Жанр: Научная фантастика
Анклавы 2. Поводыри на распутье
...что опять
придется переезжать.
- Сразу не убивайте, - в последний раз велел Тимоха. - Пусть сначала скажет, какого
черта в "Мозаике" делал. Понятно?
- Понятно, - нестройным хором ответили канторщики.
- А когда скажет, тогда и шлепнем.
И махнул рукой: начинайте.
Один из бандитов поудобнее перехватил кувалду, намереваясь вышибить дверь в
квартиру, но воспользоваться орудием не успел. В тот самый момент, когда тяжелая башка
нехитрого инструмента достигла самой высокой точки, дверь неожиданно распахнулась, и
выскочивший из квартиры мужчина коротким, но очень точным ударом отправил
молотобойца вниз по лестнице.
А затем началось то, о чем Тимоха Бобры никому и никогда не рассказывал, а если и
вспоминал сам, то только со стыдом.
Если бы Банум выхватил "дрель" или еще какое-нибудь приспособление с аналогичной
скорострельностью и перебил нападавших, с этим можно было бы смириться. Но лысый
орудовал палкой - тростью, как впоследствии определил Тимоха, но орудовал с
исключительным мастерством. Несколько мгновений на лестничной площадке царила
суматоха, характерная для пьяной драки в портовом кабаке, а затем происходящее
упорядочилось и на некоторое время (необходимое для того, чтобы канторщики могли
прийти в себя) приняло законченную форму. Шестеро бандитов, на головах которых
отчетливо виднелись следы палочных ударов, возлежали на кафельном полу в самых
причудливых позах, седьмой, молотобоец, еще не очухался после путешествия по лестнице.
Себя Тимоха обнаружил в самой что ни на есть унизительной позиции: лицом в пол, а правая
рука взята на хитрый болевой прием.
Позор.
- Убью я тебя или нет, зависит от искренности ответов, - негромко произнес Банум. -
Уловил?
- Уловил, - прохрипел Тимоха.
- Вы кто?
- Бобры.
- Какие еще бобры?
Братья Бобры. Кантора. Они нас послали на тебя наехать.
Обстоятельства заставили хитроумного Тимоху прикинуться рядовым бандитом.
Впрочем, за это ему стыдно не было.
- За что наехать?
- За "Мозаику". Ее Бобры держат. Урзак тихо выругался.
Мог бы догадаться, черт подери!
Но подождите! Что получается: его настолько легко выследить, что с этим справились
даже мелкие уголовники? А что будет, когда по следу пойдут ищейки Мертвого?
Банум разозлился. На себя. Но машинально сдавил руку бандита, и снизу послышался
болезненный стон.
"Ах да, бобры!"
Урзак плюнул уголовнику между лопаток и холодно произнес:
- Передай своим хозяевам, что с "Мозаикой" я ошибся. Короче, вы мне ничего не
должны, я вам ничего не должен. А если они не поймут, то пусть пеняют на себя.
Глава 4
ЛЮДИ НА ЗЕМЛЕ
Гончий Пес
Забвение длилось четыреста лет, с того самого дня, как последнее племя склонилось
перед чужой Традицией. Четыреста страшных лет, полных тоски и отчаяния. Целая эпоха.
Десятки поколений...
Храм умирал.
Не рассыпались огромные, сложенные на тысячелетия камни, не обрушивались
перекрытия, не падали идолы. Гас огонь. Уходила жизнь.
Гончие Псы охраняли покой древней святыни, не пропуская чужаков в запретные
земли, служители поддерживали великое строение в должном порядке, но лица и тех и
других были сумрачны. Редко, очень редко падала на них тень улыбки. Потому что...
Храм умирал.
Картины будущего, которые видели Читающие Время, поражали такой
безнадежностью, что они боялись обсуждать их даже друг с другом. Отделывались фразами,
что настоящая вера обязательно победит. И отводили взгляды. Им не требовалось мастерство
предсказателей, чтобы понять...
Храм умирал.
