Жанр: Научная фантастика
Босиком в голове
...вы все, так сказать, пешеходы. Взять хотя
бы вас. Неужели на своих ментальных трассах вы ни о чем не мечтали, неужели все ваши желания
всегда исполнялись? Конинкриик слегка порозовел. Все радости и все печали его теперь были связаны
только с нею - с ее голубыми глазами, с ее тонкими запястьями... Маастрихт. Девушка моей мечты.
- Все бывает, сэр. Такое порой в голову приходит, что даже как-то не по себе становится. Я
отвезу вас к себе домой. В том, что она дома, я нисколько не сомневаюсь.
Девица по имени Анджелин поехала вместе с ними. Выходит, он не только внутренней жизнью
живет. Странное дело - и как это он может чувствовать то, что происходит в ней? Может быть, он и на
самом деле мессия? Тогда зачем он всюду говорит, что он мессия только наполовину? Что все это
должно означать? Впрочем, здесь тебе не какая-нибудь страна Левант - здесь Европа. Цивилизация,
культура и все такое прочее. До дома отсюда не больше километра - и моргнуть не успеешь, как там
окажемся.
Он затряс головой, пытаясь сообразить, где он находится и что с ним происходит. Узкая дверь
склепа. Знаком показал им, что вначале он пойдет туда один. Сам.
- Делайте, как знаете. Но я должен предупредить вас - она вряд ли обратит на вас внимание.
Нервно задвигал плечами и взглянул в глаза Анджелин.
- Она сильно подурнела. Очень худая стала и вообще... Тут даже непонятно, как к ней
подступиться, - ее так просто не расшевелишь.
Кто, кто из нас не терпел подобных потерь в этой недвижности? Кто из нас был там, где был, и кто
из нас был там, где не был? Был ли кто из нас? Был?
Отец сказал что ей нужен новый велосипед побольше мы его
Купим на твой день рожденья в конце мая раньше
Он тебе все равно не понадобится; но к этому времени у них
Стало совсем плохо с деньгами
И он подарил ей коробку цветных мелков -
Лучших из всех что были в продаже швейцарских -
Но она даже не прикоснулась к ним
Она мечтала о прогулках по дорогам Арденна
И именно с этой поры отец как-то охладел
К ней и перестал выказывать свою любовь. Порою же
Ей казалось
Что он просто играет с нею и за строгостью совсем другое
В одной из тихих комнат робко улыбнется и скажет
Марта, деточка, что же ты так на папу своего обиделась?
Она развешивала зеркала по всему дому
Так чтобы из любой комнаты можно было увидеть лестницу
Тонированные панели
Дымчатых зеркал
Меланхолия
Лестницы низких
Ступеней.
И каждый божий день ей приходилось двигаться
Убирать в комнатах но по-прежнему милее ей были
Лежбище ее и тени в зеркалах
Она ждала каждое утро
Каждый день все дни напролет.
В ее комнаты запрещено было входить
Посторонним: никому не дозволялось
Появляться в них их безмолвие дышало святостью
Да-да - именно так - святостью
Что-то вроде церкви святого Варнавы
В которую ее водили по воскресеньям
Родители - каждое воскресенье чинно
Одев праздничное платье;
И все же таинственная эта тишина была другой
В каждой комнате она была своя по-своему они молчали
Одна хрупко
Другая глупо
Третья была вся в прожилках безысходности
Четвертая походила на поперечный срез телячьей ноги
Упругая мышца молодость разбитая вдребезги кость
Пятая комната была стеклянной - в ней молчало стекло;
Эти молчальники-пустынники были куда милее и ближе ей
Естеству ее чем первые цветы апреля.
Молчание смолкло разом отлившись в одну из форм
Тишины. Она подняла глаза и узнала его не могла
Не узнать в тени ее отец.
Она в тени отца зовет - Марта!
