Жанр: Научная фантастика
Земной бессмертный 4. День дьявола
...гом нашим, Дьяволом! - На этот раз вскочил с
места другой инквизитор - жирный боров с визгливым голосом. - Супрема приказала нам,
святой инквизиции, учредить за вами особый надзор! Великий инквизитор Вальдес написал в
своем письме Папе нашему, Павлу IV, что лютеранская ересь ведет начало от тех., кого зовут
иллюминатами! И он прав, тысячу раз прав! Будь моя воля, я бы сжег вас всех живьем на
костре, так же, как мы сделали это год назад с четырнадцатью лютеранами в Вальядолиде, и
избавил бы мир от богомерзкой скверны!
- Тише, почтенный Эресуэло. - Главный из троицы инквизиторов тронул за рукав
толстяка, и тот тут же остыл, сел на место. - Вы чересчур усердны в своем праведном деле.
Грешник, конечно, будет наказан по злодеяниям своим, но никто не намеревается сжигать его.
Если он, конечно, покается... - Инквизитор хитро сощурился. - А он обязательно покается.
Он расскажет нам о своих сообщниках...
- Нет. - Веларде плюнул в сторону инквизиторов. - Ничего я вам не скажу.
- Ну что ж, понятно. - Главный инквизитор, похоже, был доволен. - Тогда приступим.
Палач вынул из огня свой инструмент, раскалившийся почти добела. Второй палач встал
сзади стула, схватил пытаемого за уши и прижал голову его к спинке стула. Первый палач
высоко поднял свой отвратительный инструмент и медленно опустил его. Раздалось шипение, и
запахло горелым. Франсиско завопил так, что у меня заложило уши.
Теперь я понял, что за коричневые пятна были на голове у Веларде. Это были места, где
кожа обуглилась.
Я отпрянул от глазка, не мог я больше этого видеть. Будь моя воля, я ворвался бы сейчас в
эту комнату и перебил всех этих садистов-инквизиторов. Нет, пожалуй, я не стал бы их убивать.
Нельзя убивать людей, какими бы кошмарными они ни были. Я просто вырубил бы их и
вытащил отсюда несчастного Франсиско. Он Никак не заслуживал таких пыток.
Глупо было так думать. Что мог я сделать один в этой крепости, где наверняка
полным-полно вооруженных стражников?
Я медленно побрел дальше. И скоро наткнулся на следующий глазок.
4
Здесь допрашивали женщину. Она была обнажена до пояса, связанные руки ее лежали на
коленях. Ее еще не пытали. Наверное, ее и не было нужды пытать, потому что она и так ничего
не скрывала. Она, бедненькая, испуганная до смерти, и так соглашалась со всем тем, что
говорили ей четыре урода с бритыми макушками, сидящие за столом. Она была готова
признаться в чем угодно и просила благородных великодушных сеньоров инквизиторов не
применять к ней пытки. И вот тут-то она, конечно, ошибалась. Потому что пытки были
фирменным блюдом в этом заведении, ради них-то все это и затевалось. И четверо людей в
бурых сутанах уже облизывались в предвкушении лакомого зрелища.
- ...И все же она упорствует в своей ереси, - заметил один из них. - Придется
допросить ее должным образом - прибегнув к пытке! Палач!..
- О, нет! - Женщина упала на колени и воздела связанные руки перед собой. - Прошу
вас!.. Милостивые сеньоры! Что я еще не сказала? Я призналась вам, что принадлежала к
отвратительной секте alumbrados...
- Ты еще не призналась в своей лютеранской ереси!
- Да, да, я признаюсь, - поспешно сказала женши-на. - Если вам будет так угодно,
досточтимые господа, я могу признаться и в этом. Правда, сама я не ругала Папу, клянусь. Я не
отрицала власть Папы, и не отрицала существование Чистилища, и не говорила, что молитвы
Ave Maria и Salve надо читать не дальше слов mater dei. Я была хорошей католичкой! Но я
знала одного фламандца. Он говорил много дурного про испанцев, говорил, что они -
грешники и свиньи, и много добра говорил про фламандцев. Говорил, что у фламандцев
правильная вера, и говорил, что Лютер - святой...