Посвященные топтали дороги в отчаянных попытках отыскать Избранного. Четыреста
лет они приводит в Храм щенят, из которых в Чертоге Меча вырастали Гончие Псы;
мечтателей, превращающихся в Читающих Время; бесстрашных сердцем гениев, способных
стать Посвященными.
Четыреста лет они искали Избранного. Того, кто сможет вступить в разговор с богами.
Того, кто выберет для Традиции Путь.
Посвященные умирали. Выросшие в Храме дети занимали их места на длинных,
длиною в четыреста лет, дорогах. Границы запретных земель съеживались. Легенды о
несметных сокровищах забытого Храма манили варваров, чтящих других богов, и их кровь
не успевала засыхать на сапогах Гончих Псов. Но все понимали, что...
Храм умирал.
Четыреста лет последние осколки погибающей Традиции жили надеждой на чудо.
Четыреста лет совершали они ритуалы, чувствуя, как сила древних богов ослабевает.
Четыреста лет Храм отчаянно пытался не умереть.
Четыреста лет ждал того, кто...
Избранный сам нашел дорогу к Последнему Храму. Он ступил на запретные земли, и
Гончие Псы пали ниц. Он поднялся по главной лестнице, и Читающие Время встали на
колени.
Он вошел в зал богов, и посвященные склонили головы, Когда-то он был одним из них,
одним из высших жрецов Храма, когда-то он странствовал по пыльным дорогам в поисках
Избранного.
И нашел себя.
И теперь никто не смел обратиться к нему по старому имени.
Избранный сел в центре Зала, под самым куполом, закрыл глаза и громко произнес:
- Я пришел говорить с богами. И люди увидели сияние.
И Храм ожил на целых семь лет. Заблестели глаза. Стал слышен смех. Посвященные
перестали уходить в мир, а Читающие Время больше не боялись неясных картин грядущего.
Ведь пришел Избранный. Пришел, чтобы обсудить с богами Путь.
Пришел, чтобы спасти Традицию.
Семь лет длилось ожидание. Семь лет продолжался незримый разговор. Семь лет не
шевелился Избранный, замерший под куполом Зала Богов.
И настал день истины.
Избранный открыл глаза.
И люди увидели на его руках божественные знаки и возрадовались, ибо вернулась
надежда. Боги показали свою силу.
- Слава! - сказали люди, падая ниц. А Избранный смотрел на свои руки.
- Слава! - сказали люди. - Бог сошел к нам. А Избранный смотрел на свои руки.
- Ты - Бог, - сказали люди и замолчали. Они ждали Откровения.
- Я не Бог, - сказал Избранный. - Я - Тот, Кто Выбрал Путь.
- Слава! - сказали люди. - Скромность твоя говорит о подлинном величии. Нам будет
хорошо с тобой, вернувшийся Бог.
- Я не Бог, - сказал Избранный. - Я - Тот, Кто Выбрал Путь.
И скривился, словно от боли, что есть Путь Гончих Псов. А потом он пролил первую
кровь.
Боль всегда шла рядом. Не расставалась с ним ни на миг. Не отпускала.
Боль чужая. Боль своя...
Одежды его жизни были окрашены ее пронзительными цветами, сшиты стонами, а швы
сдавлены стиснутыми зубами. Его боль - ссадины и ушибы, раны, полученные на
тренировках и в бою. Его боль - ногти, вонзающиеся в ладони, кислый привкус слюны,
спазмы. Чужая боль - громкие крики, пылью оседающие вокруг, кровь, что смываешь с
собственных рук, закрытые глаза и глаза распахнутые. Распахнутые навсегда.
Все вместе - его Путь.
К боли можно привыкнуть.
Ко всему можно привыкнуть.
Он знал, что боль - его Путь. И носил ее, подобно плащу. Он научил свое тело
терпению, а сердце - твердости. И в душе его не было страха, ибо страх - что боль или
ожидание ее. Но также в душе его не было любви, ибо любовь - это боль или ожидание ее. А
он не пускал в себя боль, и его выдержке могли бы позавидовать самые бесчувственные в
мире камни. И завидовали. А он смеялся над ними, потому что он, человек, крепче. Крепче
скал. Крепче стали.
Потому что он - человек.