- Папа я
Здесь! - ты зря беспокоишься! - Папа
Наконец-то ты пришел! Она не могла понять но
Сердце билось все чаще все громче я виновата
(Во всем и потому упруги губы мои как тогда ты помнишь меня
Тогда он пытался потоком облечься ее
Шел навстречу от зеркала к зеркалу
Нежной походкой и осторожно видел словно
Видел шипы разбросанные ею повсюду
Видел навстречу ему вся
Рванулась забыв открыть глаза рот
И он. Полу-живой полу-мертвый полу-внятный
Все дышит травмой тычется взглядом в голые стены
Развешенные повсюду идолы пустоты
Умное удвоение жизни на донце стакана
Дураплекс. Его стакан -
- Живи разом в обоих мирах, Марта, идем со мною! - Папа
Благослови меня как прежде - Благословляю!
Но иначе чем тогда попробуй понять
Попробуй
Жить - слышишь? Вот воля моя -
Ты не должна жить с теми кто заставляет тебя
Жить
Последовательно - от места к месту: время должно
раздробиться
Так чтобы разом распались все гордиевы узлы. Ты должна быть
Разом ребенком ничего не смыслящим в этой жизни как и все мы
И всезнающим рассудительным взрослым ибо
Образы эти взаимозависимы их наложенье
Выражается в полублагости -
Ты полу-вняла или полу-нет?
- Но как же Яан, папа?
- Какое-то время тебе придется жить со мной и Анджелин
И да будет супруг твой свободен ибо сетями твоими
Изранен Пусть отдохнет. Ты должна научиться
Жизни там
Где стены внутри не снаружи
тогда
Однажды весною ты сможешь вернуться сюда и услышать
Журчание вод в клозете земном. - Папа, я тебя поняла
Прямо в лицо ему смотрит но только это совсем не папа
и все же
Открытие это скорее приятно -
Папина треснула маска лежит на ковре
Как прежде тянутся губы к нему - Яан и я
Мы встретимся снова, Отец? После того как я
Так жестоко
Долгие годы? Расстаться пора? - Для
Этого встретьтесь... Пока же идем
Нарциссы уже зацвели их осталось один или два скоро
Ночные фиалки в тайном твоем распустятся саду
Марта. Глаза в
Глаза. Вниз по лестнице пыльной
Отныне и во веки пусть работают
Телевизоры
Пусть
Отныне. Разверзающиеся трещины машины вваливаются в комнаты утробно рычат отовсюду
струится песок множась в экранах системы шепот песчинок из всех пяти комнат. Вот оно. Запах ночных
фиалок. Марта.
Крестоносцы перестроились и продолжили свое движение на юг. Яан Конинкриик, однако, избрал
совсем иное направление - его автомобиль несся на восток. Он распевал песнь, слова которой прежде
не были ведомы ему. Нега тончайших запястий, буксиров глухие гудки там, где Мёз становится
Маасом.
АВТО-АНЦЕСТРАЛЬНЫЙ ИЗЛОМ
Брюссель не стал для Чартериса тихой гаванью, ибо был чрезмерно крут, обрывист, заковырист.
Он напрягал глаза, но образы от этого не становились яснее, скорее, они меркли, издыхали, оставляя
после себя кто вздох, кто слово... Здесь было неинтересно. Автоколонна крестоносцев остановилась на
залитой бетоном полянке и взялась за здешнюю геометрию, что была безнадежно скучна и дурна.
Кто бы мог подумать, что на этом выцветшем клочке? земли, со всех сторон окруженном
дольменами из стекла и стали, его силы возрастут стократ, ибо образ его, переотразившись множеством
сознаний, вновь вернется к себе, но теперь уже обогащенный их участием, их восторгом. Где-то
поскуливали щенята, подземные колокола сзывали народ вполголоса, и шевелились струны
расстроенных душ. Увы, он был занят вещами достаточно тривиальными, он пытался выбраться из
канавы, вырытой двумя этими женщинами, из двух сетей, что сплел он воедино. Он Ничего не видел.
Лишь потом.
"Чартерис!" - пели они, и резонансы относило ветрами злыми марта к ним же загадочные
созвучия и смех, что не звучал здесь год.
Несколько машин-крестовозцев сгорело, то был день аутодафе - задумчивые древники стали
поить своих железных коней золотистым соком, забыв совершенно о том, что сок тот горюч.
