Жанр: Научная фантастика
Босиком в голове
..., хрупкие
кристаллогмиты, мифология простейших - всюду одно и то же, мир древний и никогда реально не
существовавший. Королларий о кораллах и кристаллах.
Фигмей - один из многих - с речью, что началась прославлением Боуриса, но тут же, воспарив,
он речь повел о сталелитейной промышленности некоего неназванного государства, далее речь шла о
Ван Гоге, женщине по имени Мария Брашендорф или Братцендорф, что после девятидневного
заключения родила, но на весах безумия сие не отразилось, ибо обитатели атлантического побережья
никогда не играли существенной роли в судьбах континента. Речь благополучно проистекла, и все
воссели рядом с Анджелин, хозяин дома, его рука на левой груди ее под платьем многомерным.
Банкет начался. Появилось первое блюдо - горячая вода с плавающими в ней листиками
непонятного растения (все прочие блюда, подававшиеся на этом банкете, также отличались
необыкновенной текучестью, что было в те времена явлением обычным). У Джи молчали все, здесь
говорили все. Все было живо, все кружило.
- И ведомый нам мир, - она ввернула, - себя уже утратил, еще пара месяцев, и он провалится в
тартарары. Кто может, должен сохранять до лучших времен то, что он смог донесть до этих, иначе
психоделические воды затопят все и вся, вы в вашем фильме должны другим сказать об этом, когда
минует это время, мы вновь отстроим прежний мир.
- Нет, нет, нет! Я вижу все иначе. Пункт Игрек - точка поворота, от которой мы и будем
совершать дальнейшее наше движение, никаких запретов, никаких комплексов, никакой техники и
политики. Все это там - за поворотом. Твой муж - спаситель, ведущий нас прочь от всех этих
дурацких стереотипов. Мы должны забыть все, иначе мы не сделаем и шага - верно? Так я себе это
представляю.
- Звучит, конечно же, красиво, но только ерунда все это, чушь. Как выжить в мире, где не сеют и
не пашут, но все хотят спокойной сытой жизни, будут миром править чума и голод, не разум - чума и
голод.
- Ох, милая, кому ты это говоришь - я только рад буду, когда весь этот техносброд отбросит
копыта, вся эта гнилая борзоазия, весь этот Запад, их будут хоронить в общих могилах - то-то
бульдозерам работы будет от Манчестера до Мекленбурга, то-то радости.
- Вы меня поражаете, Боурис. Кто же тогда будет смотреть ваш эбос?
Кактус рождественский нарезан тонкими ломтиками - тошнотворно суккулентное блюдо.
- Я сам их буду созерцать. Для эго эго плод приносит свой - не так ли? Лишь для самого себя,
для радости моей, для ублажения! После шестидесятых все "Я" мои ни на мгновение не прекращали
источать декомпозит распада. Мир выгнил изнутри - ты понимаешь?
Глоток кислого gueuze-lambic.* [Сорт крепкого бельгийского пива.]
- Последняя фаза его разложения, при которой мы присутствуем, омерзительна.
- Многие из прежних зол действительно исчезли, но худшее живет и поныне.
Не ест, не пьет. Глаза вниз.
- Мы стали самими собой - это главное! Именно об этом говорит твой муж-мессия.
Аутентичность - есть такое слово - тебе этого не понять.
Из-под полуприкрытых век гостевое шумливое пространство, ерзающие гости-автоматы, она
своей сетчаткой их накрыла.
- Это они-то аутентичны?
С презрением.
Зубами заскрипел и зад свой к ней приблизил грузный.
- Ты зря считаешь себя иной, не тебе судить о них, ты такая же дура набитая, милая.
Слова сии прозвучали для нее откровением, онемев, пришли в движение травы. Колин говорил об
автосне автопилотах души враги в одном дневном переходе из себя мартовские марши. Его больной
кошмар куда здоровее сальной логики этого борова.
- Для чего вы меня сюда пригласили?
Сладковатый воннегут - царство клубней.