Он думал, что так будет всегда. До самой смерти.
Он ошибался.
Во всем ошибался.
Сначала боль победила его. Потом отступила смерть.
Потом он перестал быть человеком.
Однажды ему в плечо попала стрела. Он даже не поморщился, обломилдревко и
продолжил бой. И позже не морщился, когда другой Гончий Пес обрабатывал рану. Не
скрипел зубами, не ругался.
Боль - его Путь.
Нo девять кинжалов, которыми Избранный пригвоздил его к каменному алтарю, жгли
тело. Жгли душу. Последний воин Последнего Храма был распят на граните, могильный
холод которого пожирал тело со спины, а огненный дождь, льющийся из пылающего в
воздухе символа, с садистской медлительностью растворял грудь. Распятый воин не был
Посвященным, но знал этот символ, знал обряд, что совершил Избранный в Чертоге Меча.
Знал. И от этого знания ему становилось еще горше.
Вечное забвение.
Гончие Псы не имели права прикасаться к Избранному. Они вставши перед ним,
пытаясь остановить горящей в глазах ненавистью, и падали под ударами. А тот не видел их
ненависти, веки его были опущены. А может, Избранный видел их ненависть, потому что
веки его были опущены. Может, потому он и закрыл глаза, чтобы видеть...
Но выпады Избранного были безошибочными. Клинок его разил с ужасающей
точностью, нанося смертельные раны тем, кто защищал последнюю святыню Традиции. Но
Гончие Псы не убегали. Им некуда было бежать из Храма.
Из умирающего Храма.
Кровь Гончих Псов окропила Чертог, и камни его, мертвые камни, пропитанные духом
Традиции, задрожали. Мертвые камни заплакали пылью,мертвые кати запомнили смерть
воинов, мертвые камни знали, что когда-нибудь... Но Избранный тоже знал, как долго живет
кровь в мертвых камнях, как бережет она рассказы о прошлом, как способна возрождаться. А
потому, прежде чем уйти в Чертог Судьбы, где ждали его Читающие Время, человек с
закрытыми глазами провел над павшими бойцами беспощадный ритуал, призванный стереть
саму память о верных слугах Храма.
Ритуал Вечного забвения.
Чтобы не ушли воины в мир теней, а растворились за его пределами. Чтобы не осталось
следа.
Но для ритуала нужна жертва. Кто-то должен был взглянуть в лицо смерти и повести
тени братьев в непроглядную тьму, туда, где слово "надежда" не имеет смысла. Кто-то
должен был пройти настоящий Путь боли, познать, какой она бывает после смерти. Познать
ужас.
кто-то...
Выпало ему. Последнему из Гончих Псов.
И он лег на камень.
И не мог сойти с ума. Не получалось. Не выходило.
Не мог кричать. Умереть не мог.
Закрыть глаза не мог.
Он шел по Пути боли и понимал, как мало знал о нем раньше. Он кричал, разрывая рот,
а потом не осталось сил и на это. Он плакал кровью, а потом она закончилась. Он решил, что
умер, а потом понял, что смерть давно осталась позади. Он прошел ее, не заметив, потому
что уготованное ему страшило Обрывающую Жизни, и она не смела нырнуть в царство
мертвых настолько глубоко.
Он же границ не видел.
А потом, сквозь воющую в голове тьму, сквозь далекий голос смерти, повторяющей
заклинания ритуала у перехода, сквозь безмолвные свои крики и стоны, он вдруг услышал
шепот. Слова, произносимые очень тихо, но очень внятно.
Он различил их не сразу.
А потом удивился тому, что различил.
А потом удивился тому, что может удивляться.
А еще через несколько мгновений понял, что обретающие силу слова отгораживают его
от тьмы. Он решил, что слышит призыв самого дальнего предела, голоса тех, кто стоит за
чертой царства мертвых. Но вдруг почувствовал, как смерть снова оказалась близко-близко,
у самого изголовья... и понял, что она отступает, растворяется во тьме, дрожит от ярости и
страха, пытается наброситься на жертву. И не может.
Он понял, что возвращается.
