Жанр: Научная фантастика
Босиком в голове
...м метрополии внизу тридцать тысяч трамваев взламывают сухую бетонную корку.
Серебряная нить Темзы разверстой трещиной и бравый капитан Матс Хаммерстрём берет курс на нее
Все, что смог удержать Брейшер в реторте своего черепа, это "кортина" старой модели и грузовик
с шотландским номером откуда-то из Глазго. Вот и вся прекогниция. В следующий миг. Наш капитан.
Тауэр-Бридж. Мост. Прямиком. В. Око Успенского.
- Наш самолет камнем рухнул в пылающую реку, спастись же удалось только мне, - закончил
свой рассказ Брейшер.
Чартерис едва не врезался в группу людей, резко в сторону разбегаются, адреналин тут же
прочищает мозги.
- Люди стали друг за дружку держаться, - сказал он. - И вообще все их повадки изменились.
- Это все бомбы, - кивнул Банджо Бертон. - Они стали перегруппировываться, понимаешь?
Все, что у них было, они порастеряли. Теперь идеи одиночества и коллективного существования
воспринимаются совсем иначе. Теперь повсюду новый саунд.
- Мне посчастливилось спастись. Я едва не захлебнулся, - настаивал на своем Брейшер.
- Но ведь это совершенно другой мир - новый! Я даже слышу его - гул словно перед
землетрясением... - прошептал Чартерис.
- Как будут рады моему возвращению ребята из "Эскалации", - задумчиво протянул Бертон.
- Как здесь необычно, - сказал Чартерис, прислушиваясь к мерному рокоту двигателя.
- Как меня ждут в Лофборо! - довольно пробасил Брейшер. - Особенно жена.
Чартерно залился смехом: партия водителя под аккомпанемент четырехтактного двигателя.
Серебристая лента дороги, его узкое море сам же он - сэр Фрэнсис Дрейк. Далеко на севере лежит его
мыс - Мыс Доброй Надежды.
- От инфразвука толпа тащится со страшной силой, - сообщил Бертон.
- Роббинс сопляк и никакой он не святой, - тут же очнулся от тягостных раздумий Брейшер. -
Я должен подготовить нового ученика, что смог бы овладеть тайнами иррационального, обуздать его
безудержный поток.
- Подготовьте меня, - предложил Чартерис.
Дорога вела их все дальше и дальше на север прочь от былого. Мимо них проплывали города,
дома, группы людей, но куда чаще они видели черные стволы деревьев, тяжелые зимние ветви, тонкая
пленка материи, натянутая на гигантский барабан бытия. Скверов Севера Скверна. И трое мужчин,
сидящих в машине совсем рядом и все же страшно далеко друг от друга, свидетельствующих, но не
понимающих даже примерно того, что с ними происходит. Функционеры. Значения функции. Столь
многообразным и многоликим было бытие их, что они могли овладеть лишь ничтожной его частью,
став тем самым частной производной чего-то неизмеримо большего, того, что не дано знать человеку.
Фрагмент поэмы, приводить которую полностью вряд ли имеет смысл
Когда-нибудь и я наверх отправлюсь
По просевшим ступеням взбегу и окажусь в коридоре
Где полы выложены разноцветной плиткой
Красное и черное до боли знакомо
И тут же представится
Что некогда я уже был
И не просто но именно здесь
Где плиток узор вторит себе во взоре
Взор же узревает в нем самое себя
Красное с черным
Регулярность узора
Недвижность моя и незыблемость плит
тому подтвержденье
Суточный ритм
Мой суточный ритм
Твоя суточный
ритм
Наш суточный ритм
Ритм
Дня темень ночи свет
Сменяет хожу огнем
Ущербное светило
Себе сам свет
Задумчивый светильник
Помигивает в такт моей судьбе
Бесследно свет желанья тает
Сменяясь беспросветной явью
Мой суточный ритм
Твой суточный ритм
наш суточный ритм
Ритм
Звуки мертвого моря
Реставрация рая
Мы знаем - было время
Когда мир был иным точнее не был
Тем чем стал впоследствии чем станет
По причинам всем нам известным
Скажем еще раз...
Порой мы вспоминаем об этом не где-нибудь
Но в спальне - рай и вослед
Катастрофа! В этом и состоит суть настоящего.
То чему мы отдаемся с такою страстью не более чем
Излет наших кривых Кривых.