- Только не подумай, что ты привлекла меня своей грудью - у меня груди побольше твоих
будут! Я хочу поговорить с тобой о твоем супруге. Насколько мне известно, у вас не все так гладко, как
кажется вначале. Так по крайней мере мне доложили, вот я и решил тебя послушать.
- А если я не стану говорить об этом с вами?
Поднялись гости-автоматы и тут же исчезли в устьицах узорчатых стен, проемах, устроенных
специально для подобных приемов, кругом гиацинты.
- В запасе у меня есть мультиспособ - ты будешь говорить, родная, сомнений в этом быть не
может.
- Вы что - угрожаете мне?
Артишоковая терапия ее лицо напряжено он смотрит исподлобья злобно великий Боурис.
- Брось этот мототон и расскажи-ка мне о том убийстве, что совершил твой мотомуж на трассах
графств центральных.
Перед камерой ее внутренней унылые окрестности увертливые.
- Кто кого искушает, вы меня или я вас - скажите? И вообще - о какой-такой невидности
может идти речь в наше время? Я - это я и он - это он. Нам постоянно кто-то мешает, чья-то тень над
нами, десант, вы знаете знаете тень что я имею в виду о мафии речь о ней самой вы работаете на них
продатель грузный?
Желеобразная туша его внезапно окаменела и из губ тихой трубки:
- Не надо говорить об этом так громко иначе где-нибудь в заброшенной аллее ржавая машина без
крови-смазки не узнана никем одна в заброшенной аллее.
Все звуки-джунгли разом отхлынули, грачи над головой кружатся. Птицетени.
Она стояла вновь в запущенном саду чертополох и травы запах сладкий ночной фиалки и крик
матери Я тебя прибью если ты опять сюда раньше положенного времени явишься! Ни цвета ни плодов
на терносливе кривые сухие ветви бурые наросты и искорки росы и за ветвями не новое ли там
существо мелькнуло? Блохастая собака на шее красный галстук краса астрала рискоркиросы.
Уже и музыка гостинцем для гостей увлеченных гортанных извлечением звуков дуэт прощальный
Боуриса взгляд и вот он уже на той стороне со всею бандой маракеша орды базарные хиппи де
Гранапомаженный благоухающий все разом на нее на Анджелин.
- Куда-куда вы так? В театр теней?
- Идут! Идут! Они идут!
Ушли своды шкатулка захлопнулась ночи горящие взоры все на экран треск из динамиков свет 5 4
3 2 Один Раз Свет над серыми томами строки окон трасса и тут же матрасы спальни ужасная погода над
городом неумолчное:
- Чартерис! Чартерис приехал!
Взято в скобки жаркое горожан на едином дыхании:
- Учитель!
Детей над головой тела воздымая к главному гаражу страны порыв язычники акцидентальной
ориентации ежеминутно мутируя утрируя его заветы взвесь флагов и прочая и прочая и прочая.
Материал еще не редактировался. Временные и пространственные зияния, разрывы. Еще одна
сцена - одевают доспехи машин - серые, алые, изумрудные, небесно-голубые. Сейчас произойдет
колесование.
Манекены полны дурных предчувствий. Не мигая смотрят голубыми своими глазами прямо перед
собой во тьму, что никогда еще не наполнялась светом голов каверны восковая спелость лиц грядет
собиратель.
Взгляд сверху воронье кружит над хитросплетением дорог белое и черное два цвета черные
угрюмые кварталы Брюсселя. Множество линий линии силовые линии демаркационные линии
переменчивой геолатрии также линии сопротивления хронология отчет производится от некоей
неведомой нам точки в будущем от центрального узла. Туда к узлу устремлены все мотоманекены. Еще
несколько микросекунд - и время для них существовать перестанет, тенета разорвутся...
Со стороны Намюра первой в роскошном костюме госпожа Крэк приталенный пиджак цвета хаки
миндаль нежнейший блузки и габардиновая умопомрачительная юбка с накладными карманами,
широкополая шафрановая шляпка акрилан специально для автокатастроф и алые туфельки с острыми
носами. В доме ее всегда прохладно, нет всей этой волосатой публики, всех этих грязных
нонконформистов, поскольку она использует для этой цели новый Пластик цвета персика я ставлю туда
песочные часы если надо вкрутую то переворачиваю и ставлю еще раз вы не представляете как это
удобно при этом голова ваша вольна - Интервью взятое у госпожи Крэк незадолго до ее смерти.
