает палуба и створки отсека
начинают сдвигаться, становится ясно - пилот тоже рвется в бой и готов рискнуть.
Мы уважаем этих лихих парней - пилотов десантных средств, даром, что они не из
наших. Смертность среди них - пятьдесят на пятьдесят, и ничего с такой статистикой не
поделаешь, и пилоты знают, на что идут, и одно только это делает их авторитет среди нас
непререкаемым. Впрочем, подозреваю (ох, уж эта моя привычка во всем сомневаться), от
желания пилота тут ничего не зависит - его просто таким сделали. Как и мы,
запрограммированные тащиться от вида убитого противника, пилоты десантных ботов звереют
от радости, наблюдая, как навстречу их утлым суденышкам тянутся трассы и ракеты. Сливаясь
с судном в единое целое через вживленные интерфейсы, они рычат в азарте, отчаянно
маневрируя и огрызаясь из всех стволов. У каждого в современной армии свой кайф.
Гипертрофированная радость служения долгу заменяет нам нормальные человеческие чувства.
Это так практично - всего два-три чувства вместо сложного переплетения противоречивых
человеческих эмоций, результат воздействия которых труднопредсказуем.
Я поворачиваю голову вправо и встречаюсь взглядом с Аполлинером. Улыбаюсь ему:
"Все порядке, брат, сейчас будет весело". И он тревожно скалится в ответ. И еще через секунду
в голове рождается все ускоряющийся отсчет. Стиснутый привязной системой, я
распластываюсь в ложементе, будто лягушка, до предела расслабив мышцы и насыщая тело
кислородом частыми глубокими вдохами. Такблок прокручивает перед глазами перечень целей.
Стараясь не думать о том, что мы можем взорваться на старте из-за утечки в пробитом
топливопроводе, или разлететься на куски при неудачной посадке из-за отказа двигателя, или
просто потерять ход и навсегда умчаться в ледяную пустоту, я в очередной раз повторяю
вводную. А потом зажегся потолочный экран, и я вперился глазами в привычный звездный
прямоугольник над головой. Звезды стремительно кружились, оставляя за собой тающие следы.
Мы стартовали. Откуда мне было знать, что поврежденный двигатель поможет мне остаться в
живых? Да еще и сделать очередной шажок навстречу славе. "Третий батальон - удачи!" -
напутствует нас крейсер. Где-то позади, в тесноте избитых отсеков, среди искр сварки и
шипения перебитых магистралей, сотни легионеров скрещивают пальцы, провожая нас.
Серебристые рыбы на фоне бархатной тьмы - стартующие боты других взводов.
Веста на экране выныривает внезапно, только что мы наблюдали кружение звезд и яркие
пятнышки расходящихся ботов, и вдруг громада светло-серого цвета появляется справа, делает
парочку сальто и скачком заслоняет звезды. Мы стремительно падаем на изрезанную
глубокими каньонами поверхность. Я успеваю заметить тупой конус гигантского кратера на
слегка сплющенном южном полюсе, а затем мы отклоняемся севернее, и горы Уэллса начинают
расползаться по экрану. Эти горы издали чертовски красивы.
