Жанр: Научная фантастика
Босиком в голове
...тся музыка - что-то очень
старомодное. Солнце в зените. Медленно открываются ставни, распахивается окно, и на дорогу
плюхается игуана. Разверстая пасть с мелкими зубами-иголками.
Наплыв. Эпизод с Гурджиевым из цветного украинского мюзикла - в основу сценария положена
биография Успенского. Название фильма: "Уровни и подуровни".
А. - беспокойный московский журналист, пишет буквально обо всем, бывает всюду. Человек
дела, вызывающий у людей неизменную симпатию, - его мнением дорожат, его помощи ищут. Старый
облезлый Успенский умудряется как-то связаться с А. - загадочно улыбаясь, приглашает его на
встречу с великим философом Гурджиевым. А. явно заинтригован, отвечает У., что непременно
воспользуется его любезным приглашением. Джи полулежит, опершись головой на спинку кровати,
пришедшей сюда из иных времен; сразу же бросаются в глаза его пышные тронутые сединой усы.
Сидит нога на ногу, обут в мягкие кожаные туфли без задника. В его комнате невозможно лгать -
можно говорить любую чушь, все, что угодно, но только не лгать - это понимаешь сразу, достаточно
взглянуть на старый шкаф, стол, покрытый клетчатой скатертью, пустую чашку, стоящую на широком
подоконнике.
Окно двустворчатое, шпингалет посередине. Обе створки открыты наружу. Некрашеные много лет
ставни, выцветшие и рассохшиеся, но ничуть не потерявшие крепости, нежатся в лучах утреннего
солнца. Они чем-то похожи на Джи.
Джи устраивает то, что в наши голодные дни правильнее всего было бы назвать королевским
пиром. В комнате появляется пятнадцать его учеников. Они немногословны словно гордые гуроны.
Молча рассаживаются. Лгать здесь невозможно, немота овладевает всеми. Один из учеников похож на
актера, который будет исполнять роль Колина Чартериса.
В комнату вбегает У. Он держит под руку А. У. радостно представляет А. Джи. Тот благосклонно
улыбается и изящным жестом руки приглашает А. сесть возле него. Начинается пиршество. На столе
zakuski, пироги, shashlik, palachinke. Это кавказский пир, он будет продолжаться не час и не два. Время
от времени Джи молча ухмыляется. Все молчат. А. через каждые пять минут лепечет что-то себе под
нос. У. в ужасе. Он понимает, что Джи устроил этот пир с одной-единственной целью - испытать А.
Удивительное гостеприимство и легкое кахетинское развязывают А. язык. Он всегда был душой
любой компании, в которой ему доводилось бывать. Вступает хор. Слова, срывающиеся с уст А., теперь
слышны всем.
Он говорит о войне, он в курсе всего, он подробно описывает положение дел на Западном Фронте.
Каждому из союзников дается оценка - этим мы можем доверять, этим - нет. Наш главный враг
- Австро-Венгрия.
Пьет вино и широко улыбается.
Передает присутствующим все сплетни, которые можно услышать ныне в высшем обществе
Москвы и Петербурга.
Покончив с предыдущей темой, тут же переходит к обсуждению проблемы хранения овощей для
нужд армии. Капусту можно солить, с ней особых проблем нет, а вот с луком, например, все куда
сложнее.
Теперь говорит об искусственных удобрениях, агрохимии, химии вообще и о тех серьезных
успехах, которые делает в последнее время российская промышленность.
Пьет вино и широко улыбается.
Новый заход. Теперь он раскрывает перед ними свои познания в философии, отдавая должное
хозяину дома, любезно пригласившему его на этот замечательный обед.
Еще пара тем: мелиорация, спиритизм и его роль в современной жизни. Отсюда переход к чему-то
весьма странному, тема этой части его монолога - "материализация рук".
Всего остального, сказанного им в этот вечер, мы не помним. Какое-то время речь шла о
космогонических теориях, которыми А. некогда увлекался, но эта часть разговора была самой темной и
потому не запечатлелась в умах слушателей.
Из всех присутствующих в комнате людей он был самым счастливым - в этом можно было не
сомневаться. Выпив вина и широко улыбнувшись напоследок, он откланялся.