- Да, да, - он мне кажется ребенком, знаете, бывают такие резвые дети. Лично я растеряла все
свои силы, и от этого мне настолько легко, что я...
Закатив глаза, откидывается на спинку кресла. Сюрреалистическое солнце на подушке уходит в
царство мерзкой тени.
Репортер лежит на капоте ее машины теперь микрофон ее супругу господин Серво Крэк одет с
иголочки за рулем бронза лысого черепа с кривой усмешкой:
- Вы правы, мы привыкли бывать в местах не слишком известных вам простолюдинам у элиты,
сами понимаете, свои тайны иначе одеться просто невозможно есть и еще одно важное условие
стерильность этих мест ну а на заднем сиденье это вовсе не мой сын там двое - куколка и человек,
который назвался Рансевилем. Моя супруга Истеректа Крэк питает к нему известную слабость что меня
нисколько не удивляет мы с ней друзья иных отношений у нас не было и быть не может, поскольку я
лишен того, что позволяет иметь их надеюсь я выразился достаточно понятно понимаете просто мне не
хочется обсуждать эту проблему мне кажется что лучше поговорить о моде.
Наплыв. Стремительное движение трасса оживление в зале. Сейчас всех их не станет лоб в лоб
супруги Крэк и их сыночек Крк камера на Рансевиля но тут к сожалению что-то ломается он кровь
пролил зазря ее не видно. Кульминация фильма. Раскручивающаяся пружина негибкие куклы влипая в
стены стремительно схлопывающихся салонов лица совершенно безмятежны последние наносекунды
их жизни взвесь карт перчаток печенюшек конфетных коробок параболы возмущенных вещей...
Все.
Камера снова и снова на жертвах. Крупный план - осколки и ошметки. Боурис плачет в голос.
Скорбь устрашившегося своими деяниями. Пора за стол.
Слезинки на его щеках. Наплыв. Слезинки. У них был гусь тогда она была совсем маленькой и
мама полный таз воды поставила на землю потому что ему было жарко и он все плавал и плавал нырял
то и дело и гоготал радостно а она сидела рядом вся мокрая и счастливая. Маленькая Анджела.
Ощипаны широкие крыла их будет есть археоптерикс. Крыла забили но не улететь не улететь бедная
птица мы тебя потом съели.
Она вернулась в запустенье их стоянки реклама "Стеллы Артуа" распад и запах гари, а посередь
она. Окна домов улицы лица ее закрыты ставнями а по тротуарам мыслигуаны жмутся к стенам. В
ментальном квартале от нее лужайка далекого лета помнит на ощупь райский сад где босоногой Ледой
она и лебедь где в иле и взрастали или лилий.
Ночь тяжелела на глазах вбирая дождь дым одного клубился так же как и прежде гитарная струна
и голос флейты боролись с одиночеством силы однако были равны и потому звучание не прерывалось
горела желтая лампа вокруг которой мотыльками жались люди ночною исполняясь силой. О Фил
щенята заскулили не спрашивай меня что было со мною на пустоши Кол. Лоск темных луж. Весталки
забавляют себя крестиками-ноликами под сенью каменных дерев гетеры в гетрах тени ночь и сети.
Кругом такой маразм осталось только залететь для полного счастья.
Все той же куклой непослушно ноги переставляя одна к другой и дальше к жестяному ложу
холодное одеяло Чартериса нет и нет уже давно. Она присела на краешек кушетки и кряхтя разулась.
Куда это он утопал? Бесплотный звук не дождь не лепет снега не вздох собаки лица ее коснулся и снова
давешние гонки трасса грот наполнился куклами с голубыми глазами. А может, то крадется несносный
Руби Даймонд?
В углу калачиком сопящим на разбитом кресле Марта.
- Шла бы ты спать!
- Мне жаба не дает!
- Что ты несешь! Ложись, говорю тебе!
