Жанр: Научная фантастика
Земной бессмертный 4. День дьявола
...иентацию, а у него было достаточно денег, чтобы общаться с себе подобными. Мне все это
было до лампочки.
Но однажды я проснулся. Проснулся, когда обнаружил, что отца нет дома. Я жил тогда с
родителями. Я уже говорил, что иногда я уходил и жил с кем-то, но потом всегда возвращался
туда, в двухкомнатную квартирку, где я вырос. Меня принимали безропотно. Мама любила
меня. Она беспокоилась обо мне, о своем непутевом тупом сыне, таскала меня по врачам -
специалистам по мозгам и прочим внутренним органам. Она пыталась меня вылечить. Я
проходил обследование, сдавал кровь и мочу, ко мне подключали разноцветные проводки и
смотрели, как у меня внутри все устроено и как все работает. Работало все замечательно. Я вяло
заполнял бесконечные листы тестов - психологических, интеллектуальных и прочих.
Результаты были обескураживающими: по умственному развитию я превосходил выпускника
МГУ, психологически был устойчив, как бетонный столб, по скорости физической реакции мог
претендовать на профессию наемного убийцы. Профессора чесали в седых затылках, потому
что невооруженным взглядом было видно, что я туп и ленив. Я спал на ходу, мне было все по
хрену, я забывал, что ел вчера на ужин. И все же был почти идеален, если не считать дырки в
голове.
Отца я почти не замечал. В последние годы он все время лежал в больницах. Повезло
моей маме, нечего сказать... Двое мужиков - и оба больные, каждый по-своему. Отец харкал
кровью. Его обследовали, но не находили ничего - ни туберкулеза, ни рака легких. "У вас
бронхит, - говорили врачи, - бросайте курить". Отец не курил никогда. "Вам показана смена
климата". Отец проводил в санатории по три месяца каждый год, я давал ему денег на это. Но
все равно он харкал кровью. В нашем доме всегда пахло лекарствами.
- Где отец? - спросил я тогда. - Что-то я давно его не видел. Папа в больнице?
Навестить его?
- Он уехал, - сказала мама.
- Куда?
- В Испанию. - Мама смотрела на меня с жалостью и привычным страданием - так
смотрят на неизлечимо больного ребенка. - Ты опять все забыл, Миша? В последние месяцы
только и было разговоров об этом. Неделю назад мы с тобой отвезли его в аэропорт. Сейчас он
у дяди Энрико в Жироне. Он звонил, у него все хорошо.
- В Испании... - Я потер лоб, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Я вдруг
вспомнил, что я - наполовину испанец. - Это что, навсегда?
- Не знаю... - Мама грустно вздохнула. - Я не знаю, Миша. В последнее время у него
было улучшение. Может быть, он поправится? Тогда он заберет тебя к себе. Он всегда говорил,
что как только освоится там, в Испании, то вызовет тебя. Ты ведь даже за границей никогда не
был.
- Был. В Карабахе, - неожиданно вспомнил я. - Слушай, мам, а как же ты? Если я
уеду, ты что, одна здесь останешься?
- Не знаю... - Мама устало опустилась на диван. - Я уже ничего не знаю, Миша.
Иногда мне хочется жить так, как живешь ты - не помнить о прошлом и не думать о будущем.
Но я так не умею. Не умею...
В тот день меня стошнило. Вырвало на работе, прямо на труп с огрызком головы и
развороченным животом, доставленный к нам труповозкой откуда-то из пригородного лесочка.
Неизвестно, сколько времени этот бывший человек валялся там в ожидании транспортного
средства, но испортиться он успел изрядно. Впервые я осознал, что то, что я вижу,
отвратительно. И мой организм моментально среагировал на это.
- Ты че, Михась? - удивленно вытаращился на меня мой коллега, санитар под
названием Вася. - Съел чего, Михась? Или с бодуна?
Я не мог ответить. Потому что мой желудок отвечал за меня. Я не мог разогнуться. Я
пулей вылетел из морга и два часа сидел на скамейке. Приходил в себя.