У. то и дело пытался прервать это словоизвержение, но каждый раз Джи смотрел на него так
грозно, что У. смущенно замолкал. Повесив голову, он смотрел на А., пожимавшего Джи руку и
благодарившего его за содержательную беседу. Крупный план - лицо Джи. Джи еле заметно
улыбается и подмигивает зрителю. Ловушка сработала.
Следующий эпизод. Джи радостно скачет на месте и запевает песню собственного сочинения.
Ученики один за другим присоединяются к нему. Экран заполнен кружащимися телами. Конец.
Монтажная группа немедленно приступила к работе. Тем временем был найден и исполнитель
роли Колина Чартериса - им стал французский актер Мистраль. Во время войны Франция сохраняла
нейтралитет, и потому Мистраль был одним из немногих допсиходелических людей, живших в ту пору
в Брюсселе. Именно он играл на здешней студии все мало-мальски серьезные роли. В свободное от
съемок время он потреблял в больших количествах консервы, доставлявшиеся специально для него из
Тулузы, исполнял суфийскую медитацию, посещал двух юных сестер-гречанок, живших в ближнем
пригороде, и просматривал фотоальбомы, изданные "Галимар".
Сценарист Боуриса Жак де Гран, напомадив волосы маслом горечавки, направился к лагерю
мотопаломников, избравших своей стоянкой наидиковиннейшую окраину Брюсселя. Он надеялся
побеседовать с мессией лично и разузнать подробности его личной жизни.
Когда де Гран оказался в эпицентре дымовой завесы, он увидел мессию. Тот сидел на старой
кровати, задумчиво покусывая ногти. Дурные образы, женщины, мрак. Он чувствовал, что его
нынешнее "Я" уже отработало себя, что они попали в силки истории, что силы его подходят к концу и
спасти его могут лишь женщины, но это произойдет не сейчас. Он задумчиво покусывал ногти, глядя на
то, как мир съезжает все ближе и ближе к краю. Плошка Земли на крутом панцире радиоактивной
черепахи.
- Мы очень рады тому, что вы посетили нас в самом начале своей карьеры, господин Учитель.
Именно наш народ сподобился лицезреть первые ваши чудеса. Как вам понравилась Бельгия?
Планируете ли вы задержаться здесь или нет? Не собираетесь ли вы воскрешать в ближайшее время и
каких-то других людей? Да, пардон, - вот моя визитка!
Визитка была, мягко говоря, странной - от нее к телу гостя отходило нечто, очень похожее на
человеческую руку.
- Все началось с видения, посетившего меня в Меце. Мое путешествие на север и вся эта паутина
фотогробий берут начало оттуда - не из итальянского лагеря, из Меца.
- Все понятно.
И снова свежесть масла горечавки - голова, грудь, рот. Нда - здесь ПХА до сих пор стоит в
воздухе.
- Пардон, вы, кажется, сказали фотогробий? Насколько я мог понять из статей в газетах, вы
распространяете учение Успавского - не так ли?
- Так же, как и Успавский, я понял, что Запад погряз в мелочах, кошмар, посеянный арабами, на
деле был благословением из полунордического междометия, мы разом перенеслись в определенность
световых усиков и лучиков, когда тенистые...
- Я вас понял. А как насчет дальнейших воскрешений? Только отвечайте, пожалуйста, почетче.
Здесь Запад грязь немыслимая поблескивает изумрудами мерзозойская эра когда молчанием
золото лишь карточка участника "Дайнер Клаб" может открыть перед тобою все двери. Вариант
разрушенного войной города. Так-так. Глядя в глаза де Гранду:
- Европе не утолить бензинового голода. Мы, Марта и Англина, перемещаемся чудесным
образом, мы не нуждаемся в горючем, в то время как ваша великая западная цивилизация вырыла...
- Можете не продолжать - я понял ход ваших мыслей. Выходит, вы считаете, что пришло время
платить?