А спустя еще один миг или десять тысяч лет его ослепшие от боли глаза смогли
различить стоящего у алтаря человека. Сначала неясную фигуру. Затем - детали. И когда он
понял, что увидел, - вздрогнул.
Гончий Пес.
Меч Храма, проливший реки крови.
Меч Храма, рвавший на куски людей и демонов.
Тот, кто только что шел по ужасающему Пути боли, - вздрогнул.
И закричал бы, если бы хватило сил.
Но сил не было, Гончий Пес не мог даже скулить, глядя на своего спасителя. Не
израненного - истерзанного. На живое - все еще живое!- воплощение самой боли.
Тело - разорванная плоть. Местами обгоревшая, местами кровоточащая, местами
исчезнувшая, испарившаяся, вырванная так, что видны кости. Иногда - сломанные, и белые
осколки смешаны с окровавленной плотью. Тело - сплошная боль. Памятник ей, ее песня.
И Гончий Пес понял, что его спаситель прошел Путь боли до самого кониа. Что был за
чертой и вернулся.
И вытащил его.
Спаситель уже не был мертв. Спаситель еще не был .жив. Но первое, что он сделал, -
бросился на помощь умирающему воину. И лоскутами разорванного от криков рта упрямо
шептал Высокое заклинание, вырывающее Гончего Пса из кровожадных лап Вечного
забвения. Возвращающее его в Средний мир.
- Вы умираете, мастер, - с трудом проклокотал воин.
Голос, казалось, шел прямо из прожженной груди. Голос причинял боль, но Гончий Пес
не мог не спросить. Боль - его Путь. Его. Он служит Посвященным, а не наоборот. Пусть
спаситель перестанет тратить силы на воина и позаботится о себе.
- Вы умираете, мастер. И услышал:
- Яне умираю, Пес. Я - родился.
Иногда большое скрывается в малом
анклав: Москва
территория: Болото
"Шельман, Шельман и Грязнов. Колониальные товары и антиквариат"
Пэт хватило всего нескольких дней после поселения в доме Грязнова. чтобы понять
простую вещь: превратить Олово в горничную не получится. Маленький слуга следил за
порядком, готовил еду, накрывал на стол - в общем, выполнял всю домашнюю работу, но
существовала граница, которую он не переступал. Да, Олово приносил Кириллу вино и чай,
но чувствовалось, что делает он это не потому, что обязан, а по собственной воле. И Грязнов
никогда не злоупотреблял своим положением, обращался с Олово не как со слугой, а скорее
как с помощником. Уважительно. Почти дружески. Одним словом, девушке быстро
объяснили, что на завтрак в постель можно не рассчитывать. Как и на то, что Олово станет
убираться в ее комнате или застилать кровать. Тем не менее слуга называл ее молодой
госпожой и держался крайне почтительно. Разобравшись в странных порядках, Пэт
предложила Кириллу нанять служанку, но понимания не встретила: Грязнов сказал, что
чужих в доме не будет. А на дальнейшие уговоры сообщил, что китайский иероглиф
"неприятность" произошел от рисунка двух женщин под одной крышей. Девушка
попробовала проявить характер - ей показалось, что антиквар специально измывается над
дочерью верхолаза, выражая таким образом свое отношение к представительнице правящего
класса, над которой он неожиданно обрел власть. Целых два дня в доме шла холодная война,
закончившаяся безоговорочной победой хозяев. Все осталось как есть, и Пэт пришлось
учиться заботиться о себе самой.