Воспламеняясь, источали вонь они, пророчески пылали, жар будущих пожарищ шипящих, обилие
жертв. Обуглившиеся скаты. Запах горелой резины на весь Брюссель.
Ты кашляешь, но это неважно, все замело снегом твою душу. Белый, но это не свет - снег.
Лохматые скитальцы, то племя новое вослед за великим Мастером Чартерисом, что умер, но уже через
три минуты был уже с нами. Смерть многомерника на аальтерском участке дороги смерти. Совместное
мифотворчество - вот тот навоз, которым прорастает любой народ. Народ цветов особенно. Стихи
остались где-то в прошлом, теперь мы ждем рассвета. Стайка девиц принялась развешивать свое
нижнее белье меж керуаками, другие тем временем развлекали молодых людей. Автоэротика.
Продавленные сиденья грузовиков. Добрая тысяча древников на бетонной площадке, почти все
британцы, вдохновенное слово над городом, решившим предаться отдохновению. Вдох.
Часы жизни маятником кверху тикают, отмеряя время легенд: трезвым головам и расчетливым
душам - они не столь точны, как ваши хронометры, но прислушайтесь к волшебному их звучанию!
Потикивают из своих углов метрогномы, все звоны сникли - пьяны и те часы на башне уже не бьют.
Им уже никого не ударить - поздно!
Что удерживало сознание на должном уровне, так это брюссельская хмарь. Кувейтские пилоты
(все они были миллионерами) отбомбились здесь так, что в ту же минуту отъехали, вернее, отлетели и
сами. Психоделические осадки в виде дождя и горького снега. Жизнь тут же отыграла куда-то поближе
к неолиту, исполнившись однообразного сияния, заставившего содрогнуться даже твердыню
гиппоглоссального. Радужный флер иллюзий сокрыл от взоров аборигенов серость их жизни.
Мистические огни парили над крышами домов, северное сияние поражало своими изысканностью и
яркостью. Глушение сигналов станций новых тел, о чем прежде никто не задумывался, или
экзотические крылатые интенции как реальность нашего сознания. Где, как не здесь, могла возникнуть
мысль о том, что в мир пришел спаситель, зовущийся именем Чартерис.
Многие приходили, немногие задерживались; многие слушали, немногие слышали. Недостаток
хлеба с лихвой покрывался избытком болезней: чума бродила по закоулкам разума, холера
свирепствовала в столице, но люди, исполнившиеся благодати, уже изгнали из храмов своих этих
гнусных идолов - микробов и бактерий, покончив тем самым с уродливыми обрядами вакцинации,
введенными чуть ли не при самом Пастере. В те судьбоносные циркадные дни ничего не стоило найти
на своей тарелке букет алых роз или совершить прогулку по собственным трубчатым костям. В полях
Фландрии маки вырастали высотою с себя, и это было почти невероятно, ибо на полях этих денно и
нощно паслись стада людей. По грудь в небе, по уши в дерьме.
Впереди, как всегда, была "Эскалация". Среди рыдающих машин они творили музыку - Билл,
черный Фил, Руби Даймонд со своими пассиями и Федерстон-Хо; здесь же были Арми и технари,
следившие за тем, чтобы не иссякала сила динамиков. В этот день они сменили не только звучание или,
как говаривал старый лось Банджо, саунд, но и свое-название. Теперь они назывались "Тоническая
кинематика". Основой нового саунда был инфразвук, извлекавшийся Гретой и Фло из чудовищной
установки, доставшейся группе в наследство от Банджо. Теперь музычниками были и они, пусть их
никто не слышал, не мог услышать при всем; желании.
Через зеркальные очки смотрели на мир с односторонним движением, пытаясь понять, что же с
ним не так. Новая" вещь. "Голодные головы". Исполняется впервые, потому не взыщите особенно.
Всякое, сами понимаете, бывает.
Откуда-то с Золотого Берега цимбалы чудесный сад как Бог играю я на скрипке! - Ты недоступен
нам и на кларнете!