- Разумеется! Карманы наши пусты, и потому мы снова в пункте икс, мы вновь у врат и град
открыт пред нами. Друг мой, как это замечательно, мы в самом начале пути с той поры, как мы
оставили блаженные пещеры нашего неведения и обратили свои взоры к звездам, сменилось сотни две
поколений, и вот теперь все возвращается на круги своя, и нам пора оснастить свои копья кремневыми
наконечниками, что на деле совсем не просто, ибо...
- Все ясно. Мы ходим кругом.
- И это замечательно, поскольку у нас возникает реальная возможность измениться внутренне,
перестать быть машинами и стать тем самым совершенно новой расой, пестовать которую призван я.
Тишина. Новые твари то и дело срываются с новых дерев, что взросли на каменных берегах нашей
юности.
- Благодарю вас, Учитель. Если я правильно вас понял, в обозримом будущем вы не собираетесь
заниматься воскрешением - верно?
- О, гиацинты бедер Анджелин! Объяли воды скорбные по грудь души где был бальзам отростки
балзы но я непримиримус ибо помню дщерей Евы нежные касания они кровавиком своим меня
гелиотропны и это вектор наших жизней ее атиллова пята.
- Вы полагаете? Если это так, значит, вы не исключаете возможности возмещения уже в
тишайшем буду чем?
Спрятав визитку, принялся рыться в своей картотеке.
- Да я бежал от этих фумарол послушай даже здесь колышется земля послушай кругом вулканы
где может сесть ильюшин суша ильюшина он от других не от себя сбежал не от того что реально в
действительности.
Порывистый ветер его словес. Словесть.
- Теперь-то мне понятно все! Теперь я понимаю куда вы тонете. Все так будто вы топонимы, а не
андроиды. Нет? Послушайте, а если вам принесут мертвого ребенка, вы его оживить сможете?
Чартерис уходит в кашель взгляд исподлобья мир наш умер затем чтобы мы могли обрести его
вновь обманчивый наш лживый мир.
Ложь вынести он может, уродство - нет.
- Вспомните о древней христианской морали. Я хотел бы привить нынешнему человечеству
телотерпимость и многослойность. Вы когда-нибудь задумывались о странностях нынешних
фагоцитов?
- Кромешно. А вы не забираетесь заживить кого-нибудь зуммером?
- Ангина-крошка и та вторая своекорыстны и сладки при этом.
Он кашлянул. Мир сделав круг назад вернулся повсюду полыхали скаты. Черный едкий дым,
порушенные стены и в бледном свете солнца на обоях глициния его тени. С одной стороны группа
учеников в ярких шляпах с рубиновыми роскошными бородами. Пытаются петь хором. Неподалеку
молодой парень рядом с ним старый драндулет с горящей обивкой, он поднимает над головой канистру
с бензином и плещет его вовнутрь, огненная арка, горящие одежды, катается по земле, визжит. Люди
удивленно поднимают глаза на огненные узоры, качают головами. С огнем шутки плохи. Мир статики
переходит от формы к форме. Сегодня все отдыхают от давешней мотогибели, но дунет ветер - и они
повлекутся за вожаком своим сбившись в тесную стаю - Учитель и преданные его ученики. Весь мир
лежал перед ними, и потому они не боялись черных коварных дымов, что были зловонны и липки.
Огню предавалось все.
Движение на трассе Брюссель-Намюр-Люксембург было остановлено. Сотни людей Боуриса
трудились в поте лица, готовясь к съемкам сцены аварии.
Несколько машин носилось по шоссе туда-сюда ковбои-лихачи с гиканьем и присвистом на
натужно ревущих скакунах, пахнущих резиной и соляркой. Народ из Баттерси плавал вокруг машин
стоявших на обочине водолазами исследующими останки затонувших кораблей маски и ласты камеры
на бамперы и капоты предвкушая сокрушение металлический смерч а рядом микрофоны так чтобы и
скрежет был правдоподобным внятным.
Еще одна группа рябые щеки похожи на сестер из дома престарелых. Негибкие их пациенты
гладкие куклы с бесполыми личиками бесстрастие бесплотности пластиковые волосы, аменорея
полуженщин, холодность полумужчин, голубоглазые карлики-детки вперившись взглядами
поразительно бесстрашны лица смерти безмолвные У. гордость Джи.