- А как же жаба! Она все мое зерно повытаскает, а эти поганки, они такие скользкие, что...
- Да замолчишь ты когда-нибудь! Тебе все это привиделось!
Спи!
Уложила ее и прикрыв глаза тончайшим шелком век легла сама пустилась в путь босая Леда
летняя поляна и лебедь нежно-нежно струны...
Так день за днем. Чартерис собирал огромные толпы и говорил с ними до бесконечности, не зная
усталости, о сне забыв, паря на диковинных крылах своей фантазии. Голод в Бельгии, дурные вести из
Германии, два дня, три дня. Он сидел с банкою фасоли, которую принесли ему верный Кассий и друг
его Бадди Докр, рассеянно накалывая фасолинки на вилку и опуская их в рот, едва заметно улыбаясь,
одним ухом слушая учеников своих, силящихся вернуть ему то,. что даровал он им его учение.
Насытив себя, медленно поднялся и медленно пошел, обходя разговоров воронки своею сетью
рыбин-мыслей извлекая из них сплетая сеть иную. Глад и мор сегодня все поджары он преподжар как
потопает капитану разноречивость -направлений гнездо воронье их голов их невмонов. В прогулке сей
была и известная умышленность - весенние ветра могли раздуть пожар в их душах попаляя ту малость
которою они пока владели он желал им блага недвижных трое. суток или даже три недели своеобразный
цирк для аборигенов что приносили им вино одежду и порою хлеб.
Недвижно Чартерис стоял, а ветер разметал его власы.
Кассий нежно, едва ли не поет:
- Учитель, сей вечер наш нам боле не придется влачить то жалкое отныне огни Брюсселя светят
только нам фильм город на колени - и что это за город! Мы почву подготовили прекрасно здесь у вас
уже сотни последователей. Дальше можно не ехать, вам будут рады здесь всегда ваш достославный
Иерусалим навеки.
Порою не все говорил и он. Подумал про себя: "Я вижу. указатель поворот на Франкфурт и
потому как только рассветет мы оставим это место в конце концов мы не бельгийцы. Как Кассий туп -
неужели он не понимает, что остановка равносильна смерти? Не иначе он замыслил что-то. Он слеп
"бедняга"".
Ни Кассий, ни Анджелин не привыкли жить в присутствии истины, о Бадди и говорить нечего. Он
прикрыл глаза и увидел перед собою свирепых кроманьонцев, охотящихся на неповоротливых
неандертальцев - они загоняли их и тут же убивали, - но не ненависть и не природная жестокость
тому причиной, просто так уж устроен мир. Не открывая глаз, он произнес: "Допсиходелики должны
покинуть наши пещеры - долины принадлежат нам и никому боле.
- Пещеры? Да в нашем распоряжении целый город будет, Учитель! - заорал слепой Кассий. Он,
как и прежде, ничего не понял, но были здесь и те, кто видел: слово его быстро разнеслось повсюду
волнами мысли и под цитру запело. Слово.
Оставив учеников, он вернулся под колышащийся свод в свой полудом, где Анджелин спиной
сидела к свету.
- После фильма ты тронемся, об этом говорит все.
Молчит, не поднимает глаз.
- Открой себя всем ветрам на свете, и тогда тебя понесет в нужную сторону. Наш выбор состоит
только в этом, слышишь?
И тут же эхом рев мотора - один, другой, множество машин разом, гарь, синеватый дымок.
Машины оживают.
Не поднимает глаз молчит.
- Ты ведь просто убегаешь, Колин, - ты ведь просто не хочешь посмотреть в глаза истине, ты от
себя самого бежишь - скажешь не так? Это нельзя назвать правильным решением - ты делаешь все
это потому, что прекрасно знаешь: все что, я сказала тебе о Кассии и прочих, это правда, а тебе хотелось
бы, чтобы все было иначе!
- После этого фильма, после всей этой лести нам не остается ничего иного, как двинуться в путь
не раздумывая.
Порывшись в карманах, достал спички и полуприкурил полупотухшую сигару, на плечах старая
драная меховая куртка.