В своей палаточной пещере Чартерис и две женщины прислушиваются к шуму, пытаясь понять,
что происходит вокруг, далекие заунывные флейты, непроясненность отношения я-не-я.
Подземные моря, мои жемчуга, там, Ich glaube* [Я надеюсь (нем.)] произойдет чудесное
рождение, что изменит трагикторию, по которой ныне движется мир. Дождь долгожданный, кустики
кораллов вот-вот зазеленеют, пьянящие весны призывы, где только что белело тело снега. Фигур
дрожащих уходящих малых змеятся тени в ее глазах свеча ее очей уста шкатулка щек шелка пионы
черные дрозды и - бедра. Дебаркадер. Телодрама.
Палаты Марты запертая дверь тук-тук вот мой причал не напорись на риф. Буйство пенистых вод
- так жизнь свою закончил славный Дрейк.
- Сделай милость! Я работаю над документом, в котором речь идет не больше и не меньше как о
судьбе человечества, ты же терзаешь меня совершенно дурацкими расспросами! Какая разница - спал
я с Мартой прошлой ночью или нет? Покинь меня! Ты лишаешь меня моих альтернатив!
Над ними волновался полотняный полог, когда-то на этом самом месте стоял монастырь, ставший
впоследствии богадельней. Разрушили его строители дорог, метившие своими бетонными стрелами в
сердце города.
- Ты энтропийца! Что ты сделал с теловеком?
Анджелин умыта и бела, как сахар, но не сладка, разъята размышлением на то, что должно
желательно, неизбежно, немыслимо.
- Как ты глуп! Да мне плевать, что ты с ней делаешь, и на тебя мне наплевать, потому что ты мне
никто, ты убийца моего супруга и только! Я всегда знала, что ты никакой не святой, а самый
обыкновенный бабник, - скажешь, я ошибаюсь?
- Какой вздор ты несешь - какую анти-жизнь! Отныне и вовек мы полигамны и полихромны!
- Как ты любишь красивые слова! Лучше бы приберег их для толпы - меня ты ими не купишь!
Чтобы я тебя рядом с Мартой больше не видела!
- Ангел мой, почему тебя это так заботит? Уймись! Ты меня уже уморила.
- Ты еще не видел моего Азова! Тоже мне мессия, ты шаманщик жалкий, вот кто ты! Усербный
далматинец, сидел бы лучше в своих адриантиках каспийских!
- Послушай, радость моя, ты ничего не смыслишь в бал-тике и потому - молчи!
Пыхтя, как паровик, она металась по палате пыльной. Как он посмел. Она забыла бы все и
простила бы его, но он, похоже, не собирался возвращаться к ней, мерзавец, он моего супруга толкнул
под этот страшный грузовик, и эта подлая серая девица Марта разлеглась на его кушетке, как кукушка,
но не поет, хватает ума помалкивать... Таинственная сеть, а в ней три рыбы-попугая, тенета тщеты и
надсады, цепь лет.
- Послушай, детка, все равно ты лучше: ты - рыба-ангел, мы же - рыбы-попугаи.
Из-за темных ветвей ее кос белеет снедаемое чувств ветрами лицо.
- Так выбирай - она или я!
Он схватил ее за ворот блузки и с силой потянул на себя, так что пуговицы посыпались во все
стороны, словно выбитые зубы. Он захохотал и, сбросив с себя покровы гнева, повлек ее к себе - она
же и не думала сопротивляться. Туда, где возлежала Марта.
Они неспешно одевались. Марта:
- Прости меня, отец. Туда, где стынет кровь, я не вернусь. Я не хочу этого.
Пока он слишком слаб. Молчит. Кругом разбросаны страницы его мамонтументального труда,
названного им "Человековыводитель" и посвященного одной теме - спасению человечества путем
изменения сознания составляющих его особей.
Анджелин задумчиво:
- Подумать только, ты такой умный, весь мир куда-то там вывести хочешь, а вот надо же, не
чужд мирских утех, так сказать, даже страшно от всего этого становится. А ну-ка скажи нам - что ты
своим метавидением метавидишь?