В морг я больше не вернулся - почему-то решил, что мне там не место. Успею еще там
побывать - когда привезут.
Я вдруг вспомнил, что когда-то мне хорошо давались иностранные языки. Я принялся за
английский. Мама говорила, что я трачу время впустую, что мне нужно сразу учить испанский.
Но, думаю, она была страшно рада. Никогда я не видел ее такой счастливой. Ее сын
неожиданно начал становиться человеком. Мама порхала вокруг меня. Она выписывала все
объявления о курсах иностранных языков, покупала мне учебники тоннами, хотя все это мне
было совершенно не нужно. Я просто валялся на диване, пил пиво и читал книжку про хоббита.
"There and back again" - "Туда и обратно". Детская книжонка Толкиена на английском
языке - адаптированный текст, для тех, кто только начинает. Она попалась мне на глаза на
отцовской полке. Мама сказала мне, что я сам купил ее, еще до армии. Я открыл книгу на
первой странице и начал читать. Первое же слово оказалось мне незнакомо, пришлось лезть в
словарь. А потом - за вторым словом, за третьим, за четвертым...
Я читал эту книжонку два месяца. Я выучил ее наизусть. Я начал думать по-английски. Но
еще не мог произнести ни слова вслух.
Я купил магнитофонную кассету и плейер. Когда я ехал в автобусе, то повторял
вполголоса английские слова, и все оглядывались на меня. Я не обращал внимания ни на кого.
Иногда отец писал письма. Иногда звонил. Голос у него был глухой. Подолгу говорить он
не мог, заходился в кашле. Сообщал, что у него все хорошо. Но в это не верилось.
Он умер через год после того, как уехал. И я поехал на его похороны - в Испанию,
вместе с мамой.
Отец родился в Испании и умер в Испании. Но вырос он в Советском Союзе. Вся жизнь
его прошла здесь. По-испански он знал не больше двух десятков слов. И вы еще спрашиваете,
почему я называю его гипотетическим испанцем?
К этому времени я уже сносно изъяснялся по-английски - гораздо лучше, чем
большинство испанцев, которых мне довелось встретить. И я начал учить испанский.
Мы были там недолго. Я хорошо помню кладбище - желтую скалу с выбитыми нишами
для урн с прахом, бесконечными табличками и католическими крестами - миниатюрными по
сравнению с основательными православными. Здесь слишком мало места, чтобы отводить
покойнику апартаменты в полный рост, да еще и с оградой, и со скамеечкой, и с запасным
местом для подселения тех, кто загнется позже. Дырка в стене - экономия места и средств.
Если я умру здесь, то меня похоронят так же. Я не против. Мне будет уже все равно.
Все, что осталось от моего отца - это красивая коробочка с пеплом. И надпись: "Q.E.P.D.
JUAN GOMEZ ".
Там я впервые увидел своих заграничных родственников. И впервые услышал живой
испанский язык.
Мама чувствовала себя очень неуютно - как на чужой планете. Она не понимала, что
происходит. Отца больше не было. Погода была отвратительной. Шел бесконечный мартовский
дождь, дул холодный ветер. Какие-то люди подходили к маме, брали ее за руку, говорили
какие-то слова. Все они были старыми унылыми людьми, одетыми в некрасивую черную
одежду. Над головой они держали черные зонтики. Я приблизительно понимал, что они
говорили. Мама не понимала ничего, она отвечала невпопад. Даже до неприличия невпопад. Я
научил ее нескольким испанским фразам, но она все время говорила "De nada" вместо
"Muchas gra-cias" . Так вообще-то не принято отвечать на сочувствия о покойном. Но люди
только снисходительно качали головами. Они улыбались моей маме, но это были улыбки
египетских мумий. Я чувствовал пренебрежительное отношение к ней. Я слышал фразы
вполголоса: "...Es la viuda de nuestro pobre Juan..." И сразу было ясно, что бедный Хуан
потому и был несчастен, что женился на этой русской, вместо того чтобы найти себе достойную
испанскую девушку-католичку.