Когда жива во мне страсть в тебе
Нас нет в ней лишь сама она не мы она
Все совершилось задолго до нас
Сущностное подлежит актуально бытующему - не так ли?
Нам не осталось ничего иного как только противостать
Славным нашим прародителям, смиряя вихри страсти,
Ввергающей нас в муки заблудших
Окаянных
Ведь рай стал уже легендой.
Мы поселились в холодном недобром мире
С высокими-превысокими небесами
Надо быть горой, чтобы дотянуться до них -
Это наш единственный шанс, иного не дано
Стать горой проснуться и стать горой
Все беды и змеи в нас самих
Но здесь же обитает и множество иных животных
Среди прочих твои союзники Дар слова тоже здесь -
Мечта психопомп и теноров
(прислушайся к пению птиц и сравни его с гнусавым
голосом какаду)
Общение с животными, обитающими
По ту сторону шизофренического безвременья:
Блаженство иных тел: райские
Прогулки за пределами жизни и
Смерти: рецитация сакральных
Формул: вот четыре известных пути
К престолу вольных
Что живут на Древе
Космическом Древе
Над Океаном
Бытия
Мы все это знаем
Все что нам надлежит делать
Это проснуться и знать.
Смерть это грех.
Пока мы уязвимы,
Мы можем впасть в него.
Автострада полна соблазнов,
Но подлинный водитель безгрешен
Его нет и потому
Время жизни его бесконечно
И живет он не здесь.
Катание со смеху
Мы признаемся им в своей любви
И они будут смеяться до слез
Мол, лев решил соблазнить голубку
Они будут ржать как кони
Они усаживаются в свои машины только затем
Чтобы поржать
Попробуй открыть перед ними банку сардин
Они будут кататься со смеху
Что же случилось со старой доброй прямой?
Впрочем, не нашего ума это дело
Хватает забот и без нее.
Посмотри вокруг
Когда правит не разум
Кривы не только линии - верно?
Скажи им страшные, мол, ныне времена
Они будут смеяться до упаду
Ну а при слове любовь и вовсе
Они будут кататься со смеху
Они будут кататься со смеху
Топография неудачного свидания
ТО
МЕД
ИЛИ
ОГОНЬ
МНОГОЗНАЧНАЯ АВТОСТРАДА
Поток образов захлестнул ее. Фил Брейшер, ее супруг, становился все агрессивнее - он
чувствовал, что сила покидает его, переходит к этому странному чужеземцу. Чартерис обладал тем, чего
так недоставало Филу, - у него был яркий Gestalt* [Образ]. Уверенность, красота, сила. Он был самим
собой. Может быть, это и есть святость? Как тут о нас, грешных, не вспомнить... Вот уже пара недель,
как безумная толпа, разинув рты, ловит каждое его слово - здесь, в Лофборо, никого так не слушали,
даже ее мужа. Сама она его не понимала, но это не значило ровным счетом ничего - она ведь тогда не
здесь была, когда бомбы упали. Если она что-то и чувствовала, так это его силу. Силищу.
Он то и дело представлялся ей нагим.
Нервы на пределе. Арми Бертон, соло-гитарист, проплывает перед ее мысленным взором, шепчет:
"Пора в поход!" Помигивая, мимо фонари, черточки деревьев, мохнатые бодростки. Мужчин она не
слышала. Они сошли с раздолбанного застенчивого тротуара и теперь шли по обочине дороги - мимо с
ревом неслись машины, обдававшие их потоками гари и грязи. Ей хотелось кричать - своим вторым
зрением она видела огромный грузовик, что несся прямо на ее супруга; визжат тормоза, но поздно -
поздно... Она видела даже номера на борту: машина эта шла из Глазго в Неаполь. Транзит. Раз за разом,
снова и снова она сбивала Фила, и тот превращался в ничто, в кровавое месиво, так и не закончив
своего спора с Чартерисом, спора о многомерных логиках.