- 4 -
Веста - это вам не какой-нибудь мелкий неровный булыжник из прессованной пыли
пополам с метановым льдом, каких видимо-невидимо в поясе астероидов. Диаметром больше
пятисот километров, имеющая запасы воды, железо-никелевое ядро и силикатную мантию с
гористой базальтовой поверхностью, Веста была настоящей планетой в миниатюре. Помимо
огромного количества заводов и баз камнехватов - так назывались бригады сборщиков
протовещества, на ней даже имелись два настоящих подземных города с фонтанами,
ресторанами и фешенебельными отелями для туристов - пятидесятитысячный Марбл-сити в
западном полушарии и десятитысячный городок в кратере на южном полюсе, почему-то
названный Москвой. Между городами глубоко под поверхностью проложена система
транспортных туннелей, соединявшая одновременно и крупнейшие промышленные комплексы,
на которых производилось все что угодно - от унитаза до деталей сложнейших станков и
медицинского оборудования. Московский порт был одним из крупнейших в Поясе, отсюда на
Землю и другие астероиды ежедневно стартовали десятки буксиров, толкающих перед собой
многотысячетонные грузовые баржи. Мощная промышленность Весты задохнулась бы без
межпланетного транспорта - все заводские мощности в Поясе умышленно планировались с
таким расчетом, чтобы планетоид не мог производить все необходимое для собственного
самодостаточного существования. Жизнь и благосостояние любой астероидной колонии
зависела от регулярного грузового сообщения, находящегося в руках метрополии. Может быть,
земляне и выглядят развращенным обленившимся стадом, но их политики вовсе не лишены
прозорливости: несмотря на громкие лозунги, доминировавшие над здравым смыслом, они
поняли, что отсутствие удушающего контроля над мощным промышленно-сырьевым регионом,
до отказа заполненным сорви-головами и авантюристами всех мастей и к тому же -
отличными специалистами, неминуемо приведет к независимости астероидных колоний. Любое
созидание, как известно, производится за счет разрушения чего-либо. И процветание Земли
было оплачено военным капитализмом в Поясе. Каким-то чудом земному правительству
удалось создать относительно равновесную систему, на одном конце которой болтались
десятки промороженных каменюк, при помощи нанотехнологий производивших львиную долю
промышленной продукции Федерации, а на другом - сытая голубая планета, содержащая и
контролирующая грузовой флот. Все, что было необходимо колониям, покупалось ими на
деньги, вырученные за востребованные Землей товары. Большая часть заводов, к тому же,
находилась в руках земных мегакорпораций, по влиянию способных сравниться разве что с
мировым парламентом. Местное самоуправление на самых крупных небесных телах
обеспечивали службы генерал-губернаторов, по сути дела выполнявших полицейские и
простейшие распределительные функции. Эта система работала как часы: детали контуров
охлаждения для водородных реакторов производились на Церере, камеры синтеза - на Весте, а
остальное - на Гебе. И все вместе собиралось в единое целое на Виктории. Без грузового
флота ни одна из этих частей не стала бы реактором, дающим тепло и свет. То же самое
касалось и большинства других жизненно важных технологий - от гидропонных комплексов
до установок по производству водорода. Земля не нарушала своих обязательств - в обмен на
нужную ей продукцию колонисты получали все необходимое для сносного существования.
Лишь программы ограничения рождаемости, тесно связанные с программами промышленного
развития, могли как-то вызвать недовольство у цепляющихся за внешние проявления своих
прав инопланетян. И так шло до тех пор, пока в среде обросших жирком и захотевших
комфорта когда-то тощих и небритых первопроходцев, подогреваемое посулами марсианских
эмиссаров, не созрело вечное мятежное стремление, заставляющее идти на жертвы и рисковать
не только налаженным бытом, но и самой жизнью ради этого мифического чувства - свободы,
которым, словно осла морковкой, политики веками заманивали бурлящие толпы и направляли
их ярость в удобном для себя направлении.
Положа руку на сердце - союз с Марсом был выгоден Весте. Марс не накладывал
ограничений на права и промышленную политику свободных территорий, так на красной
планете называли свои колонии. Марс был значительно ближе Земли, не диктовал цены, не
регламентировал перечень необходимой продукции, не навязывал торговых соглашений и не
препятствовал созданию территориями собственных транспортных компаний - на нем
процветал тщательно культивируемый дух свободного предпринимательства. Если точнее -
этот дух и был своего рода зерном, фишкой марсианской политики. "Каждому по
способностям" - этот короткий емкий лозунг так отличался от неестественного земного "От
каждого - по способности, каждому - всё". Тем более, что последний был действителен лишь
на территории материнской планеты и ее ближайших окрестностей.
Дух свободного предпринимательства проник и в политику Марса. Можно сказать, что
политика стала одним из видов марсианского бизнеса. А что - занятие не лучше и не хуже
других. Кому-то выгодно производить ночные горшки, кто-то содержит бордель или
выплавляет сталь, но и те, и другие нуждаются в ком-то третьем, кто может координировать их
усилия. Не безвозмездно, конечно. Ведь это бизнес. А в бизнесе усилия, направленные на
достижение цели должны компенсироваться результатами. Наверное, поэтому марсианская
внешняя политика была столь гибкой и активной. Ее откровенная агрессивность смягчалась
идеологической подоплекой. Я бы даже назвал ее религиозной, настолько фанатично граждане
Марса следовали официальной государственной доктрине. "Назад к природе!" Надо же. Это
говорят существа, которым не надо тревожиться о том, чтобы их дети не умерли от оспы.