Их грубо помещают на сиденья - те кто впереди и те кто сзади кому смотреть в окно кому
закрыть глаза кому закрыться руками каждому свое все в руках безмолвных грубых санитаров все
новые и нигде ни одного водилы одни везомые. Их повезет навстречу друг другу.
Работы на день - не меньше. Экипажи отдыхают в Намюре в старом заплеванном отеле в
огромном шатре на берегу Мёза. Боурис поспешил вернуться назад в Брюссель девственность голого
тела трубкозубец на дне веерами любимых гиацинтов в нильском иле.
- Неужели я хуже всех этих мерзких психопедов?
Вернувшись на поверхность довольно пофыркивая и похрюкивая.
- Я сотворю свой собственный миф, свою собственную Вселенскую!
Раздвинув ряску дородная фламандская нимфа.
- Милый, ты веришь тому, что Чартерис - мессия?
- Я верю в успех своего нового фильма! - рявкнул он и, схватив нимфу по-крокодильи, утащил
ее на дно.
На следующий день отдохнувший и посвежевший Боурис уже несся к месту намечаемой
катастрофы в компании со своим сценаристом де Граном, разразившимся целой речью об Учителе, что
не мешало ему заниматься краниальными втираниями. О сладость терпкой горечавки!
- Дети, цветы и прочая муть меня не интересуют. Тебя послушать, так он ничем не отличается от
всех этих безумцев. Ты что, так ничего и не узнал?
- Ну как же! Знаете этот собор Sacre Coeur* ["Святое Сердце" (Спасителя) - почитается
католиками с XVIII в. (фр.)]? Так вот. Арабы сбросили туда бомбу галлонов на пять - там такой туман
стоит, что в двух шагах ничего не видно! Я было к нему подключился, но у него не логика, а сплошной
логогриф - время застыло, а каждая четвертая доля отсутствует начисто! Ну, а сам этот гриф-логогриф
боится свою иппокрену из виду потерять, она, конечно же, этого...
- Де Гран! Что это еще за жар-жаргон? Ну и послал же мне Бог помощничков! Давай-ка и об этой
иппокрене.
Живот вперед.
- О которой из них?
- О той, которую он потерять боится, дурень! Ты с ней разговаривал?
- Она была одним из предметов нашего разговора, что позволяет мне судить о месте ее в этом
мире.
- Godverdomme! Так пойди же в это место и приведи ее ко мне! Пригласи ее на ужин. От нее я
узнаю всю подноготную этого, так сказать, Учителя! Запиши это себе в блокнот.
- Все уже записано, босс.
Горсть колес.
- Прекрасно. И еще - подкинь Кассию кокаина, - ребята себя вести будут порешительнее.
Comprendez?* [Понимаешь? (фр.)]
И друг от друга - оба в паутине.
Все уже готово. Техники продолжали оглашать окрестности истошными своими криками, но
смысла в криках этих уже не было, ибо все машины уже были оснащены аппаратурой и седокамиездоками.
Техники носились по площадке, перепроверяя самих себя - глаза в разные стороны.
Четырехрядная автострада превратилась в дорогу с односторонним движением отсюда, туда
торжественный выезд на легковых и грузовых катафалках, каталках смерти, стерильный народец будет
ускоряться до той поры, пока его не станет. Сварной закат. Мир Боуриса.
Едва были закончены все приготовления, к Боурису подскочил его главный рекламный агент
Рансевиль, в уголках рта застыла улыбка. Улыбка, улыбка, высуни рога.
- Неужели мы позволим им погибнуть? Это же садизм! Они такие же люди, как вы и я, просто
они устроены по-другому. Почему вы считаете, что в фарфоровых головах не может быть мыслей!
Фарфоровые мысли хрупкие и красивые, фарфоровые чувства, любовь, прозрачность, тонкость чистота!
- Пошел прочь, Рансевиль!
- Это несправедливо! Пожалей их, Николас, пожалей! У них так же, как и у нас с тобой, есть
сердца, но только эти сердца сделаны из фарфора. Но ты не можешь не знать - пред лицом смерти все
мы едины - какая в конце концов разница, из чего сделано сердце человека, если он уже мертв?