Еще неделю она не выходила из дома, дулась и разговаривала с Кириллом и его слугой
сквозь зубы. Затем остыла, возобновила прогулки по улицам в сопровождении Олово и
неожиданно для себя увидела, с какой опаской поглядывают на невысокого слугу местные
громилы. Канторщики старались держаться от Олово подальше, а если уж оказывались
рядом, то обязательно здоровались первыми и всегда уступали дорогу. Сначала Пэт решила,
что такое положение дел обусловлено деньгами Кирилла, однако, внимательно изучив
поведение громил, поняла, что ошиблась: за деньги можно получить
дружелюбно-покровительственное отношение - страх и уважение не покупаются. А Олово
боялись. Громилы боялись. Нормальные же люди, наоборот, разговаривали с маленьким
слугой охотно и весьма приветливо. Тогда девушка вспомнила, что у Грязнова есть
могущественные друзья, так что, вполне возможно, антиквара прикрывает СБА, связываться
с которой канторщики откровенно боялись. Но разговор с Мамашей Дашей не оставил от
этого предположения камня на камне: все вопросы с местными бандитами Олово улаживал
самостоятельно, без помощи извне. Как именно проходили переговоры, никто не знал:
канторщики молчали, слуга тоже неотличался разговорчивостью, но результат видели все -
проблем у Кирилла не было.
Непрост, очень непрост оказался маленький, сплошь разукрашенный черными
татуировками человек. И Пэт, среди юношеских увлечений которой числились в том числе и
восточные единоборства, отринула высокомерие и стала внимательно приглядываться к
Олово. И заметила, что движения его не скупы, но расчетливы - слуга не тратил силы на
ненужные жесты. Заметила плавность и мягкость, заметила некоторые весьма характерные
повороты плеч, узнала о его невероятной реакции. Олово, маленький, забавно
растягивающий слова Олово оказался бойцом!
Но Пэт не была бы собой, если бы не собралась проверить свои выводы на практике, и
однажды, выбрав момент, когда Кирилл отсутствовал, девушка спустилась на кухню и
громко поинтересовалась:
- Правда, что ты умеешь драться?
Моющий салатные листья Олово не удивился. Спокойно выключил воду, повернулся к
Пэт, на некоторое время задумался, после чего отрицательно качнул головой:
- Я-а умею защища-аться.
- Я занималась айкидо, - с некоторым вызовом сообщила Пэт.
- Очень хорошо, молода-ая госпожа, мне стало на-амного спокойнее.
Слуга был скуп на проявление эмоций, и понять, издевается он или говорит серьезно,
не представлялось возможным.
- Хочешь покажу?
Олово нерешительно оглядел кухню.
- Здесь много посуды, молода-ая госпожа-а.
- Плевать!
- Может, не будем игра-ать?
"Играть?!" Петра самолюбиво вскинула голову и тут же, сделав быстрый шаг, резко
ударила слугу в лицо.
Точнее, хотела ударить.
Ее прежние схватки с телохранителями заканчивались однообразно: вымуштрованные
безы уклонялись и подставляли под удары плечи. Тронуть хозяйку никто из них не решался.
Олово оказался своеобразным слугой.
Кулак не достиг цели, а ноги девушки неожиданно оказались выше головы. Мгновение
свободного полета, и девушка плашмя рухнула на кухонный стол.
Больно.
- Ты сломал мне руку!
Олово молчал. Правая рука онемела.
- Ты сломал ее!
- Пройдет, - отозвался слуга. - Скоро.
- Как ты смел?
Олово непонимающе посмотрел на девушку.
- Как ты посмел меня ударить?!
- Я-а защища-ался.
И все. Сказать нечего: он ведь и вправду защищался. И просил "не играть", а она не
послушалась.
Уходя с кухни, Пэт чувствовала себя маленькой девочкой, которую поставили на место.
А через день Олово пришел мириться. Он поднялся к девушке, пару мгновений
помялся в дверях, после чего подошел к сидящей в кресле Пэт и попросил:
- Руку да-ай. Левую.
Как всегда, предельно лаконично.
- Зачем?
Слуга поморщился, судя по всему, объяснение потребовало бы слишком много слов.
- Дай.
Пэт, немного поразмыслив, вытянула вперед левую руку. Олово осторожно взял
девушку за кисть и намотал на запястье тусклую металлическую ленту. Не надел, а именно
намотал.
- Что это?
Пэт поднесла к глазам узкий, сантиметра два шириной, браслет цвета стали.
Прищурилась, внимательно разглядывая тонкий рунный узор. Тряхнула рукой - несмотря на
то, что украшение состояло из двух слоев металла, оно оказалось очень легким и свободно
поехало к локтю.