И тут же все исчезло ее глазами жизнь его как странен он и нужен ли ему тот мир которому он так
нужен как он говорит как на самом деле никто не знает, но истина есть истина и ничего тут не
поделаешь просто он видит, а они нет. Он потряс головой и пробормотал:
- Я средоточие огня сгорающих глупцов я светоч ваш нового вестник мира что превосходит ваше
понимание.
Так уж случилось, что под тем же самым тентом сидел темнокожий человек по имени Кассий.
Личный агент Чартериса, представитель цветного населения центральных провинций Британии, что
какое-то время подвизался в лавке, торговавшей мануфактурой стегаными прикрывалами, и так далее,
но был изгнан, чтобы осчастливить других Чартерисом, донести его идеи и вообще содействовать.
Привстав, приматам Кассий возгласил:
- Да здравствует большое "Я"! Слава Чартерису! Мы все сгореть готовы, лишь бы узреть твое
сияние! Рыбарь ты мы же сеть гигантская возможностей, и ты снимаешь сразу все во всех значениях и
смыслах.
Он подполз к пьедесталу Чартериса, поближе к идолу, но тот бесстрастно:
- Пойди и скажи им о том, что колонна пойдет по главной трассе на Франкфурт. Я вижу этот
знак, он горит, холодное пламя будущего.
- Ясное дело, меню, как говорится, мы составляем сами, но только сначала вам неплохо бы
выступить перед жителями Брюсселя, нигде нас так не принимали, здесь все знают о вашем
воскресении, о вашем аальтер эго.
Сухой пот деланного усердия.
- Кассий, поверь - здесь нам ловить нечего. Вне движения нет роста Брюсселя, образы меня
изнуряют, голова вконец оголодала, и это значит, мы не мешкая должны из пустоты брюссельской себя
изъять.
Холодные слова. Язык скользит.
Марта и Анджелин покачиваются, словно обезьянки..
На берегах растут могучие деревья. Повсюду рыщет новое зверье. Ни одного прямого угла.
- Так, значит, быть тому - здесь правите бал вы. Вы шкипер корабля Успенского, все прочие -
ваша команда.
Рожок Кассия.
Черный Кассий на холерных кортах столицы иглы, ему по вкусу музыка задворков, отовсюду
запах травки. Он пробирался через развалины брюссельского сознания, пытаясь добраться до его
центра.
Волны реальности ближе дальше с перехлестом иссушая изнутри. Волны реальности. Ни одного
прямого угла. Ему казалось, что он понимает, где он находится, однако время от времени улицы
странным образом преображались, и тогда он чувствовал себя потерянным - вместо того чтобы идти
по проспектам центра, он бродил по кривым закоулкам, пытаясь понять, куда же он идет и зачем. И так
далее. На ум пришла строка из Успенского: "Люди могут мучить себя и других до бесконечности, муки
эти, однако, не приводят их к пробуждению". И тут же голос Чартериса: "Вот видишь, Кассий, как все
сложно, а я вот взял и пробудил тебя, и теперь ты живешь разом десятком жизней. А что дальше будет
- я тебе этого даже передать не могу!"
Люди привыкли себя мучить. Надо бы песню об этом написать для "Тонической Кинематики" или
для "Генотипов", или для "Горького Снега". Странное дело - их песни почему-то больше всего
нравятся тем, кто каждый день просиживает штаны на службе.
В центре города народ поигрывал тихонько на собственных позвоночниках, а в суповых тарелках
лежали букеты алых роз и не было в них супа. Смещенная Европа не возделывала полей, не
производила консервов. В больницах сестры с продромальными взглядами грезили о далеких островах,
врачи, задумчиво улыбаясь, то вскрывали, то зашивали тела пациентов и думали при этом о вещах
весьма и весьма возвышенных. Справедливости ради следовало бы отметить то, что пекари продолжали
печь, но пекли они, с другой стороны, совсем не хлеб, и потому исключать их из числа прочих людей
было бы неправильно. Транспорт работал так же, как промышленность, промышленность - так же, как
транспорт. Короче - работа не прерывалась ни на сутки. Парламент принимал закон за законом,
пытаясь держать ситуацию в стране под контролем. Из числа принятых им за последний месяц законов
выделялись следующие: закон, запрещающий поедание земли и ношение шапок-невидимок после
захода солнца; закон, обязывающий всех бельгийских собак петь по-птичьи или же молчать подобно
рыбам; закон, запрещающий чуму, использование красного цвета в светофорах и ввоз в страну ПХАоружия
кувейтского производства. На очереди стояло обсуждение законопроекта об удлинении
светового дня зимой и об увеличении ежегодного отпуска парламентариев до полугода.