Можно подумать, что в те годы, когда женился мой папаня, испанские девушки
набожного поведения рядами стояли в СССР вдоль дорог и размахивали флажками с
надписями: "Casase conmigo, рог Dios!"
Я думаю, что тогда мама и решила, что никуда не поедет, останется в России. Хотя все как
один говорили ей, что надо уезжать из этой ужасной России, где, как они слышали, нечего есть
и невероятная преступность. Ей обещали помочь устроиться здесь, в Испании. И я думаю, они
не врали. Они хотели сделать ей добро. Они жаждали заполучить ее душу в свои руки.
Но мама умирала от желания вернуться скорее в свою родную ужасную Россию. Ее не
радовало ничто - ни магазины, ни архитектура древних городов, ни мрачное мартовское море,
ни даже подарки, которыми нас завалили.
Она вернулась домой и была совершенно права. Мои испанские католики свели бы ее в
могилу так же быстро, как и отца.
Со мной они не справились. Со мной сам Дьявол не справился, куда уж там каким-то
старым тетям и дядям.
А мне Испания понравилась. Я все-таки увидел настоящую Испанию, несмотря на
бесконечные похороны и бесконечный дождь.
- Дорогой мальчик, - сказал мне однажды вечером дядя Энрико. Он сидел в кресле и
держал меня за руку, кисть его была покрыта желтой пергаментной кожей в коричневых
старческих пятнах. - Ты можешь приехать в Испанию. Можешь жить здесь, даже получить
гражданство. Я помогу тебе в этом. Твой покойный двоюродный дед Освальдо Эскобар Гомес
много сделал для этой страны. К тебе отнесутся благосклонно. Ты можешь написать в
документах, что ты испанец и католик?
- Там и так написано, что я испанец и католик, дядя Энрико, - ответил я. Я боялся
дышать, чтобы не спугнуть удачу. В тот момент я был готов быть евреем и мусульманином
одновременно, лишь бы не сорвалось.
- Ты можешь жить в нашем доме, пока не определишься. Ты знаешь, мы с тетей
Кларитой одиноки... Бог не дал нам детей.
Я качал головой, и благодарил, и говорил на ломаном испанском языке о том, что все в
руке Божьей. Пожалуй, я даже не слишком лицемерил. Я вдруг резко ощутил свою испанскую
половинку. В первый раз. И мне не хотелось терять ее снова.
Пожалуй, судьбу мою решил даже не дядя Энрико. Ее решил один из моих
хрен-знает-скольки-юродных испанских братьев. Зовут его Эмилио.
Он старше меня всего лет на пять. Он был самым молодым из родни, присутствующей на
похоронах, и, конечно, сразу мне понравился: Такой невысокий, на полголовы ниже меня,
худощавый, черненький. В модерновом пиджачке - то ли от Армани, то ли из секондхэнд -
понять трудно по причине помятости. Лицо красивое, типичное испанское. Интеллигентное
лицо. Очки в тонкой металлической оправе. Иногда Эмилио носит контактные линзы, но
обычно недолго - он теряет их или портит по пьянке.
Эмилио оказался своим в доску. Он вырос в другой стране, он ходил в другую школу и
лепетал свои первые слова на другом языке. Но мне казалось, что мы выросли с ним на одной
улице - настолько мы хорошо понимали друг друга. Я знаю много иностранцев. Да что там
говорить, все люди, которые меня сейчас окружают - иностранцы по отношению ко мне. Но
никогда я не встречал иностранца, который был бы так похож на меня самого, как Эмилио.
Вот что значит родная кровь. Хотя она и проявилась в несколько неожиданном для
благопочтенного семейства Гомес варианте.
Эмилио выглядит вполне благопристойно. Иногда ему удается выглядеть даже
респектабельно. И человеку со стороны трудно предположить, что прячется под этой хрупкой
интеллигентной оболочкой.
Эмилио - loco. Или, как он предпочитает выражаться по-английски, crazy .
Он - крейзи с точки зрения Гомесов. Но с моей точки зрения, это самый нормальный
человек во всей Испании. У него есть только одна ненормальная черта - он любит "Doors". До
умопомрачения.