- Я должен уничтожить Чартериса! - проблеял Брейшер. Чартерис с немыслимой скоростью
пожирал его будущность. Брейшер видел воочию, как тают его потенции, - когда-то то же самое
произошло и с этим крысаком Роббинсом. Этот козел Роббинс до самой последней минуты корчил из
себя святошу, делал вид, что ничего не замечает. Ну а потом было уже поздно. Этот хмырь, которого он
решил сделать своим учеником, своим преемником, был могуч, словно восходящее светило. За
несколько дней он успел переворотить все - то прекрасное, что являлось Филу из будущего, исчезло
совершенно. Черствые корки. Сухость и холод. Все мертво, повсюду и все - мертвая зона - только
этот треклятый рождественский кактус, внушавший ему отвращение своей бессмысленностью, он все
цвел и цвел цветком могильным. Полыхнув ненавистью, Фил прошипел:
- Я убью этого гада!
- Не горячись, не кипятись, уймись, - ответил Чартерно на своем удивительном английском,
мозг странен и холоден. - Помнишь, у Успенского о снимках нашей индивидуальности? Это крайне
важно. У тебя, так же как и у всех прочих людей, существует масса альтернатив - условно их можно
назвать двойниками.
Насколько он помнил, об этом они и говорили весь этот долгий день. Впереди высокая глухая
стена. Грязный людный город, прогнивший насквозь, черный. И все же город этот источал радужную
ауру возможностей, для которых Брейшер был явно мелковат. Чартерис уже начинал улавливать общую
схему мироздания. Подобно отважному матросу встречал он валы, катившие на него из будущего, - он
был не столько выше, сколько дальше их - олуха Брейшера и его супруги Ангелины, женщины с
бледными бедрами, что шла параллельным курсом. Множество вариантов, множество альтернатив -
об этом он и будет говорить в следующий раз. Силы его росли час от часа - он в очередной раз
изумился этому обстоятельству, вспомнив попутно о том, что некогда нечто подобное происходило и с
его отцом. Брейшер схватил его за ворот промокшего насквозь плаща и поднес к лицу кулак. Неистовый
безмозглый человек.
- Слышишь, ты! Я тебя убить должен!
Мимо несутся машины. Проспект Великого Освобождения.
Кулак прямо перед носом; дышит, полуоткрыв рот; желтые кривые зубы. Впрочем, все это блажь,
лучше подумать о том, как он им это преподнесет. Вы, жители центральных графств, отличаетесь от
всех прочих обитателей этой планеты.
Вы - избранники судьбы. Я приехал к вам издалека - с самых Балкан - вы знаете, где это? Я
приехал именно затем, чтобы сказать вам: вы - избранники судьбы! Теперь о дорогах. Они построены
не сегодня и не вчера, мы умираем на них и живем ими. Это нервные волокна нового мира. Вы спросите
меня - почему я говорю о дорогах? Я отвечу вам. Вам, избранникам, надлежит повести за собой весь
этот мир. Мы должны вернуть ему определенность - это наш долг! Нет, нет - так не пойдет. Здесь
надо как-то помягче. Лучше на этом сейчас не циклиться - в нужное время слова придут и сами. Мы
плачем, Чартерис. Их песня. Он слышал ее. Да! Не повести - избавить! Психоделические бомбы
погрузили Европу во тьму, ей не смогла помочь даже нейтральная Франция - впрочем, удивляться
здесь особенно нечему - французы всегда отличались крайним шовинизмом. Когда-то я был
материалистом, мало того, я был даже коммунистом! Но потом пришли новые времена, старый мир
рухнул, его уже нет - понимаете? У нас появилась уникальная возможность - освободиться от
векового сна и умертвить древнего змея!
Вы не сможете обойтись без новой многомерной логики - только она отвечает новому порядку
вещей, старые системы вам уже не помогут. Лик Ангелины - вся ушла в будущее. Перед лицом
кружит кулак. Автомобили, Ангелина, смоль кос, горящие глаза. Страха людина. Как странно, все мои
метания были лишены смысла, пока я не оказался в этом месте. Всюду женщины, а я холоден как лед.
Никаких женщин. Как странно, отец, я ведь тогда стоял на том берегу, ну ты понимаешь, просто я никак
не мог переправиться через эту чертову реку.
- Я здесь проездом, на самом деле я направляюсь в Шотландию - там меня ждут не дождутся.
Задержался я здесь, конечно же, не случайно - на то у меня были свои причины, когда-нибудь я вам их
открою. Пока же слушай! Дихотомии "белое-черное", "да-нет" больше не существует! Теперь мы
имеем дело с целым спектром возможностей. Если ты будешь исходить из этого, проиграть ты просто
не сможешь, в противном же случае - пиши пропало! Пришло время думать по-новому, изыскивать
или, вернее, созидать новые пути! Я знаю - тебе это по силам!