Кассий был не так прост, как могло показаться. У него были свои тайны. Тайные контакты.
Выпивка в баре, стакан держишь, как учили, - немного от себя, определенная поза, означенное место,
ритуал дежурных фраз, - и вот он уже сидит за одним столом с семеркою мужчин. Все курят, и только
через час:
- Для нашего дела это даже хорошо хорошо что он здесь пусть придет. Ты должен разыскать
кинорежиссера Николаса Боуриса. Передай ему все что ты здесь услышал.
Кассий получил потребные гарантии уверения, деньги и отправился на поиски великого
непревзойденного Боуриса.
Так в полу-дроме до рассвета спонтанная активность. Он изнемог на стуле, сидя, мультисозерцал,
Марта на лежанке, Анджелин носится из угла в угол рассветною тропой. Эхо ночного кошмара.
- Послушай, Колин, ты теперь связал свою жизнь с эскалацией и думаешь, что я и все остальные
забыли о том, что ты сделал с моим супругом, теперь еще и эта история, все эти смерти, у всех мозги
теперь набекрень, а виноват опять-таки ты.
- Ты был кактус рождественский цветом своим он слепил и тогда грузовик как весна ты никогда
не поймешь этого детка. Не надо там быть. Во всем виновата та скорость с которой...
- Скорость здесь ни при чем ты его убил мужа моего ты и теперь ты пользуешься моим телом как
своим скотина наверное теперь и у меня мозги не в порядке если я не кричу значит у меня нечем
кричать значит я конченый человек.
И сказала вдруг Марта:
- Ангел мой, мы с тобой теперь вроде как сестры.
И все началось сначала.
Анджелин, слегка пошатываясь, вышла наружу. Часть соплеменников заметила ее, часть
заметивших ее заметила и то, что лицо ее помято, а глаза печальны, но это никого не взволновало. В те
времена люди были слишком заняты собой для того, чтобы обращать внимание на других. Время это
было по-своему замечательным - ушедшие в себя люди были напрочь лишены агрессии, поскольку
последняя могла возникнуть лишь вследствие усвоения схемы, в которой существовали бы как "Я" так
и "не-Я", что было невозможно. Анджелин. Она была в надире и сейчас послала бы подальше и
Чартериса, и Руби Даймонда, вздумай они домогаться ее (ах, Руби Даймонд - он то и дело играл для
нее инфразвуковой блюз, от которого все внутри у нее начинало мягко пульсировать). Даже для нее,
казалось бы, привычной ко всему, происходящее было чем-то из ряда вон выходящим. Можно было
подумать, что дожди войны, не прекращая, лили в этом самом месте с самого ее, войны, начала - ее
качало от избытка мыслей, заигрывавших с ней. Спектр мысли то и дело становился зримым, сверкая
всеми мыслимыми цветами и оттенками. Она старательно обходила ползавшие по улицам облачка
тумана, из которых щерились ущербные знакомые рожи. Какая гадость. Теперь уже кустики, красавцывязы,
расцвеченные церебральною зарей, а по стволам ползает молодь земнородных - жабы с
измятыми обвислыми крыльями, свинцовые птицы и эти новые твари, у которых даже и названия нет, и
крадутся-то они всегда так осторожно, что их замечаешь слишком поздно, для того чтобы разглядеть
по-настоящему.