Нет, конечно, "Doors" - группа неплохая. Я тоже ее ценю, в идеологическом плане -
Джим Моррисон и все такое. Но, честно говоря, музыка у нее нудноватая. Крутые тексты -
это, конечно, хорошо. Но я люблю, когда еще и мелодия есть, и драйв повеселее. Вот "Deep
Purple" - это по мне. К тому же, сколько можно слушать один и тот же концерт? Мы
прокрутили "Light my fire" , наверное, раз сто, пока колесили с Эмилио по Испании на его
тачке. Но так во мне ничего и не зажглось.
Это был последний вечер моего первого двухнедельного визита в Испанию. Мыс Эмилио
удрали ото всех, чтобы потрепаться и оттянуться на полную катушку. Мы завалились в бар
"Кукарача". Бар был грязным и неприличным - вполне соответствовал своему названию.
Даже на красном сукне бильярдного стола было огромное грязное пятно - то ли от виски, то
ли от мочи, черт его разберет. Зато там было весело, в этом баре. Сидеть там было негде, и все
стояли, дрыгались под грохочущий ритм-энд-блюз. Народу там было, как сельдей в бочке -
хиппи, водители грузовиков, веселые девчонки со своими мачос, а также люди
неопределенного пола и неопределенного занятия. Все эти люди знали друг друга, лакали вино
и пиво, орали что-то друг другу, перекрикивая музыку, и хлопали друг друга по плечам. Слово
"cabron" там было обычным обращением к любому человеку, даже незнакомому.
Я слегка оглох с непривычки, но Эмилио тащился на всю катушку. Он уже стрельнул у
кого-то "косяк" с марихуаной, бесплатный по случаю чьего-то дня рождения, выкурил его весь,
обжигая пальцы на последних драгоценных затяжках, и сейчас наслаждался жизнью as it is .
- Мигель, - протрубил он мне в ухо. - Не думай слишком много! Все равно не
придумаешь ничего лучше того, что тебе предлагают. Соглашайся!
- Я боюсь! - проорал я.
- Чего?
- Они ведь затрахают меня, эти дядюшка Энрико со своей женой! Сорвусь я, наделаю
каких-нибудь глупостей! И все полетит к чертям!
- Ну ты и осел! - Эмилио постучал пальцем по лбу. - Конечно, они тебя достанут в
любом случае. Ну и что? Жизнь так устроена - всегда найдется кто-нибудь, кто захочет тебя
достать. По крайней мере, делай это с пользой для себя. Они получат свое маленькое
удовольствие, насилуя тебя с пыхтением. Ты получишь свою большую прибыль - останешься
в Испании! Это своего рода бизнес. Посмотри на меня, Мигель! Ты думаешь, меня никто не
трахает? Еще как трахает! И ничего, живой.
Эмилио и в самом деле - пример того, как можно неплохо преуспевать, оставаясь крейзи.
Между прочим, он весьма обеспеченный человек. По моим меркам - просто богатый. Он
работает агентом по недвижимости, продает коттеджи на Средиземном море - те самые,
которые вы, наверное, не раз видели на рекламных проспектах. Но Эмилио позволяет себе быть
крейзи в строго отведенное время суток. В восемь вечера он приходит домой, за десять минут
готовит себе ужин из полуфабрикатов под музыку, орущую на полную громкость из колонок
величиной в человеческий рост. Еще за пять минут он проглатывает этот ужин, запивая его
двумя банками пива. А потом падает, не снимая ботинок, на диван, и дрыхнет мертвым сном
час, под ту же самую грохочущую музыку. Через час Эмилио просыпается, более или менее
свежий, и прыгает в свою "Ауди-купе"двенадцатилетней давности, которую он разбивал по
пьянке раз сто и раз сто ремонтировал, хотя давно мог купить себе новую машину. Мне
кажется, эта машина - такая же сдвинутая по фазе, как и ее хозяин. Когда я ездил в ней с
Эмилио, я всегда вспоминал анекдот: "Полисмен: Мистер, вы превысили скорость! Водитель:
Что, я быстро ехал? Полисмен: Нет, вы медленно летели!"