И тут Брейшер ударил его. Мир движения, вспыльчивый безмозглый флегматик, кулак. Он
посмотрел на руку, ударившую его, и тут же увидел то, чего Брейшер не мог бы заметить при всем
желании, - он увидел силовые линии судьбы, связывающие владельца руки с мирозданием. Рука была
бесчеловечной. Урбанистическое тело. Транспортные артерии. Удар пришелся в челюсть.
Многомерная логика приложима и к подобным экстремальным ситуациям. Я должен остановиться
на каком-то значении меж "был бит" и "не был бит". Итог бит, но не сильно.
Он услышал крик Ангелины. Та умоляла Фила успокоиться. Прийти в себя. Как бы не так. Судя по
всему, ПХА-бомбы не оказали на Ангелину заметного воздействия, если она и пострадала от
Психоделической Войны, то лишь косвенно: лишившись семьи и страны. Впрочем, лучше с выводами
не спешить. Чартерис принадлежал к сторонникам теории, в соответствии с которой женщины
пострадали в этой войне куда меньше мужчин. Опять кричит. Она его влекла - она сама, не голос ее,
не голос - мертвые деревья родины во мраке, безобразные жабы, ехидны и чей-то крик. Ангелина.
Брейшер изготовился для второго удара, и в тот же миг Чартерис схватил его за ворот
допотопного синего пальто. Дерьмо. За Брейшера спиной на той стороне Великого Освобождения
старинное здание, сложенное из лечестерширского грязно-желтого песчаника, новая пристройка, стекло
и сталь. Лесенка. Рядом - женщина. Поливает цветок в кадке. Чартерис видел его очень ясно -
немного на себя и с силой от себя - на ту сторону Великого Освобождения к маленькой медной леечке.
Грузовик, несшийся с севера, взял в сторону. "Кортина" старой модели перелетела через бордюр и
смела стальное крылечко и медную леечку. В следующий миг ее сокрушил фургон, принадлежавший
почтовому ведомству. Грузовик тем временем подмял под себя машину, выскочившую из-за поворота.
Скрежет и лязг. Еще одна машина врезалась в стену в полуметре от того места, где стояли Чартерис и
Ангелина, и тут же обратилась в нечто, не имеющее имени, - разверзшиеся швы, скудность праха.
Мгновенные снимки. Машины-быки. Пастух.
- Множество альтернатив, - потрясенно пробормотал Чартерис. Он никак не мог отыскать
взглядом останков Брейшера - судя по всему, их разметало по всему шоссе. Чартерису вспомнилась
вдруг та страшная авария, что произошла под Миланом. Впрочем... Впрочем, в том, что таковая авария
имела место в действительности, он уверен не был. Она могла быть и фантомом, порожденным его
собственным мятущимся сознанием или памятью о том, что только ждет своего часа, но это уже не
важно. Его судьба от этого не изменится, ведь он в каком-то смысле уже сыграл в ящик, хотя и это,
возможно, предвидение собственной кончины. Мир пьян настолько, что адрес прочитан неправильно
почтарями полуночи мрака или как там его, короче, теми, кто этим обычно занимается. Ошибочка,
ребята, вышла.
Одно странно - уж очень ясно он все это видит, ни одной нечеткой фотографии. Это
действительно не слишком уж важно - вне зависимости от того, происходило нечто или нет, или будет
происходить, образ этот заключает в себя нечто однозначное, математически строгое, он ничем не
противоречит действующим в этом пространстве-времени законам. Но это не одно только проявление
закона - и само столкновение, и его последствия походят помимо прочего и на произведение
искусства. Он повернулся к Ангелине.
- Это очень похоже на работу скульптора Разница в том, что помимо прочего здесь присутствует
и вероятностный фактор - понимаешь? Нумерологический опыт, в котором казнят каждого десятого.
Искусство случайного.
Позеленевшая, она едва держалась на ногах. Чартерис хотел было оценить эту игру красок с
эстетических позиций, но тут вдруг в сердце его шевельнулась змейка жалости. Она была шокирована и
ошарашена увиденным. С этой минуты жизнь ее станет иной. Он должен что-то сделать. Надо увести ее
с этого места - ее пугает вид окровавленного металла.