Холодный фарфор смерти.
- Miljardenondedjuu! Мы этого и хотим - они должны казаться людьми, живыми и мертвыми!
Иначе на черта они бы нам сдались, все эти куклы? Пшел вон, Рансевиль, и больше не приставай ко мне
со своими дурацкими разговорами.
- Что они тебе сделали? За что ты их так, Николас?
Дрожащий голос.
Боурис, раздраженно отмахнувшись:
- Хорошо... Тогда послушай, что я тебе скажу. Я ненавижу кукол с детства, с той самой поры, как
я увидел их в магазине, их презрение, их надменность. Они знали себе цену, я же был несчастным
маленьким бродяжкой без единого гроша в кармане. Да, да - именно так и начиналась моя жизнь! Я
был грязным подзаборником, моя мать была бедной фламандской крестьянкой! Когда я видел все это
благолепие, пялившееся на меня с витрин магазинов, я чувствовал, что не я, а они созданы по образу
Божию! Как я их ненавидел! Пусть же умрут они теперь, Рансевиль, - пусть они умрут вместо нас!
Слышишь? Вместо нас с тобою!
- Твой кассовый вердикт... Весь презрение. Хорошо, Николас, будь по-твоему, но я попрошу
твоего дозволения быть там вместе с ними. Я пристегну себя ремнями в красной "банши". Я буду рядом
с ними - безгрешными, чистыми, холодными. Я хочу истечь кровью - ты понимаешь меня, Николас?
- Открытые рты со всех сторон, шаткие зубы подозрения. Боурис, на миг задержавшись, на
сияющей своей вершине снисходя:
- Ох, Рансевиль, Рансевиль, по-моему, ты свихнулся... Насколько я понимаю, ты перестал верить
в реальность смерти. Прямо как тот пьянчуга, что мирно дремлет, уткнувшись носом в лужу, о
существовании которой он и не подозревает.
- Именно так! Как я могу умереть, если все эти куклы мертвы?
- Любое подобие смерти - это уже смерть, Рансевиль.
Дорога молча ожидала. Происходящее походило на открытие нового моста, который должен был
соединить два континента, - оставалось затянуть пару болтов, но все ждали прибытия фоторепортеров,
которые должны были запечатлеть это знаменательное событие.
И снова, разинув рты, все смотрят на него, на Боуриса, пусть объяснит нам, чем же смерть
отличается от сна, а сон - от бодрствования и что это такое, не быть, не видеть, не чувствовать
небытие фарфора и человечьей плоти, пусть объяснит нам.
Все та же вертолетная площадка, он занят съемкой центрального эпизода "Праздного трупа".
Кассиус Клей Роберт-сон, черный, пытается запустить двигатель крохотной инвалидной коляски.
Общий план. Белый в шикарном белом костюме бежит с немыслимой скоростью, за спиной его черные,
как смоль, бараки, бежит прямо на камеру, руки в перчатках, предвкушает усладу убийства. Любийство.
И вот опять явился человек, готовый умереть, во имя искусства жертвует собой. Глупый Рансевиль...
- Будь по-твоему, Рансевиль. В конце концов, кто я такой, чтобы тебя от этого отговаривать. Вот
только для начала мы составим договор об ответственности сторон.
Рансевиль презрительно фыркнул.
- Со мною ничего не произойдет! Как говорит Учитель, с однозначностью давно пора покончить!
Я верю в многомерность нашей жизни. Если ты убиваешь невинных, почему бы тебе не убить и меня?
А-а, тебе и сказать-то мне в ответ нечего! Вот так-то! Да здравствует Чартерис!!!
Зеваки отшатнулись от него. Они шептались, они вздыхали, они стенали. Боурис стоял теперь в
гордом одиночестве, сверкающая бронза голой головы. "Инвалидка" завелась и медленно тронулась с
места. Но белый уже здесь, один удар ноги, и стекло осело, каблуки и локти, искореженная сталь.
Работают разом две камеры: одна сверху над машиной, вторая установлена в кабине, испуганный
Кассиус Клей, замедленная съемка. Поехали
- Мы будем держать тебя в фокусе!