Я не раз летал на этой машине с Эмилио. По сравнению с "Боингом" это действительно
было медленно. Но, наверное, там на сиденье до сих пор остались вмятины от моих пальцев.
Мне почему-то ужасно хотелось жить в тот момент, когда Эмилио мчался ночью вниз по
горному серпантину, позабыв о существовании тормозов, и обеими руками изображал
гитариста Джимми Пэйджа в такт музыке, грохочущей из динамиков.
Да... Ну, значит, Эмилио прыгает в свою тачку и медленно летит по направлению к
какому-нибудь бару. Там он совершает первый раунд и заодно мучительно решает задачу, с
кем ему провести эту ночь. В конце концов он останавливает выбор на какой-нибудь из своих
подружек. Вместе с ней и подвернувшимися под горячую руку друзьями он перекочевывает в
следующий бар, где совершается раунд под номером два. И так продолжается до тех пор, пока
кто-нибудь не заявляет: "Хочу жрать". Тогда они всей толпой направляются в ресторан и
ужинают. Происходит это часов в одиннадцать ночи...
Домой Эмилио возвращается в час-два ночи - один или с кем-нибудь, в зависимости от
наличия оставшихся сил.
Утром он просыпается в семь часов, выпивает чашку крепчайшего кофе, съедает
маленький бутерброд с сыром и отправляется на работу - в соседний городок.
Между прочим, он - классный специалист в своей области, мой Эмилио. Его посылают к
самым капризным клиентам. В том числе и русским.
Был я один раз на встрече с русскими клиентами. Эмилио попросил меня помочь в
качестве переводчика. Потому что в этом многочисленном новорусском семействе не было ни
одного человека, который бы разговаривал на чужом, не новорусском языке. А переводчика
нанимать они не хотели, экономили. Они считали, что они - бедные. Правда, дом, который
они построили, был раза в два больше, чем соседние дома всяких там англичашек и
америкашек. И участок был в два раза больше, хотя для этого пришлось срыть бульдозером
половину горы. Обошлось это в половину стоимости самого дома. Зато теперь теща главы
семьи собиралась сажать там, на участке, огурцы, помидоры и картошку. Она собиралась таким
образом экономить!!! Puta madre!
А чего это я возмущаюсь? Какое мое дело, в конце концов? Эта Марьпетровна всю жизнь
занималась тем, что копалась в огороде в своей деревне Володоевке. А теперь ее, можно
сказать, насильственно вывезли в чужую страну - внуков-оболтусов нянчить. Ну чем ей тут
еще заниматься? Пальмы разводить? В супермаркет ходить два раза в неделю? На пляже
валяться topless? Тоска ей здесь, да и только. Единственная радость - родные грядочки с
картошкой. Картошка, кстати, в каменистой и бесплодной на вид испанской земле дает по два
урожая в год. Только собирай да в погреб на зиму клади. Если кто ее есть будет.
Эти люди упорно "экономили" в собственной манере - жали каждую копейку там, где
нужно было вложиться, и теряли тысячи баксов там, где можно было этого не делать. Они
предпочитали обходиться без переводчика. Они тупо объяснялись со всеми, с кем им
приходилось иметь дело, при помощи жестов, подходящих для глухонемых. Все свои дела они
делали в России, а в Испанию наезжали два раза в год, вываливая на бедного агента сразу ворох
проблем. И когда Эмилио окончательно изнемог от их непереводимых попыток выяснить, что
означает та или иная строка в огромном счете, который они должны были оплачивать, он
пригласил меня.
Если вы думаете, что я был шокирован, вы ошибаетесь. Я видел таких людей всю свою
жизнь. Только раньше они зарабатывали свои шальные бабки в России и там же их тратили,
строили трехэтажные гаражи для дружеских посиделок. А теперь появилась возможность
выйти на новый уровень, кинуть баксы в другую страну, в недвижимость. А что в этом
плохого? Я - не против. Испанцы на этом неплохо зарабатывают. Очень неплохо. России,
правда, при этом остается кукиш с маслом. Да только так всегда было, всегда ей этот кукиш
оставался. В России так легко украсть. А вот в Испании - намного сложнее.