Она послушно пошла вслед за ним.
- А я вам говорю, он - святой! - не унимался Арми Бертон. - Вы бы видели, как его слушали
в Регби и Лечестере!
- Все видит, - закивал Банджо Бертон. - Во все врубается.
- В Регби и Лечестере... - задумчиво повторил Роббинс. Это был невзрачный молодой человек
лет девятнадцати-двадцати с дикой копной нечесаных волос. Природная любознательность привела его
к тому, что он стал жертвой Психоделической Войны задолго до ее начала, при этом роль арабов
сыграли такие же, как он, студенты-филологи, снабжавшие его тем, что впоследствии стало оружием
злокозненных кувейтцев.
Они сидели в одной из комнат принадлежавшего им ветхого строения под парусами гардин,
темнея телами.
За окном на улицах Лофборо о чем-то спорили день и ночь. По каменным колодцам, виляя
хвостами, слонялись бездомные псы.
Арми был крайне нечистоплотен, что не мешало ему быть чрезвычайно брезгливым. У Банджо за
спиной было целых три курса университета; он был посредником в разного рода сомнительных
предприятиях и одновременно руководителем группы "Эскалация", он же до какого-то момента
содержал Роббинса, выступавшего в роли местного святого, - когда Банджо понял, что роль эта
Роббинсу не по зубам, он лишил его денежного довольствия и перевел его в разряд своих учеников. Вот
он - пытается разгрызть черствую горбушку, губы от холода синие. Они жили в самом центре города с
парой идиоток презабавнейшей наружности. Ветхая их хибара выходила на зады конторы, основанной
самим Фрэнком Уинфилдом Вулвортом. Вид из окон хуже не бывает, но в остальном все нормально.
Вокруг городского центра толпились молоденькие здания, ожидающие своих жильцов гипотетический
всплеск рождаемости, но едва заслышав эхо собственных снов, народ устремился в старый город, центр
тяжести в зыбучем вихре комнатенок скопом скок-скок из дома в дом. Болотный газ. Февраль.
- Как его слушали в Лечестере! - еще раз повторил Бертон. - Что ни говорите, но секс -
великая вещь!
- Все правильно, - поддакнул Роббинс. - Вы мне не поверите, но и я пользовался там немалым
успехом. Из камня их апатии я строил соборы и давал им имена!
- Лечестер-Лечестер, - можно подумать, на нем свет клином сошелся! - пропищала Грета. -
Если хотите знать, я там выросла. Мой дядя вот где их всех держал! А вот папаня мой, так тот совсем
другим был. Он был рисбубликанцем! Вы хоть знаете, кто такие рисбубликанцы? Вот то-то и оно! А вот
маманя за ним не пошла - ее, кроме шмоток, ничего не волнует!
Небрежным движением кисти Бертон отмел от себя все и вся. Закурил рифер и процедил сквозь
зубы:
- Самое время крестовый поход начать. Главное, чтобы шуму побольше было. Наш Чартерис для
этой роли в самый раз подходит.
- А что с Брейшером делать будем?
- Забудь ты о Брейшере! Ты что - не видел этого парня? Это же просто песня!
Тут он, конечно же, был прав. С Чартерисом им крупно повезло. Он был иностранцем, а на
иностранцев всегда смотрят иначе. Иностранец - это всегда экзотика. Все у него на месте, вдобавок ко
всему верит в какую-то там заумь и пытается нести ее в массы. Люди, само собой, его не понимают, но
это ничего не меняет - достаточно и того, что они его слушают. И еще - он пишет книгу. Насколько
это серьезно, опять-таки непонятно, но это тоже совершенно неважно. Главное, что он ее пишет,
находится, так сказать, в процессе написания.
У него уже и последователи появились. Первый и самый заметный - Брейшер. Чартерис его пару
раз прилюдно под орех разделал. За Брейшером глаз да глаз нужен - может выкинуть все, что угодно,
тем более что говорить он так толком и не научился. В один прекрасный день этот идиот Брейшер
возомнил себя мессией, но умнее он от этого, конечно же, не стал, скорее - наоборот. Если уж на когото
и ставить, так это на Чартериса. Колин Чартерис. Сам вроде как югослав, а имя у него вроде как
наше.
- Я предлагаю вам кое-что записать. Роббинс и Глория, это прежде всего к вам относится.
- Грета.