- Осторожно, - пробурчал слуга. - Острый. Палец замер в миллиметре от края
браслета.
- Острый?
- Нож, - пояснил Олово. - Тебе. Девушка удивленно посмотрела на слугу:
- Зачем?
Олово пожал плечами:
- Ты горда-ая. И резка-ая. А дерешься-а плохо. Пусть будет.
Пэт проглотила обиду. Поняла, что маленький слуга имеет право так говорить. И еще
поняла, что он проявляет заботу.
Девушка промолчала и мягко провела пальцем по рунам, затем осторожно
прикоснулась к кромке. Слуга оказался прав - острая. При нажатии заточка не чувствуется,
но если провести по краю браслета пальцем, обязательно порежешься. Невинное украшение.
Смертоносное.
- Нельзя на-айти на-аноскопом, - продолжил слуга. - Нельзя при досмотре. Кла-асный
профи на-айдет. Лох - нет. - Короткая пауза. - Лохов больше.
- Это современная разработка? - осведомилась Пэт. Олово поморщился:
- Ста-арый. Да-авно ковали.
- Ковали?
- Угу.
"Не забывай, что ты имеешь дело с антикварами!" Пэт улыбнулась, вновь вытянула
руку, любуясь серым украшением.
- Я на-аучу тебя ра-аботать с ним, - пообещал слуга. - Это необычный нож. Мя-агкий.
Колоть нельзя-а. Только реза-ать.
- Понимаю. - Девушка поискала на браслете какую-нибудь кнопочку или защелку, не
нашла и посмотрела на Олово: - Как он открывается?
- Потом ра-аскажу.
- Слуга улыбнулся и вышел из комнаты.
Почему бы не поработать, если есть время?
анклав: Москва
территория: Урус
доходный дом Гиндыева
Нападение уголовников не произвело на Урзака сильного впечатления - слишком уж
примитивным оказался уровень бандитов. Но короткая схватка, носящая ярко выраженный
разминочный характер, взбодрила Банума, заставила кровь быстрее побежать по жилам и в
итоге слегка улучшила настроение. Все-таки иногда приличному человеку нужно помахать
кулаками, чтобы не запылиться. Тем не менее Урзак понимал, что в покое его не оставят.
поймут, что встретили ОЧЕНЬ странного человека, и наверняка захотят познакомиться с
Банумом поближе. Московские канторщики не любили получать щелчки по носу. К тому же
велика вероятность того, что информация о мастере, без труда справившемся с группой
вооруженных бандитов, дойдет до СБА, и Урзаком заинтересуются безы. Так что лучше не
рисковать и перебираться в другое логово.
Вопрос: в какое?
Устроенные Моратти беспорядки и шустрые канторщики спутали Бануму карты. Тихая
и уютная Аравия превратилась в осиное гнездо. На Болоте оказались неуживчивые соседи. В
Занзибаре, Шанхайчике и Сашими он будет слишком заметен. Вот и думай, где спрятаться в
огромном многоуровневом городе. Вроде кругом несметные толпы людей, миллионы стен, а
укрыться негде. Квартира в Царском Селе? Отпадает: как раз сейчас Урзаку требовалось
поработать в сети, и не просто поработать, а с применением некоторых, характерных для
ломщиков приемов. Каналы же корпоративных территорий СБА контролировала весьма
плотно, и сетевые роботы наверняка засекут запрещенные программы.
Оставался единственный вариант - Урус.
"Перво-наперво, дружите, - крепкие нервы. Чужаков на этой территории проверяют на
прочность постоянно. Здесь будут прислушиваться к каждому звуку, что ты издашь, даже к
физиологическому, и по малейшему поводу начнут демонстрировать свою непомерную
крутость. Выхватят нож - не реагируй, снимут с предохранителя "дрель" - не реагируй. А
самое главное - не показывай страха. Дрогнешь - сразу станешь должен. Отношения в Урусе
строятся на гремучей смеси ислама и клановых традиций, понимание некоторых положений
шариата весьма своеобразно, а потому будь настороже. Проблемы возможны, даже если ты
мусульманин, в Урусе кровь на первом месте, религия на втором. А уж если ты исповедуешь
Католическое Буду, то...