- Как звали этого нечестивого иностранца?
- Я не помню! - Женщина зарыдала. - Я видела его всего два раза! И он...
- Вот видите, уважаемые лиценциаты. - Инквизитор наставительно поднял
указательный палец вверх. - Обвиняемая созналась в страшном грехе. Лютеранская ересь -
что может быть страшнее? Отпустить лютеранина без пыток - это согрешить перед Богом. К
тому же, она упорствует в нежелании своем выдать своих отвратительных сообщников...
Женщина обреченно молчала, оцепенев от ужаса. Она наконец-то поняла, куда попала.
- ...а потому обвиняемая донья Катерина де Ортега приговаривается к tortura del agua ,
снисходительно учитывая то, что она женщина благородного происхождения и имеет
склонность к примирению с Богом...
Палач извлек из ящика огромную воронку. Потом он схватил бедную женщину за руки,
швырнул ее на скамью и начал привязывать ее ноги к скамье широким черным ремнем.
- В каком виде будет проведено испытание, коллега? - обратился один из инквизиторов
к другому. - Per os или per anum?
Я отвернулся от глазка. Не хотел я видеть то, что произойдет дальше. Я представлял, как
это происходит, видел в Музее инквизиции. Такая пытка применялась обычно к женщинам. У
этих садистов пытка водой почему-то считалась более великодушной. Жертву клали на скамью
вверх лицом, привязывали и в рот ей вставляли специальную воронку. В воронку наливали
воду, литр за литром. Несчастная должна была глотать все это - или захлебнуться. И скоро
живот ее раздувался, как пузырь. Боли были адские. Мало того, если обвиняемая упорствовала
и не хотела сознаваться в том, в чем ей было предписано признаться, ее били деревянной
палкой по животу. Несколько хороших ударов - и внутренности разрывались...
Впрочем, до этого доходило редко. В цели добрых, благочестивых и набожных
инквизиторов не входило убить свою жертву. Ее надлежало только должным образом
искалечить, но оставить в живых. Чтобы жертва могла доползти до аутодафе , взобраться
собственными ногами на помост и предстать перед ликующей глазеющей толпой черни и
знатными вельможами, восседающими на креслах из черного бархата. Произнести слова
покаяния перед Богом. И может быть, даже быть прощенной, "примирившейся с Богом". После
чего раскаявшийся милостиво приговаривался к тюремному заключению, нередко
пожизненному, или к ссылке, или к заключению в монастырь, или к публичной порке розгами.
И уж конечно, в любом случае - к конфискации имущества, каковое, по воле Божьей,
отходило в государственную казну.
Я мог бы еще много рассказать об этом. Но если вы захотите узнать об этом побольше, вы
сами об этом прочитаете. Так интереснее - узнать обо всем самому.
А я двинулся дальше. Я был голоден, и мне хотелось пить. Но еще большей жаждой во
мне было желание действовать. Я хотел знать, для чего помещен в эту мрачную темницу.
И скоро я узнал это. Следующий глазок, на который я наткнулся, был последним. Я
заглянул в него и увидел своего знакомого - дона Фернандо де ла Круса. Того alumbrado, с
которым имел разговор не так давно.
Его тоже пытали, но не так уж и сильно. Так, подкручивали веревки на руках и ногах -
скорее для виду, чем для боли. Дон Фернандо орал как оглашенный. Его не надо было сильно
пытать, он трепал языком со всей скоростью, на которую был способен. Он называл имена всех
своих друзей, и единоверцев, и знакомых, и просто мужчин, и женщин, и даже детей. Он
обвинял всех их в иллюминистской ереси, и в лютеранской, и в иудействовании, и в
исполнении исламских обрядов, и во всех грехах, которые существуют в больных католических
мозгах. Он покупал себе избавление от боли. Секретарь за столом довольно строчил пером, он
едва успевал записывать.