Как раз это и было камнем преткновения в наших разговорах. Эти люди никак не могли
понять, что все, что они здесь делают, находится под контролем - все их деньги в банке, все
покупки и выплаты. Что нельзя "сэкономить" на машине кирпича, украв ее у соседа на стройке.
Что нужно платить налог на недвижимость, даже если дом еще не достроен. Что набегают
проценты. И так далее.
Ор стоял - будь здоров. Почему-то и хозяин, и жена его - красивая, ухоженная
женщина - набросились именно на меня, как на козла отпущения. Как будто я был виноват во
всех их проблемах. Даже бабуля подавала голос откуда-то с кухни, вякала что-то с рязанским
акцентом. Понятно, ей виднее.
Между прочим, с немцами еще сложнее. Когда хозяйка дома протянула Эмилио список
недоделок при строительстве, готовясь сражаться за каждый пункт, он схватился за голову и
захохотал. Он сказал: "Как я люблю вас, русские женщины!" И в ответ на недоуменные
взгляды хозяев достал из своего кейса список дефектов, которые выставил ему один из
немецких клиентов. В этом списке было двести шестьдесят три пункта! Там, например, было
такое: "На кухне шестая плитка в третьем ряду снизу на стене сдвинута по отношению к
соседней плитке на три миллиметра". Или: "Телевизор в гостиной имеет облицовку из черной
пластмассы, что не соответствует общей тональности окраски соседствующего с телевизором
окна". И прочий маразм.
Мой Эмилио - преуспевающий агент, он умеет решать такие проблемы. Хотя он крейзи,
он может прийти на работу в оранжевой рубашке, синем пиджаке, лаковых туфлях и слегка
рваных джинсах. Зато он меняет рубашки каждый день.Не надо думать, что Эмилио
притворяется, что он ведет двойную жизнь. Просто это естественно для него, так же как и для
большинства испанцев. На работе он никогда не говорит об отдыхе. А когда он заканчивает
рабочий день, он забывает о работе напрочь. Он живет так, как он хочет жить.
И я сделал свои выводы. Я приехал в Испанию. Я дисциплинированно жил у дяди Энрико
три месяца и даже не сорвался и не задушил тетю Клариту, когда она в очередной раз
напоминала мне о том, что нужно помолиться перед ужином. Я оказался достаточно
приспособляемым, Потому что моя свобода ждала меня впереди.
2
Я снова вспоминаю тот день. День, когда все это произошло. "День Дьявола" - так я
буду называть его, чтобы вы не запутались. El dia del diablo. Потому что я буду описывать
много и других дней: "День, когда я встретил Девушку", "День, когда я устроился на работу в
Парк Чудес". И так далее.
Итак, начало Дня Дьявола. Будильник зазвенел, и я хлопнул по нему рукой. Он обиженно
заткнулся.
Мой будильник всегда спешит, минут на пятнадцать задень. Но я нарочно не поправляю
его. Мне нравится, что у меня есть пятнадцать лишних минут, чтобы просто поваляться в
постели, вспомнить в полудреме что-нибудь хорошее.
Я валялся в постели и вспоминал эту девчонку. Это было действительно то, что стоит
вспомнить утром. Хотя...
Хорошо бы, думал я тогда, она бы оказалась в постели здесь, рядом со мной, прямо
сейчас. Мне кажется, она не отказалась бы. Что-то было тогда в ее глазах. Желание, вот что
было. А я даже не узнал, как ее зовут.
Когда я увидел ее, я стоял на улице. Я, между прочим, большую часть своей жизни
проводил тогда на улице. У меня не было еще никакой работы, и поэтому я зарабатывал на
жизнь тем единственным, что умею делать хорошо. Я жонглировал.
Здесь полно таких, как я. Слава богу, Испания - страна туристов. Много здесь туристов,
в том. числе и богатых - англичан, американцев, немцев, японцев, норвежцев. Русских.