Когда идешь по тротуару, держись ближе к мостовой, половина балконов ветхие
настолько, что едва держатся, остальные уже обвалились. Собираясь выезжать на второй, а
тем более на третий уровни, ищи знак: "обслуживается муниципалитетом Анклава", если
такового нет, оставайся на нижней мостовой или мотай в объезд: местные фирмы за
дорогами вообще не следят, только бабло собирать горазды...
И вообще, чего ты забыл в этом Урусе?.."
"Дыры и заборы. Книга для тех, кто хочет прожить в Москве больше одного дня".
Урус сильно отличался от Аравии. В худшую сторону, разумеется. На улицах грязь и
вонь от нечасто вывозимых мусорных баков: местные оплачивали услуги муниципалитета,
только когда становилось совсем невмоготу. Значительно меньше дорогих ресторанов и
приличных магазинов, в основном чайханы и лавки, дешевый товар которых вывален чуть ли
не на тротуар. Зато гораздо больше, чем в Аравии, слоняющихся без дела молодых мужчин.
Гораздо больше неприязненных взглядов и выставленного напоказ оружия. Работать
обитатели Уруса не любили и не желали. Да и не умели - чего скрывать? Тех, кто волею
обстоятельств зарабатывал себе на хлеб работой мусорщика или каким-нибудь иным
"грязным" трудом, и за людей-то особо не считали. Следующую ступеньку занимали
"шабашники", работающие на корпоративных производствах; затем торговцы. Ну а на
вершине урусской пирамиды топтались уголовники и их "банкиры". Вообще концентрация
бандитов зашкаливала в Урусе за все мыслимые пределы, территория считалась самой
опасной в Анклаве, и даже "железные" гарантии, которых добились для Урзака его
европейские друзья, не казались надежными. Впрочем, задерживаться в Урусе надолго
Банум не собирался.
Он благоразумно поел еще на Болоте - в списке достойных ресторанов, который
подготовили ему друзья перед поездкой в Москву, урусские заведения не значились, - а
потому, получив у хозяина дома ключ от квартиры, Урзак сразу же поднялся к себе. Закрыл
стальную дверь на все четыре замка, вытащил из чемоданчика и поставил на стол "раллер",
перекачал из "балалайки" похищенную в Университете базу данных, а потом подключил
компьютер к кабелю - беспроводная связь не обеспечивала нужной ширины канала.
Пора приниматься за работу.
Урзак не сомневался, что Эмира расколется. Пройдет несколько часов, и
перепрятавшая деньги капитан Го позвонит, расскажет все, что знает. А если не позвонит
сама, то существуют другие способы заставить чернобурку разговориться. Но в жизни всегда
есть место случаю. Эмира могла попасть под мобиль, погибнуть в уличной перестрелке, а то
и просто упереться, плюнуть на карьеру и упереться - этот вариант тоже не следовало
сбрасывать со счетов. Так что, если существует возможность отыскать Петру как-то иначе,
ею следовало воспользоваться. А возможность существовала.
К тому же Урзак не привык бездельничать. Терпеть не мог тратить время впустую. Он
снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку одного из стульев, подумал, сходил на кухню
- в холодильнике, как и обещали снявшие квартиру друзья, нашлись кое-какие продукты, -
взял холодную бутылку минералки, стакан и вернулся в комнату. Подтащил к столу глубокое
кресло, уютно расположился в нем, налил воды и вызвал на монитор похищенную базу.
Итак, первокурсники.
Для начала Банум выбросил из списка всех мужчин. Затем запустил поиск по
изображению, дав в качестве образца фотографию Петры, а сам отправился в душ. Двадцать
минут, которые потребовались компьютеру для обработки запроса, Урзак провел под
жесткими струями неприятно пахнущей хлоркой воды, а затем, посвежевший, вернулся в
кресло и бегло просмотрел полученные результаты.
Банум исходил из предположения, что серьезную операцию по смене внешности
девчонке делать не станут, ограничатся небольшими косметическими измен
...Закладка в соц.сетях