Я скривился от отвращения. Я знал, чего будут стоить всем этим людям, не виновным ни
в чем, лживые наветы де л а Круса. Потому что по законам инквизиции denunciacion -
одиночный донос - был достаточным поводом для ареста обвиняемого, для описи его
имущества, а заодно и главным доказательством его вины. Всех этих людей вызовут в
инквизиционный трибунал, и если кто-нибудь из них не явится, то он автоматически будет
считаться закоренелым еретиком, вплоть до при-говорения к смерти. Явятся все как миленькие
и будут строго опрошены в отношении грехов своих. И самым лучшим способом в этом случае
будет немедленно раскаяться во всем, что тебе предъявлено, хотя бы ты этого и не совершал и
даже не знаешь, собственно говоря, о чем речь идет. Лучше немедленно раскаяться. Потому что
если обвиняемому повезет и его сочтут виновным лишь в малых грехах, речь пойдет всего
лишь о денежном штрафе - разумеется, достаточно внушительном, и об abjuratio de levi , и
об ущемлениях в правах. В этом случае обойдутся даже без аутодафе. Если же он начнет
упорствовать хоть в малейшей степени, или будет уличен во лжи (а это случалось очень часто,
поскольку ученые господа инквизиторы после тайного следствия знали о малограмотном
подсудимом гораздо больше, чем он сам знал о себе), то его ждет допрос с пытками, audiencia
de tormento - то, свидетелем чему я был сейчас. На пытках признавались очень быстро и в чем
угодно. Попробуй не признайся...
Но самыми страшными грешниками считались nеgativos - упорные, отрицающие вину
свою еретики. Их ждала relaxation al brazo seglar - выдача в руки светской власти. Это было
самое страшное наказание. Инквизиция этим как бы заявляла, что ей с преступником делать
нечего, так как душу его спасти нет возможности, и светской власти остается только казнить
его. Такая выдача означала сожжение на костре. Однако к тем, кто после произнесения
приговора публично каялся, проявляли величайшее снисхождение. Их сперва душили насмерть,
а потом уже сжигали. Нераскаявшихся сжигали на костре живыми.
Такое вот правосудие. Такая вот Божья любовь.
Франсиско Веларде, которого я наблюдал на первом из допросов, был, судя по всему,
отрицающим свою вину еретиком, negativo. Его ждал костер. И он вызывал y меня гораздо
большую симпатию, чем обмочившийся от страха де ла Крус. Хотя де ла Круса я ни в чем
обвинять не мог, он был просто дитя своего времени.
Будь моя воля, я вытащил бы их всех из этих отвратительных казематов. Но что я мог
сделать?
- Ты должен спасти одного человека, - услышал я вдруг тихий голос у самого уха. -
Всего одного человека ты можешь спасти. В том будет тебе помощь Бога.
- Где вы? - я резко обернулся, но рядом со мной опять никого не было. - Где вы,
Рибас де Балмаседа? Откуда вы говорите со мной?
- Я - далеко. Мой голос - это магия. Но я могу видеть тебя, могу направить тебя в
действиях твоих, С1аvus. Теперь ты все видел сам. И ты должен спасти одного человека - дона
Фернандо де ла Круса.
Во мне вспыхнул гнев. Дон Фернандо был человеком, которого я стал бы спасать в
последнюю очередь. Но я промолчал. Не я делал окончательный выбор в этой ситуации. Сейчас
меня больше интересовало, что вообще я мог предпринять в этой крепости, наверняка
содержащей немало вооруженных стражников.
- Иди вперед. Коридор скоро кончится. Ты сам все увидишь. Будь осторожен.
И я пошел вперед.
Я еще не успел дойти до конца коридора, когда услышал звуки. Это было похоже на
рычание собаки. Я немедленно извлек два ножа из их гнезд и взял их наизготовку. Правда, я не
был уверен, что смогу попасть в собаку без труда, потому что вокруг была абсолютная темнота.
Собаки ориентируются в темноте по запаху очень хорошо. И у большого пса было бы
преимущество передо мной.
Но скоро появился и свет - сперва призрачный, а потом все более сильный. Я медленно,
стараясь передвигаться бесшумно, подобрался к решетке.