Почему бы не кинуть пару песет человеку, который сыграет тебе на гитаре и споет песенку?
Здесь многие зарабатывают подобным образом. Полиция, конечно, теоретически этого не
одобряет, но смотрит сквозь пальцы. По сравнению с нашими ментами здешние служители
закона - добрые и вежливые, как Санта-Клаусы. Хотя и называют их здесь los cabrones . Но
какой же это козел, если, обнаружив тебя работающим в неположенном месте, он не хватает
тебя за шиворот и не тащит немедленно в кутузку. Он даже не вымогает у тебя денег! Он
просто подходит и говорит: "Сеньор, если хотите выступать здесь со своим номером, вы
обязаны зарегистрироваться в муниципалитете и заплатить налог. Я даю вам на это два дня".
Ты киваешь головой и говоришь: "Конечно, сеньор! Премного благодарен, сеньор!" Ты знаешь,
что два дня у тебя в запасе. Через два дня ты перебираешься на новое место, в трех кварталах
отсюда.
В Барселоне есть улица, где можно выступать безо всяких проблем. И это самая лучшая
улица города. Самая красивая, самая шумная. Центральная часть ее - пешеходная, как
московский Арбат. Здесь ходят толпы народа, продираются между торговцами книгами и
птицами, фотографируются, смеются и разговаривают на всех языках мира, сидят на
скамеечках, едят мороженое, пьют всякие напитки, слушают музыку и наслаждаются жизнью.
Музыкантов на этой улице - пруд пруди. Одна вот только проблема - для того, чтобы
проходящий мимо человек остановился и кинул монету в коробку, которая стоит у твоих ног,
нужно его чем-нибудь удивить. Иначе проработаешь весь день вхолостую.
Больше всех денег зарабатывают "живые статуи". Я и сам поработал один раз таковой,
заменял заболевшего "Колумба". Сосед по квартире подкинул мне такую работенку.
Представляете: приходишь в студию, там тебе мажут руки и физиономию краской стального
цвета, напяливают на тебя одежду точно такого оттенка, дают в руки картонную коробку и
небольшой фанерный пьедестал, и - вперед! Коробку ставишь под ноги, на ней написано:
"FOTO, VIDEO = PESETAS ". Такая вот математическая формула. Доходчиво для любого.
Ты залезаешь на пьедестал. Отныне ты - статуя, и шевелиться тебе не положено.
Впрочем, в шевелении - весь кайф, нужно только знать, когда это сделать. И уметь это
делать. Изящно сменить позу, чтобы дети вокруг заорали: "Смотри! Памятник ожил!", а
взрослые смущенно отвели глаза, чтобы не захохотать, не взвыть от того детского восторга,
который как-то неуместно показывать друг другу.
У меня это получалось хорошо. Когда мимо пробегал какой-нибудь пузатенький пацан,
таращась так, словно видит инопланетянина, я потихонечку подмигивал ему. Обычно детей это
срубает, как шашкой на скаку. Если он не падает на землю, то обязательно бежит к родителям.
"Папа! Мама! Я хочу сфотографироваться с дядей памятником!!!" В этот момент я меняю позу,
по пути делая жест, который означает, что я от души приглашаю сфотографироваться этого
карапуза, а заодно и всех его друзей и родственников, и при этом взглядом тактично
напоминаю о том, что неплохо бы опустить денежку в мою картонную коробку. Мол, статуям
тоже есть надо.
Заработал я тогда неплохо. Но через четыре часа стояния спина у меня уже отваливалась,
руки-ноги стали чугунными. Единственная поза, которую мне хотелось принять, это "Колумб,
лежащий в гробу горизонтально". Не помню, как я доплюхал до дома.
Нет, не по мне это. Вот жонглирование - это самое то! Это веселое занятие. Они живые
- мои мячики. А кастаньеты - тем более живые. Они подпевают мне. Я придумал это сам -
жонглировать кастаньетами. При этом я умудряюсь выстукивать ими ритм
...Закладка в соц.сетях