Нечто подобное, но совсем в ином роде испытывал и Николас Боурис. Ему казалось, что он
слышит звуки заиндевевших в высоте небесной труб. В нем тоже жило больше чем он вмещал мог
вместить сейчас же вниманием его владел некто Кассий крестовый мотопоход а здесь в бассейне вода
на удивление приятна и прохладна. Дородное тело без единой волосинки. Его цветок гиацинт кругом
растения зловонный теплый воздух - царство клубневых. И хватит на этом Кассий отстранив от себя
новую нимфу по-нептуньи на дно, в зубах трубка. Лежит на дне бассейна словно в трансе, ласкаемый
водорослями, нежно поглаживающими его рыхлую плоть, глядя на глупого карпа, тыкающегося ему в
живот, на мясистые листья растений.
Грустный вуалехвост с тоской смотрел ему в глаза. Боурис поспешил вернуться на поверхность, в
мир людей, - теперь уже венчанный гиацинтами.
- Твое предложение не вызывает у меня особых возражений. Условие то же, что и всегда, - я
сделаю все так, как захочется мне, а не кому-то там еще. Из этого можно конфетку сделать! "Чартерис
- Урок Вождения" или еще что-нибудь в том же роде. Можно и по-другому. Скажем так - "Пункт
Игрек". Как тебе такое название - а? Первый в истории фильм о постпсиходелическом человечестве.
Кульминация - трагедия на трассе. В аварии гибнет и главный герой, но не проходит и минуты, как он
вновь появляется перед зрителем! Вот тебе телефон - свяжись с моим ассистентом и скажи ему, что он
должен срочно подыскать человека на роль Чартериса. Кстати, пусть поразмыслит о том, как мы будем
решать сцену аварии. Я говорю о ее участниках.
Он белым кашалотом взмыл в воздух, и тут же заиграл оркестр. Глаза его горели - под мафии
крылом снимать кино, возглавить съемочную группу смерти - что может быть заманчивее? Самым
известным из его фильмов была лента под названием "Праздный труп", в которой модно одетый белый
неспешно убивал негра на вертолетной площадке. Роль негра исполнял человек с улицы, согласившийся
пожертвовать своею жизнью ради искусства. Теперь же ему предстояло сотворить нечто куда более
масштабное - исследование проблем смерти продолжалось, и главным изыскателем был он,
непревзойденный Николас Боурис.
Не мешкая ни минуты, Боурис принялся отдавать распоряжения. Красавица-нимфа помогала ему.
Машина пришла в движение.
Съемки фильма должны были начаться как можно раньше, это позволило бы снять все потребные
реалии не сходя с места. В архивах можно будет порыться и потом. Достаточно снять что-нибудь
сейчас, затем прогнать сцену аварии и только. Все остальное уже готово. Тут и "Праздный труп"
пригодится, особенно та сцена, где Оптимист пытается обрести свое место в пространстве. Оптимист
шагает по широкой белой полосе, руки в стороны. Камера сверху - видны только его голова, руки и
сама белая полоса. Камера начинает двигаться по сложной траектории - его плечо в самом углу,
полоса же вдруг взмывает ввысь, зависая над ним. Новый план - огромный глаз - Оптимист идет по
краю века. Камера уходит еще дальше. Огромный глаз коня, вырезанного из гигантской скалы, вросшей
в гору. Теперь в кадре вся эта гора - Оптимист, естественно, уже не виден. Движение камеры
продолжается, и мы видим, что этот каббалистический конь выгравирован на стальной блестящей
пластинке, что, однако, нисколько не сковывает его в движениях. Что это - никому не ведомо. Снова
человек в белом костюме. Он садится на коня верхом, при этом плоть его мгновенно усыхает. Скелет в
белом костюме на каменном коне едет по склону горы, время от времени покрывающемуся рябью
неясного происхождения. И все это только гравюра. Фурор офорта.
Архивная хроника. Процессы разложения, как правило, предваряют само умирание, могут
служить его предвестием. Подземный атомный взрыв сотрясает пустынные земли, гигантский волдырь
разрастается, волна идет прямо на камеру. Другие кадры. Пустынные улицы, занесенные грязью, нигде
ни души. Высоко над домами парит воздушный змей, откуда-то слыши
...Закладка в соц.сетях