Я стоял по одну сторону большой решетчатой двери, склепанной из толстых ржавых
прутьев. А по другую сторону находилась небольшая комнатка, и там был человек. Он сидел на
охапке сена, вжавшись затылком в каменный угол, алебарда его лежала на полу. Он спал. Он
храпел. Храп его и был тем звуком, который я принял за рычание собаки. Берет его сполз на
лоб, и запах крепкого винного перегара распространялся по всей комнатке.
Это был первый стражник, встретившийся на моем пути. Особого впечатления на меня он
не произвел. Он был очень маленьким, почти карликом. И еще, судя по всему, он был очень
пьяным.
На двери висел большой замок. Я осторожно потрогал его, подергал за дужку. Так просто
открываться он не хотел. А на поясе у стражника висела связка ключей. Она очень понравилась
мне - такой, знаете ли, антиквариат. Мне захотелось заполучить ее в свои лапы, и немедленно.
Я тихонько свистнул. Стражник всхрапнул мне в унисон.
Я свистнул сильнее. Он и не думал просыпаться, идиот. Я мог бы убить его без труда. Но
если бы я метнул в него свои кинжалы сейчас и он остался бы лежать трупом в дальнем углу, я
не добрался бы до его связки ключей, не дотянулся бы. Мне нужно было, чтобы он подтащил
свои ключи поближе. Вместе с собой.
- Эй, ты, осел!!! - заорал я во всю глотку. - Ты проснешься когда-нибудь, el hijo de
gran puta?!!
Человечек встрепенулся. Поднял голову на тонкой шейке, как птенец, зашарил мутным
взглядом вокруг.
- Я здесь! - завопил я. - Ты что, не видишь меня, проклятый католик?
- Ты... хто? - Стражнику, кажется, удалось сфокусировать взгляд. - Т-ты, мать твою,
что там д-делаешь?
- Я грешник, - гордо произнес я. - Я - великий еретик, и сейчас я пытаюсь сбежать
из вашей сраной тюрьмы, Меня зовут Мартин Лютер Кинг . Не слышал о таком?
- Лютер? - Стражник медленно поднимался на ноги, цепляясь за стены. - Ты - сам
Лютер?! Но я слышал, что ты уже подох...
- Сам ты подох! - Я пританцовывал от нетерпения. - У тебя нет желания меня
арестовать? Ты должен арестовать меня. За меня обещана большая награда!
- Щас!!! - Человечек понесся на меня, выставив корявую свою алебарду вперед. Как ни
странно, метил он довольно точно. Я лениво подвинулся вправо, и ржавое его оружие прошло в
десяти сантиметрах от моего бока, между прутьями двери. Я быстро просунул руки между
прутьями и схватил человечка за лохматые нечесаные волосы.
- Как тебя зовут? - спросил я.
- Х-х-хуан...
- Извини, братишка Хуанито. У меня мало времени..
С этими словами я треснул лбом Х-х-хуана о железный прут. Человечек счастливо
улыбнулся и рухнул на пол. Я подтянул его поближе и снял связку ключей с его пояса. И через
две минуты я уже открыл замок и стоял, расставив ноги, над вырубленным стражником.
Раздумывал, стоит ли мне взять его алебарду с собой в дальнейшее путешествие.
Решил не брать. Со мной были метательные ножи, а с алебардой я обращаться не умел. Ни
к чему тащить с собой лишний груз. Я швырнул в коридор охапку сена, потом бережно кинул
на нее Хуана вместе с его ублюдочной алебардой. И закрыл дверь на замок. Пускай проспится.
Я присел на корточки и развернул пергамент, который нес с собой. Это был план той
самой крепости, в которой я сейчас находился. Ага, вот этот потайной коридор. Вот комнатка
стражи, в которой я сейчас сижу на корточках. А вот комнаты для допросов. Не так уж и
далеко.
Вперед.
Коридор, по которому я шел теперь, был гораздо шире и выше, и факелы неплохо
освещали его. И значит, здесь должны были находиться люди. Что, честно говоря, меня не
радовало.