Она измученней, чем он, ему в лицо:
- Да это же он сделал, Кол! Он! А тебе я смотрю все равно. Тебе говорят о мафии а ты этого
словно и не слышишь. Из-за него Марта погибла, а ты ведешь себя так, словно этого не понимаешь! Ты
ведешь себя так, словно другие люди тебя не волнуют, есть они или нет их, тебе все равно! Тебе лишь
бы ехать!
Сквозь трещину в стене недвижно смотрит. Люди в трансе.
- Здесь ловить нам нечего, берем мой фильм и вперед! Откроем для себя все города на свете!
Почему ты не танцуешь, Анджелин?
- Фил, Роббинс, теперь еще и Марта - если и дальше так пойдет, скоро ты один останешься! А
может быть, на очереди ты, а, Кол?
- Сигара отказывалась гореть. Он швырнул ее в угол и направился к провалу древнего проема.
- Энджи, ты жуткая зануда, ты живешь вчерашним днем! Марта могла накачаться чем-то не тем,
случается и такая вещь, как передозировка, - в твоем возрасте такие вещи надо знать. И еще. Просто
так это никогда не бывает. Латентная смерть - так это называется, она отправилась туда, куда и хотела.
Это, конечно, же скверно, но что с этим можно поделать - судьба есть судьба. Мы старались сделать
все от нас зависящее, но это было уже не в наших силах - ты понимаешь?
Лежит недвижно, бездыханна, холодна, недвижно.
- Она мне совсем не безразлична, чтоб ты знал! Я ведь могла помочь ей тогда, когда она стала
нести всю эту чушь о холодных жабах и поганках, а я поступила так же, как и все остальные, я ее
отпустила, я ей позволила уйти, она у меня на глазах уходила! После этой гадости, этого фильма,
который сегодня покажут всем, я стала иначе относиться к смерти, я теперь чувствую ее, вижу! Ее
много здесь много!
Смежив брови.
- Не надо так горячиться. Уж лучше бы ты танцевала, Анджелин, всем было бы лучше. Я думаю,
тебе ехать вместе. с нами не следует, уж оставайся со своим Боурисом здесь, в Брюсселе, ему это будет
приятно.
Она ринулась к нему и, одною рукой обняв его за шею, стала гладить другою рукой его бороду,
волосы, уши.
- Нет, нет, - я в этом каменном мешке и минуты лишней не останусь! И еще - я должна быть
рядом с тобой! Ты нужен мне, Кол! Сжалься надо мной, не гони меня!
- Тебе ль понять Успенского, женщина!
- Я пойму все, что надо, я стану такою же, как ты, и все остальное - я буду танцевать!
Он отшатнулся, весь уже движение.
- Зачем ты мне? Моя харизма не связана с тобой!
- Ну зачем ты так, милый!
Сквозь мрак его души, пытаясь разглядеть его большое "Я", что тут же от нее.
- Мы должны быть сильными!
- Колин, ты не сможешь без меня! Тебе нужно, чтобы рядом с тобой был какой-нибудь обычный
нормальный человек - не хиппи, - понимаешь?
Глаза ее наполнились слезами. Птица.
- Я нужна тебе, Колин!
- Это в прошлом. Послушай!
И палец поднял. Голос Руби Даймонда. Руби чувствителен к вибрациям - ловит с потока.
Кто сильнее всех на свете?
Кто сильнее всех на свете?
Кто сильнее всех на свете?
- Это дети!
- Это дети???
Все правильно.
Еще один голос. "Они немы, они не мы там жили..." Рев моторов и цитры звуки, от которых
сводят зубы, пухлые девицы кружатся в танце.
- Мне нужно многое, - хмыкнул в ответ.
Есть они не просили, одевались они во что придется, но паутинки крепли день ото дня. Все, что
давалось им, меняли на драгоценный флюид, хранимый ими в канистрах и кастрюлях под сиденьями
своих автомобилей, запас, эквивалент расстояния доступного - кто оставался без золотистого сего
флюида, оставался позади, безнадежно отставал, вяз в пространстве убогих своих мыслей.