Вместо прощального напутствия.
Рансевиль едва заметный кивок головы он все понял садится за руль старенькой "банши" они
подобрали ее на стоянке возле Gare du Nord и перекрасили в красный цвет. Пятна краски на одежде и
руках Рансевиля рядом чинно сидят куклы одеты с иголочки презрительно косятся на своего водителя.
Кивают головами - все разом, вежливость бриттов арктический ветер.
- Отлично! Пора начинать!
Боурис.
- Все по местам - мы начинаем!
И ястребом по сторонам - кругом одни безумцы лишь он здоров один-одинешенек насвистывая
тихонько тему из "Праздного трупа". Центр. Сигналы из Центра.
Раскинувшись в слезах, негромко Марта:
- Анджелин, ты никак не поймешь - мне твоя доля не нужна, просто до последнего времени у
меня не было вообще ничего - я как дитя малое, все хандрила и хандрила, а потом пришел Отец и тут
же разбудил все мои "Я" и освободил меня от моего ужасного супруга и этой жуткой тюрьмы с
телевизорами и прочей мути, которая осталась где-то там...
Анджелин сидела на краю кушетки, стараясь не касаться Марты. Уныло голову повесив. За нею -
Чартерис-голодарь.
- Я все понимаю: если ты прекратишь хныкать, ты мне еще больше будешь нравиться. Теперь
послушай, что я тебе скажу, - мы жаждем одного, но мир устроен так, что это невозможно, и потому
ты должна найти себе другого. Сегодня вечером группа, как и всегда, гуляет - пойди и ты ко всем, -
там веселей и лучше.
- Неужели ты думаешь, что я стала бы спать с этим мерзким Руби? Свет вновь забрезжил предо
мною, когда Учитель сказал: "Восстань же, дочь моя!"
- Милочка, выброси все это из головы! Кому-кому, а мне-то ты можешь этого не говорить! Я все
понимаю - все эти чувства, что тебя переполняют, все эти вздохи и уловки - я все понимаю. Но на
самом деле ты ему не нужна и никогда не была нужна - все, что он сделал, так это зашел в твой
маленький домик, чтобы уже через минуту выйти оттуда вместе с тобой, - верно? Ты же после этого
почему-то возомнила, что он принадлежит только тебе и больше никому!
- Ты действительно ничего не понимаешь... Это чувство слишком велико для того, чтобы
оставаться простым чувством, - это уже религия! Та паутина, о которой он не устает твердить, она
меня пленила, и для меня паук лишь он!
Полог пошел волнами, Анджелин взвилась и изо всех сил ударила Марту, завопив при этом:
- Как ты смеешь, дрянь! Найди себе другого! Он мой - я не отдам его тебе, бесстыдная
блудница!
Разгневанная, она вышвырнула Марту вон из шатра и тут же заняла ее место на кушетке. В этот
миг у входа показался де Гран - в руке пакет для Кассия. Она недвижно возлежала на скромном ложе,
прислушиваясь к звукам далеких песен, пытаясь понять, что происходит с ней, с другими, они перешли
из состояния, в котором вечно происходит не то, в другое состояние, где нам уже неважно, что именно
происходит. И если я способна мыслить так ясно - стало быть, я и поныне в здравом уме, непонятно
только одно: как мне вести себя с другими, ведь все поражены. Впрочем, тут уж действительно заранее
ничего не известно, и она, возможно, понимает меня как никто... Птица-ткачик, вот как это называется,
поклевывает ягодицы средь высоких шелковистых трав, колеблемых нежнейшими ветрами... Великий
Колин, неуемный гений... А рядом я нагое. Нора любви, где ткачик вьет гнездо для Матушки Гусыни
сыновья...
Сквозь дремоту ее возник - топорщатся усы - де Гран, посланник ночи.
- Простите - виделись намедни, я готовлю фильм, посвященный Учителю. Как приятно вновь
оказаться рядом с вами.
- Я понимаю. Пройдет и это - произойдет и это. Реки!