Я старался идти тихо. Но я уже обнаружил себя каким-то неизвестным мне способом. И
стража уже бежала ко мне. Они вылетели на меня, ощетинившись мечами и копьями. Их было
четыре человека.
И тут же осталось два. Я еще не успел подумать, а у передних двух торчало в груди по
ножу - руки мои сделали работу за меня. Эти двое сделали по инерции по паре шагов вперед, а
потом рухнули на пол..
Я уже стоял как вкопанный, и в каждой моей руке снова был нож. И двое оставшихся
тоже остановились. Они прекрасно знали, что не успеют сделать ничего, что я уложу их на
месте, стоит им только сделать лишнее движение. Они тяжело дышали, на лицах их выступили
крупные капли пота.
- Не убивайте нас, сеньор gigante , - сказал один из них. - Пощадите нас, милостью
Божией. Ради Всевышнего!
Они все были удивительно низкорослыми, такими же карликами, как тот пьяный Хуан.
Чуть больше полутора метров каждый. По сравнению с ними я, со своими восьмьюдесятью
пятью сантиметрами роста, действительно был настоящим великаном. Странно - почему
такую мелочь набирают в стражу?
- Хорошо. - Я показал глазами на дверь справа. - У тебя есть ключи?
- Да... милостивый государь.
- Открывай замок. Что это?
- Кладовка.
- Хорошо. Полезайте туда. И этих двух своих тащите туда же. Быстро!
- Да, да, конечно! - человечки спешили, волокли в дверь раненых своих товарищей. -
Да хранит вас Господь за ваше милосердие...
- Замок!
- Да... - Стражник протянул мне замок, в котором торчал ключ. Я схватил его за
грудки и подтянул ближе к себе. Он зажмурился от ужаса.
- Там много еще стражников?
- Еще четверо. Но они в другом крыле крепости. Они сюда не должны прийти. И еще
стража у выхода - два человека. У них есть мечи и щиты.
- Где допрашивают иллюминатов?
- Это недалеко, пятьдесят шагов отсюда...
- Там есть кто-нибудь? Кто может быть моим соперником? Настоящим соперником?
- Только Альваро. Это один из палачей. Он невероятно сильный, он сильнее быка. Он не
такой высокий, как вы, но он сильнее вас. Никто не может ему противостоять. Он убивает
одной рукой.
- Спасибо. - Я зашвырнул стражника в кладовку и защелкнул замок.
Пока все шло гладко. Но, судя по всему, мне предстояла встреча еще с одним быком.
Vamos a ver, Miguel. Vamos a ver!.
Комнаты для допросов оказались за углом, недалеко от места нашего необычайного
сражения, прославленного бы в веках, будь оно известно широким массам бродячего
рыцарства. Я надеялся, что никто не слышал звуков этого сражения. А то, пожалуй, мне не
поздоровилось бы, несмотря на мои доблесть и неустрашимость, покрывшие меня неувядаемой
славой с ног до головы. Теперь мне нужно было уповать более на внезапность и военную
хитрость, чем на отважный и открытый кавалерийский наскок.
Так думал я и сам удивлялся изящности и высокому полету своих мыслей, достойных
пера самого Антоньо де Торкемады, написавшего, как известно всякому просвещенному
читателю, "Повествование о непобедимом рыцаре Оливанте Лаврском, принце Македонском,
ставшем, благодаря чудесным своим подвигам, императором константинопольским" .
Однако же парение духа моего было прервано тем, что заглянул я с великою ос-торожностию в
глазок, имевшийся в толстой дубовой двери камеры допросов, и обнаружил, что в комнате оной
нечестивые инквизиторы пытают высокоблагородного дона Фернандо де ла Круса...
Все, я достиг конечной цели своего путешествия. Теперь остались мелочи: вломиться в
комнату, подраться с тремя бритыми доминиканцами, одним горбатым секретарем и одним
палачом. Надавать им всем достойных тумаков, освободить, выказывая знаки почтения,
благородного дона, вывести его из этих казематов, посадить рядом с собой на белого коня и
унестись в заоблачные дали. К черту на рога.