К вечеру рычащее стадо автомобилей двинулось к изъеденным временем стенам собора Sacre
Coeur и городскому центру, где на каждом шпице сидело по недвижной игуане. Первым на красной
"банши" ехал Учитель. Машину ему подарили его брюссельские ученики, на заднем же ее сиденье
сидела скорбно Анджелин. Вослед за "банши", гикая, неистовое племя.
Так сознание его перевалило из одного дня в другой, незначительные флуктуации в руках, опять
баранка, и это значит, что поток образов сливается в невыразимую реальность, теряющую себя
ежесекундно, чтобы тут же обресть себя в чем-то ином или, быть может, в том же, это неизвестно, ибо
все сливается, взаимопроникает. Так выглядят эти тенета, их слишком много, смыслом обладает лишь
их целокупность, все прочее фрагмент, что в силу своей произвольности неприложим к реальному
течению вещей. Приятный свежий бриз чужого внимания - странная компания около, инвалидки, негр
лежит прямо на земле, а над ним белый в странном костюме делает с черным что-то совсем уж
нехорошее, здесь же совершенно голый толстяк, череп выкрашен, пестрый, кричит зычное что-то,
ликует.
Одновременно голый толстяк плывет по озеру огня.
Одновременно голый толстяк занимается любовью с нагою лысою куклой размером с человека.
Одновременно мы видим, что кукла эта Анджелин, поводит плечами.
Одновременно замечаем трещину, идущую через все лицо, из которой сыпется что-то, похожее на
мел.
Однако. Он резко обернулся и посмотрел на Анджелин. Поймав испуганный его взгляд, она легко
рукой плеча его коснулась - мать и дитя.
- Длинной линии нашей краткий отрезок и только.
Улыбается.
Река сама в себе втекая перерождений индолопоклонники безбрежность бытия и я.
Вереница лиц за окнами - немо но явно - надежда и голод.
Она говорит:
- Радуются так, словно это не дождь, словно это ты все начал.
Кассий, он тут же гневно взглянув на нее, господину:
- О, бапу, они любят тебя, бапу! Пока колесо вращается, они будут с тобою!
Дети Брюсселя впалые щеки в стаю собравшись волков бегут за машиной - ликуют одни другие
глумятся мешают движению. Дерутся. Драка пожаром степным разом всюду в полумиле от Гран-Плас
пробка дальше ехать некуда безумные толпы. Водилы в слезах но никто не поможет им вся полиция
занята гоняет коров на немецкой границе.
В конце концов музыкантам из "Тонической кинематики" удалось выбраться из своих
автомобилей и взгромоздить на крышу одного из них свою инфразвуковую установку.
Низкие частоты заставили толпу содрогнуться и вздрогнув она отшатнулась раздалась в стороны
руки подняв умоляя выключить страшное это. Колонна благополучно добралась до Гран-Плас на ходу
распевая песни безумствуя предвосхищая.
В Гран-Плас огромный пластиковый экран - пластиковые кубы перед зданием ратуши. Напротив
возле Hotel de Ville* [Ратуши (фр.)] импровизированная трибуна платформа в центре которой восседает
бронзоволикий Боурис. Туда же поднялся и Учитель.
Так они встретились двое великих и Бапу понимал что зычно ликовавший могуч и живуч
необычайно великий травматург и ордопед. Народ возликовал с такою силой что им не оставалось
ничего иного как его подбодрить. Гурджиев и компания. Мессия.
Студеный ветер откуда-то сверху, лепестки закружили. Гигантское полотнище полога напиталось
водой колышется тяжело растяжки на сталагмитах шпилей. В лучах рассветного солнца сверкание вод
небесных многотонное скопище дождинок. Грузно колышется и вдруг от края сверкающим водопадом
неподалеку от "Тонической Кинематики" галактики ламп погасают. Несколько факелов и фонарик пока
не вспыхивает костер сияющий конус пахнущий машинным маслом.
Морок Европы.
И снова драка поют с обеих сторон одна из машин уже на боку трибуна на колесах ораторов
хищные роторы.