Существа, которым больше не грозит смерть от рака.
Думаю, такое единство нации невозможно без системы промывания мозгов. Возможно,
именно эта агрессивность, стремление любыми методами ослабить идеологического
противника, и отпугивало от союза с красной планетой большинство земных колоний. Они
понимали, что помощь Марса направлена вовсе не на улучшение жизни колонистов. Обитатели
Пояса становились разменной монетой, буфером в столкновении двух гигантов. Так я считал в
то время. Для моего невысокого звания я был неплохо образован - легионер должен знать
своего вероятного противника. Чтобы при случае использовать слабости в его идеологии или
недостатки государственной системы управления для нанесения максимального ущерба. Мы
ненавидели марсиан заочно. Просто потому, что они были врагами человечества. А значит - и
нашими врагами тоже. Так нам объясняли. Ведь мы несем ответственность за безопасность
Земли. К тому же, врага полагается ненавидеть. Просто так, без повода. Чтобы впоследствии
получать удовольствие от его уничтожения. Эти два чувства - ненависть к врагу и
удовольствие от ее реализации были нашими основными стимулами к жизни. Мятежники
Весты невольно оказались союзниками Марсианской Республики. А значит, наша ненависть
автоматически распространялась и на них.
Впрочем, я отвлекся. Я понимаю - вам эта лекция неинтересна. Но я просто пытаюсь
дать понять, что представляла собой наша цель. Для того чтобы вы смогли оценить
масштабность стоявшей перед нами задачи. И прониклись, если не восхищением тем, чего мы
добились, то хотя бы элементарным уважением к сложности проделанной нами работы. Ведь
как ни крути - силами неполной бригады мы захватили целую планету.
Мы все больше отставали от атакующей группы - сказывалось повреждение одного из
двигателей. Десять десантных ботов - больше половины наличного состава "Темзы" - целый
батальон, плюс десятки имитаторов, призванных отвлечь внимание наземной обороны, маячат
на экране россыпью удаляющихся точек. Наш крейсер - не специализированное десантное
судно. Большой десантный корабль - тот способен взять на борт целых три бригады и
одновременно выпустить аж шестьдесят малых судов. Но таких судов во Флоте всего два и их,
очевидно, берегут для настоящей войны.
Прокручивая в голове вводную, я в который раз поражался гениальности нашего
штабного звена. Мы должны были высадиться в точках активного сопротивления, взять их под
контроль, затем проникнуть в транспортные магистрали и приостановить сообщение между
городами и промышленными зонами. И только потом, взяв таким образом планетоид за горло,
войти в города и разоружить незаконные воинские формирования, воспользовавшись при этом
захваченным транспортом. Как и в случае с Луной, мы безошибочно били в самое уязвимое
место обороны противника. Как и на Луне, мы выполняли масштабнейшую задачу предельном
малыми силами, делая ставку на внезапность, решительность и четкую координацию между
подразделениями. Впоследствии такая тактика станет визитной карточкой Легиона. Однако
свою решительность Легион оплачивал кровью. Мы несли совершенно немыслимые потери.
Ополченцы Весты смогли организовать достойную оборону. Их усилия тем более
внушают уважение, учитывая тот короткий срок, который был им отпущен на это. Глядя на
скачущие по экрану пятнышки взрывающихся ботов и искорки вспышек на поверхности, я
понял, что на этот раз нам противостоит серьезный противник. Эскадра уничтожила стартовые
комплексы ПКО и их датчики наведения, но как только первая волна десанта снизилась над
горами Уэллса, ее встретил убийственный зенитный огонь батарей ближнего действия.
Жидкостные одноразовые лазеры выпускали один-единственный луч - и очередной десантный
бот превращался в оплавленный неуправляемый метеорит, беззвучно врезавшийся в метановые
ледники на вершинах горных пиков. Уже бесполезные лазеры дождем обломков разлетались
под огнем артиллерийских кораблей, а имитаторы продолжали исчезать один за одним, и на
каждый пятый имитатор приходилась одна настоящая цель, и помехи, похоже, не играли
никакой роли - наведение явно производилось оптическими средствами, да еще и с
применением малых низкоорбитальных станций. Огонь велся в упор. И через каких-то пять
минут впереди нас осталось лишь чистое пространство.