Я оторвал глаз от двери и пошел дальше.
- Подожди, что ты делаешь?! - тут же услышал я встревоженный шепот мага у самого
уха. - Дон Фернандо здесь, в этой камере. Ты что, не видел его?
- Видел.
- Освободи его! Немедленно! На то есть воля Божья!
- Отвяжитесь, сеньор Балмаседа.
Рибас де Балмаседа продолжал что-то бормотать мне в ухо, а я упрямо шел вперед. Он сам
был виноват. Лично надо присутствовать при таких событиях! Хитро придумал - сидит где-то
там, в безопасном месте, командует по своему магическому радио, а я должен подставлять
задницу. Пошел к дьяволу!
Во вторую дверь я заглядывать не стал. Я и так знал, что там допрашивают Катерину де
Ортегу, иллюминатку. Это было, конечно, неблагородно с моей стороны - не заступиться за
женщину. Но я предполагал, что с ней не сделают ничего ужасного, поскольку она не отрицала
вины своей и вела себя покаянно. А я знал, что могу спасти только одного человека. И я уже
сделал свой выбор.
Я хотел помочь тому, кому уже никто не мог помочь, кроме меня. Кого, вероятнее всего,
ждал костер, потому что он плюнул в лицо своим мучителям.
Третья дверь была слегка приоткрыта. Я устроил перевязь для кинжалов поудобнее, взял в
каждую руку по ножу и шагнул вперед.
Похоже, здесь была временная передышка, связанная с тем, что пытаемый в очередной
раз потерял сознание. Один из палачей обливал его из глиняного кувшина водой, второй
устраивал поудобнее в горящем очаге свой жуткий инструмент.
Я сделал пять быстрых шагов и оказался у стола с инквизиторами. Они оторопело
вытаращились на меня.
- В чем дело?! - завизжал вдруг один из них, тот самый толстяк. - Какое право имеют
входить на заседание трибунала всякие простолюдины? Кто допустил этого босяка на audiencia
de tormento? Палач, выведи его отсюда! И пусть будет наказан примерно за свою неучтивость!
Сто розог ему! Нет, двести!
- Это кто здесь простолюдин? - прошипел я, приставив нож к его жирному горлу. -
Ты хоть представляешь, с кем имеешь дело, жирная и неграмотная свинья?
- Если ты не босяк, то, по крайней мере, разбойник! - прохрипел монах. - Брось свой
нож, негодяй, иначе костер покажется тебе легким развлечением...
Я уже собирался гордо произнести что-нибудь вроде: "Я - благородный дон Мигель
Гомес де Ремьендо, сын Хуана I Нижегородского, лиценциат, магистр теологии,
странствующий кабальеро", - но взглянул на свою одежду и осекся. Холщовые рубаха и
штаны, веревочные сандалии... Люди благородного сословия так не одеваются.
- Неважно. - Я слегка уколол толстяка острием в шею, и он взвизгнул. - Да, я и
вправду разбойник, о благородстве имею очень смутное представление. Во всяком случае, я не
настолько благороден, чтобы пытать огнем и веревками ни в чем не повинных людей! Я просто
и неблагородно перерезаю глотки тем людям, которые мне мешают, особенно жирным
доминиканским монахам, лживым шакалам, алчным прислужникам Папы и Дьявола! А
поэтому советую всем вам не совершать никаких движений без моего приказа. Очень советую.
И если вы будете плохо себя вести...
Наверное, я произносил слишком длинную и выспреннюю речь. Короче надо было: "Лечь
мордами в пол, руки на затылок и не дышать!!!" Потому что я не слишком испугал их. Один из
палачей опомнился. Он выхватил из чана свои двурогие вилы с раскаленным докрасна
наконечником и метнул их в меня. Он сделал это на редкость быстро, его мастерству можно
было позавидовать. К тому же он учел мою ошибку. Я держал правой рукой нож у горла
инквизитора, свободна была только левая моя рука.
И все же я успел. Метнул в него нож левой рукой и схватил этой же рукой летящий на
меня двузубец. Я хорошо умею ловить предметы на лету. Потому что я - жонглер.