Цветные слайды все взгляды на экран повсюду огоньки риферов нервозность спадает распадается
оттенки краски дельфтская голубизна мертвенная серость муаровый янтарь персидская бирюза синева
глаз зелень авокадо желтизна желчи краснота крайней плоти топаз ослиной мочи арктическое сверкание
чернота Китая пекинская лаванда зелень гангрены оливы синева синяков бледность пейота сероватый
налет цивилизации.
Безумное скопище полчищ. Брюссельские хляби.
Последние надрывные аккорды. Блекнущие краски. И это уже утро. Низменные пространства
изнемогших павших живым ковром все прочие - певцы танцоры дружелюбцы жмутся к темным
закоулкам отчаяние тщится свое сокрыть ползут кто куда.
Тогда только Боурис тяжело сверзился с платформы в мирный расплав акватории и сказал ему
Учитель слово:
- Ты - художник в лабиринты скитаний наших добро пожаловать! Во многомерности найдется
место всем! Как этот фильм чудесен как верно передан дух все так - моя жизнь мои мысли
невыразимость мироощущения спонтанцев!
И повернул к нему Боурис лысую свою голову и затряс рассветными щеками:
- Вы глупые godverdomme болваны-наркоманы вам кроме вашего собственного безумного мирка
ничего не нужно вам наплевать на то что происходит вокруг вас! Ты говоришь что ты потрясен моим
шедевром? Ха! Этот идиот эта скотина де Гран должен был привезти сюда коробки с фильмом но он
скот совершенно забыл об этом! Мой шедевр мой "Пункт Игрек" так и остался там на студии! Его
никто не видел потому что его здесь не показывали!
- Ну что ты! Его все видели! На этом самом экране все и происходило!
Боурис застонал.
- Бог его знает, что вы там видели - это могло быть чем угодно, но только это был не мой
фильм! Все! Я себя заморю, я себя запорю, замурую, но я больше не буду снимать! О антисмерть!
Анджелин ехидно захихикала.
Чартерис схватил Боуриса за шиворот и показал на площадь омытую утренним серым светом на
объятые пламенем янтарным покосившиеся башенки.
- Ты в трансмутацию не веришь в чудесное преображение! Твоя допотопная лира наконец-таки
исполнилась огня! Все то что ты хотел овеществить осуществилось! Отныне ты мой запасной
воспламенитель, Боурис, мой черный вихрь сметающий старье кружащий смерчем нас уносящий ввысь
искусствоиспытатель!
Он засмеялся и запрыгал надеясь так взболтать осадок ночи.
Боурис размыв слезами мир захныкал:
- Ты глупопотам - твои несчастные приверженцы подожгли наш город! Всему конец! Мой
бледный мой любимый город - он весь в огне! Bruxelles! Bruxelles!
Яд сочился через поры асфальта он жег его изнутри и Боурис вдруг увидел себя в огненном море
он занимался любовью с лысою куклой Ангиной из трещины в лице ее ссыпались мысли. Он был куда
забоуристее себя но был самим собой самим собою.
Он метнулся вовнутрь в каменное чрево ощерившееся черными клыками мраморных львов и тут
же оказался в маленькой комнатке возле писсуара казуар понесся назад и приметив фигуру человечью
за плечо схватил ее и простонал:
- Я страшно волен - страшно неизлечимо волен! Скорей всего сейчас он говорит с самим
собою. Хотя кто
знает? Вполне возможно его здесь нет и никогда не было.
Чартерис здесь ни при чем. Всему причиной подлое кувейство Запад рухнул ему уже не встать не
сбыться так и сгорит в огне собственных страстей.
Теперь он стоял на самом краю бассейна разглядывая гиацинты.
- Кассий что же ты за болван! Кто этот пироманихейский балаган сюда притащил? - Ты! Ты
думал разбогатеть на этом, скотина! Прометей! Тебе это так не пройдет - я тебя этими вот руками
придушу!
Он грузным своим телом повел но черный Кассий под ноги бросившись Боурису столкнул его в
бассейн эпикурейца. Они боролись на дне его к восторгу пираний и карпов и Кассий черный таки
умудрился улизнуть. В руке держал он тонк
...Закладка в соц.сетях