- Как умно вы сказали! Я предвосхищаю нечто. Свое дитя оставив, стопы сюда направил -
снимать шедевр, не больше и не меньше!
- Как тускло! И как знакомо... Вернись к оставленной тобою и боле не покидай ее, плотнись и
уплотняйся, не искушай себя, не изнуряй, ведь твой искус - искусство. Ты же - гончий.
- Шеф нуждается в ваших сонетах, в вашем содействии, образ Учителя ему непонятен и поныне.
Скромный ужин, если, конечно, вы не будете возражать, нежнейше просим!
И разом села, опустив голубенькую рубаху бонги на шее ожерельем, пытаясь сфокусировать
взгляд.
- Какой такой шеф?
- Ник Боурис, автор "Догоняя" и "Праздного трупа", направляется к пункту игрек, в коем он
намеревается поведать публике о жизни супруга вашего в тонах сочувственных. Великий Ник Боурис,
вы должны были слышать о нем.
- Он хочет сказать правду о Чартерисе? Я правильно поняла вас? О, Боже! Эти руны столь
возвышенны, что не могут быть так просто развешены. Что Колин! Даже я шифровкою самой себе
теперь кажусь, что неудобно... Он хочет истину обрести твой Боурис?
Испариной покрылась, он же рыбой задышал на берегу.
- Признаться, я смещен немало... Пардон - я знаю, что ответить! Мы делаем кино, не что-то
иное, это совсем не евангелие с позволения сказать, скорее что-то прямо противоположное. Это будет
его биография - понимаете?
- Вновь та же птица! Кино, говорите? И вы меня хотите отсюда к шефу?
Ногтями поскорей пригладить темных буйство волос.
- Фиат мой будет рад вам.
Византийский поклон.
Замерла пораженно.
- Вы за рулем? Я было решила, что и вы там у себя человек не последний. Выходит, я ошиблась?
Но нет. Студийная машина с водителем, все как положено, и тут же к ископаемому центру, рискуя
жизнью.
Городские укрепления "банши" бойницы, за ними ухмыляющиеся трилобиты - память предков.
Прямиком в логово ассасина, ему в лапы пока же затейливые тропки, посыпанные серым песком, когдато
по ним ходил сам Леопольд Второй. Набок головку свою и неярко дали океана серая темная щебенка
насыпь унылой косой к горизонту и пенящиеся волны... Закрыть глаза и слушать шум волн вум шолн
мешает шум мотора.
На восемь распадаясь звучаний. Тихое, лихое, унылое, постылое, милое, гневное, новое и
непреходящее - таясь одно в другом к аурикулярным ее нервам. Скользят, скользят, грозя собой
увлечь, заклокотало где-то зловеще, словно глотка зверя, и, в волосатую вцепившись де Грана руку,
Анджелин вскричала:
- Они не оставят меня в покое - в здравом уме осталась лишь я, но они не оставят!
Он влажную руку свою обвил вокруг нее и тихо проблеял:
- Детка, астрал остается астралом, да только иной он теперь.
Огромные свои сложив крыла, тихонько взвыла и оказалась в страхосфере.
Черен поднялся Боурис, искрами сыпал, в маске лицо, в гиацинтах, росших в бассейне, лыс,
словно жук, обликом евнух, придатки, однако, на месте. В зале соседней роскошный стол. Накрыт для
нее.
- Позвольте мне вас почувствовать прежде.
- Мне не до чувств.
Анджелин даже здесь оставалась собою. Он предложил ей поплавать, когда же она отказалась,
выбрался неторопливо из зелени вод и, тело свое обмотав полотенцем, направился к ней.
- Ну что ж, - тогда после обеда.
- Спасибо, я плавать вообще не умею.
- Ты брассом поплывешь, едва увидишь наших кукол. Гелиогабал, он за собою вел ее шутя, туда,
где сто, она же смело серьезным тоном:
- Мне необходимо серьезно поговорить с вами о положении дел в нашем мире.
Вокруг непомерной залы он вел ее, стены в гиацинтах, то и дело останавливается возле
щебечущих стаек - гости. Спертое дыхание покрытых пылью коралловых деревьев
...Закладка в соц.сетях