Знаете, чем хороша война в космосе? Она выглядит чище и возвышенней, чем та, что на
поверхности. Здесь не слышны крики - вакуум не проводит звука, не видны росчерки лазеров
- нет атмосферы, нет вывороченных кишок и фонтанов крови из перебитых артерий, и трупы
из-за больших расстояний не различимы. Смерть кажется красивой и величественной. Как раз
такой, к какой нас и готовили. Издали все походит на игру на имитаторе во время
командно-штабных учений. Крохотные макетики боевых кораблей порхают в черноте,
ослепительно отсвечивая на солнце и выплевывая игрушечные искры выхлопов, вспышки на
поверхности кажутся ненастоящими и призваны обозначать сопротивление противника, а
десантные суда, подчиняясь правилам игры, в нужных пропорциях имитируют свою гибель,
моргая напоследок для пущей достоверности облачками замерзшего газа из
разгерметизированных емкостей с кислородом. Такая мгновенная игрушечная смерть в глубине
обзорного экрана со слабым разрешением не успевает даже завести как следует. Наблюдаешь
мелькание редких искр и толком не понимаешь, что наш бот - последний уцелевший из
атакующей волны, и только росчерки бесполезных ракет обгоняют нас - изрезанные ущельями
горы Уэллса, состоящие из прочных вулканических пород, бессмысленно накрывать огнем. И
следом, напичканные сложной техникой, уже идут несколько судов с бойцами
инженерно-саперного батальона. Саперы должны проделывать пехоте проходы в толще пород,
взрывать стены и перемычки, а затем восстанавливать герметичность туннелей - транспортная
система была нужна нам в целости. Правда, из целого батальона пехоты остался один лишь
неполный взвод - мы, отчего на одного пехотинца будет приходиться аж по четыре сапера. Но
наземные батареи, вновь открывшие огонь, быстро привели неправильные пропорции к норме.
Так мы толком и не поняли, что пришел наш черед. И никаких там разрекламированных
"вся жизнь за секунду перед глазами". Как мы лежали в оцепенении, с сосудами, забитыми
адреналином, и со значками вводных перед глазами, так и продолжали лежать в ожидании
своей судьбы. Хотя нет. Вру. В какой-то момент я ощутил жесточайшую, совершенно дикую
обиду, оттого что мне предстояло погибнуть просто так, без всякого смысла. Без возможности
отомстить за товарищей - и тех, кто навсегда остался в отсеках крейсера, и тех, что
превратились в сплющенные блины внутри врезавшихся в скалы оплавленных ботов. Без
надежды нанести врагу хоть какой-нибудь ущерб. Обиду, оттого что моя дорога к славе, не
успев начаться, уже заканчивается, а я не ощущаю ни малейшей торжественности перед лицом
неминуемой смерти. Никаких оркестров, торжественной музыки, проникновенных
напутственных слов. Мы сейчас полыхнем в короткой ослепительной вспышке, так и не издав
ни звука, а Солнце все так же будет светить из бархатной тьмы, затемняя чьи-то шлемные
фильтры. Обыденность происходящего, будто мы собрались в очередной раз принять пищу -
вот что поразило меня. И самое досадное, как я потом понял, - это полное отсутствие
привычных чувств, которые я считал своей основой. Ни ответственности перед человечеством,
ни чувства долга, ни преданности Легиону. Ничего такого, что принято называть патриотизмом.
Все наносное, искусственное в тот момент выдуло из меня напрочь, будто порывом ветра.
Только ощущение, что ты намертво прикручен к ложементу крохотной убогой скорлупки, ты -
микроскопическая пылинка в гигантской пустоте и величественному вечному Космосу нет
никакого дела до твоих душевных порывов. Невыносимое чувство бессилия.
А потом все начало вращаться перед глазами - и экран над головой, и бледные лица
соседей. И вместе с затихшей вибрацией корпуса погасло освещение и отключились
гравикомпенсаторы - я почувствовал сильнейшие, почти предельной величины, перегрузки, от
которых голова в момент наполнилась раскатистым гулом. И никаких команд, никаких
сообщений об опасности. Наоборот - внутренняя связь отключилась, оставив меня наедине со
своим тяжелым сопением. Тут я совершенно спокойно подумал, что нас подбили, и мы вот-вот
врежемся в Весту. И мне очень захотелось продемонстрировать напоследок свою
невозмутимость и презрение к опасности, как и подобает настоящему легионеру, поэтому я изо
всех сил попытался растянуть губы в подобие спокойной улыбки, но перегрузки позволили мне
скорчить лишь невнятную рожу. Знаю: я был наивен. Но мой рукав украшал шеврон с красной
каймой, и мне по глупости хотелось оправдать свою случайную репутацию.