Лучше бы я этого не делал. Лучше бы я уклонился, пусть даже свалился бы при этом на
пол. Я вполне успел бы это сделать. Мои хватательные рефлексы профессионального жонглера
подвели меня. Я привык ловить все, что мне кидают. И на этот раз я поймал вилы из
раскаленного железа.
Я завопил так, что сам чуть не оглох. Я выронил вилку прямо на сутану монаху, и она
задымилась. К тому же во время броска я резко дернулся и чиркнул монаху ножом по горлу. Не
думаю, что я перерезал его, потому что люди с перерезанным горлом так не визжат. Они
булькают. Но из царапины на шее толстяка текла кровь, от сутаны его валил дым, и он был
уверен, что его подожгли и обезглавили одновременно. Он верещал и взывал к Божьей Матери
голосом тоньше, чем у кастрата.
Главный инквизитор, сидевший ближе всех к двери, воспользовался суматохой. Он
свалился со стула на четвереньки и помчался к выходу с похвальной для любого четвероногого
скоростью. Наверное, мне не нужно было трогать его, но я уже плохо соображал. Я метнул в
него нож - тот, что еще находился у меня в правой руке, обагренный кровью толстяка. Нож
воткнулся в ягодицу инквизитора. Инквизитор взвыл и все же нашел в себе силы для
последнего прыжка и исчез за дверью.
Так, один сбежал. Этого еще только не хватало.
Я попытался охладить свою голову, хотя левая рука болела так, что лишала меня разума.
Так. Так-так-так... Растак, разэдак.
Я обвел глазами комнату. Толстяк перестал визжать, опустил голову и осторожно
ощупывал свою шею - очевидно, проверяя, нельзя ли вложить в рану персты, как это делали в
отношении Христа. Я думаю, что он чувствовал себя великомучеником и прикидывал грядущее
свое место в сонме католических святых. А палач, в которого я метнул нож, лежал на полу
недвижно. Нож торчал из его груди, выше сердца, вонзившись по самую рукоятку. Он,
очевидно, был мертв. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы он умер и оставил смертью своей
несмываемый грех на моей душе. Но для меня все же лучше было бы, если бы он умер. Потому
что у меня и без него было много противников.
Второй палач стоял без движения. В руках он все еще держал кувшин.
- Ты не собираешься на меня нападать? - спросил я его. - Предупреди меня сразу, и я
убью тебя без лишних мучений.
- Нет, сеньор... Прошу вас...
- Возьми веревку. Иди сюда.
Он взял моток веревки и пошел к столу. Я осторожно отступал спиной к стене, соблюдая
между нами дистанцию метра в три. Я помнил о том, о чем предупредил меня стражник -
среди этих палачей есть один, который мог стать мне серьезным соперником. С меня хватало и
обожженной руки. Я не собирался распрощаться еще и с жизнью.
- Связывай этих двух жирных святош, - сказал я палачу. - И покрепче. Я слежу за
тобой.
- Да, конечно, сеньор...
Тем временем я добрался до моего пленника. До моего negativo Франсиско Веларде. Он
уже очухался, таращил на меня глаза, круглые от изумления. Но он ничего не мог сказать,
потому что изо рта у него торчала тряпка.
- Я пришел за тобой, голубчик, - сказал я и вытащил кляп у него изо рта. - Ты как?
Идти сам можешь?
Он отрицательно помотал головой. Говорить он тоже не мог. Он вообще был еле жив.
Я удрученно нахмурился и перерезал веревки, которые его держали. Потом взял большое
дубовое полено, которое лежало около очага, и шагнул к столу.
Палач уже заканчивал связывать инквизиторов. Может быть, он даже перестарался в этом,
сделал это слишком профессионально. Посадил двух доминиканцев спиной к спине и скрутил
так, что веревки впились в их тучные тела, совершенно утонули в складках жира. Но, в конце
концов, они того заслуживали. Они пытали веревками тысячи людей из года в год. Пуст
...Закладка в соц.сетях