Как выяснилось, я напрасно хорохорился - это наш пилот принял единственно верное
решение. Коротким импульсом придав судну хаотичное вращение и погасив основные
двигатели, он имитировал беспорядочно падающий на поверхность поврежденный корабль без
признаков жизни, для достоверности отключив большинство бортовых систем. Пожертвовав
точностью приземления - мы десантировались в километре южнее расчетной точки - и
продемонстрировав высочайшее мастерство, он выполнил поистине смертельный номер -
выровнял судно всего в сотне метров от поверхности, между двумя высокими заснеженными
пиками, так что гравикомпенсаторы взвыли от перегрузки, и показалось, будто меня уложили
под тысячетонный пресс. Сразу потемнело в глазах. Из носа хлынула кровь - стало солоно на
губах и шею защекотало теплой струйкой.
А потом ожила связь и сквозь шум в ушах неестественно тонкий ломающийся голос
лейтенанта произнес:
- Взвод, короткий отсчет, на "три" - сброс. Внимание...
- Пик... пик... пи-и-к...
... И меня вышвырнуло из отсека.
Мы свалились прямо на голову расчетам, выдвигавшим, по всей видимости, на запасные
позиции новую порцию одноразовых лазеров. Судьба их предшественников была незавидной
- верхушка соседней горы была срезана подчистую и восточная оконечность небольшой
горной долины сверкала исковерканными металлическими обломками. Бой был коротким -
мы открыли яростный огонь еще в воздухе. У зенитчиков и оружия-то нормального не было -
вооружен был едва ли каждый десятый. По узким рельсам они выкатывали из подземных
капониров, пробитых в склоне горы на месте естественных пещер, громоздкие лазерные
установки, откидывали в стороны треножники-упоры и сноровисто забрасывали их камнями,
пока вторая часть расчета поднимала длинную трубу ствола в зенит. А затем рельсы снимались,
из той же пещеры раскатывался толстенный силовой кабель, его цепляли к орудию, и -
здрасьте-пожалуйста - установка готова к бою. За те полминуты, что я болтался на струе
ранцевого двигателя, я даже успел восхититься простотой и эффективностью технического
решения. Такое орудие произведет выстрел, затем его, уже ненужное, оплавившееся от
перегрева, разнесет малая гравитационная или фугасная боеголовка, прилетевшая с орбиты, а
через пару минут из пещеры выбегут невредимые зенитчики, выбросят следующую пару
рельсов и выволокут кишку силового кабеля - источник питания-то остался нетронутым. И
батарея произведет новый убийственный залп. Подумайте сами - ну разве не прелесть?
Цели были четко обозначены, никаких помех, никакого электронного противодействия -
неуклюжие гражданские скафандры ярко сияли на солнце, прицельная панорама выделяла их
красными контурами, перечеркнутыми крестиками визиров, я стрелял как в тире. Существо
мое, превратившееся в клубок натянутых нервов и вживленных рефлексов, страстно желало
смерти всему живому, волны удовольствия сотрясали меня каждый раз, когда очередная фигура
из тех, что плавными прыжками разлетались по укрытиям, кувыркалась, насквозь прошитая
моей пулей, или взрывалась облачком вскипевшей плоти, пачкая лед медленно опадавшим
бело-розовым шлейфом. Я стрелял вручную, не полагаясь на автоматику наведения. Наверное,
я делал это сознательно - было что-то от мстительной радости в том, что решение о выстреле
принимал я сам, и когда палец мой касался сенсора огня, а винтовка струей компенсатора
отдачи норовила сбить меня с траектории спуска, мне казалось, что такое убийство больше
походит на собственноручное. Если бы я мог дорваться до рукопашной!
В полминуты все было кончено - в вакууме не бывает раненых, несколько десятков
трупов застыли в нелепых позах среди задранных к небу ребристых стволов, в струях выхлопов
мы приземлились и рассеялись, согласно указаниям такблоков. В горячке боя я даже не успел
осознать, что каким-то чудом продолжаю жить. У меня не было случая поблагодарить нашего
пилота - бот взорвался спустя несколько
...Закладка в соц.сетях