- Хорошо, пусть будет Грета, - сути дела, это не меняет. Если вы спросите меня, чего сейчас не
хватает людям, я, не раздумывая ни минуты, отвечу: осязания земли, ощущения своего мира - вы
понимаете меня? Метафизика метафизикой, но в этих возвышенных травах должно скрываться и что-то
вещественное - верно? Кстати, по-моему Чартерису понравились наши вонючие улочки - вы не
находите? Скорее всего, это у него с непривычки. Нужно его еще разок по городу поводить, да записать
на пленку его речи. Где наш магнитофон?
Бертон зажмурился и увидел незнакомый перекресток, возле которого стоял дорожный указатель
- до Франкфурта столько-то километров. Он потряс головой и только после этого осторожно открыл
глаза. Указателя не было.
- Я ему свои картинки хочу показать, - сказал Роббинс. - И еще. Ему, наверное, интересно
будет послушать о том, как птицы сюда поналетели и повсюду сели.
- Что-то я тебя не понимаю.
- Что ж тут непонятного? Ты же сам говорил о вещественном в возвышенных травах - разве не
так? Птицы они что? Они любят наш город - верно? В смысле, птицам наш город нравится, если,
конечно, они птицы, - чего ж тут не понять?
Да, - что верно, то верно. Птицы - они город любят. Кирпичики принимают за листики. Смотрю
туда где засел трактор раскисшее поле завязнув по уши в собственном дерьме в тусклом свете земля
темно-бурая почти черная. Воробьи, скворцы и птицы, мне не ведомые. Это раньше так было. Теперь
они предпочитают селиться в городах. Вьют гнезда за неоновыми вывесками, над скромными
забегаловками и китайскими ресторанчиками, селятся возле больших магазинов, салонов, торгующих
мебелью, и залоговых лавок. Не брезгуют они и заправками - главное, чтобы тепло было. Теперь,
когда они освоили эту новую для них среду, когда они усвоили городские нравы, они размножаются
вдвое быстрее, чем прежде. Выводок за выводком, выводок за выводком - не то что у тех, полевых.
Чайки на распаханном поле. Никогда не видели моря. Градусная сетка, наброшенная на мир. Заморыши.
Лесные чайки. Чайки-землеройки Большого Лондона. Впрочем, возможно, во всем повинно море - оно
отступило, ушло... Съежилось целлофановым пакетом, упавшим на раскаленные уголья. Хотя Бог их
знает, нынешних птиц, - они ведь тоже дряни наелись. Скорее всего, новый мир обживать придется и
им.
- Город птиц устраивает. Потому они так легко в него и вписались.
- Что ты там такое бормочешь?
Нет, она его действительно любит. Смех, да и только. Одна его львиная грива чего стоит.
- Не только у нас, у людей, началась эта самая видовая экспансия. То же самое приключилось и с
птицами. Банджо, ты помнишь те мои картинки с пташками? И с цветами то же самое произошло, и с
травой! Прямо как волны - одна за другой! Апофеоз опыления!
- Куда-то тебя не туда понесло, дружище! Ты бы лучше на грешную землю возвращался.
Дикая мысль - снять верхнюю часть черепа, извлечь из головы стрелку с надписью "Франкфурт"
и закинуть ее куда подальше.
- Апофеоз опыления, - усмехнулся Чартерис. - Звучит, что надо! Я напишу поэму под таким
названием, речь в ней будет идти о глубинной пандемии природы. Я уже знаю, что я там напишу. И
еще. Придет время, когда ты попытаешься предать меня, оставить в четырех стенах наедине с самим
собой.
Она промолчала.
- Там, в нашем будущем, будут и тенистые рощи. Главное, чтобы мозги не подвели.
Ангелина шла, держа его за руку. Молчала. Он совершенно забыл, где он бросил свою "банши",
- они бродили по мокрым мостовым, пытаясь отыскать ее, и странное это кружение было не лишено
приятности. Новый пассаж, пара работающих магазинчиков - доторговывают довоенными припасами.
Аптека. Великое Освобождение не отходя от кассы. Афиша группы "Эскалация". Мировая Сенсация -
Вонь на Весь Мир. Голый бетон так и не проданных пролетов, отпечатки древней опалубки.
Окаменевшие мысли. Послания, начертанные карандашом и синим мелком. ЗДЕСЬ БЫЛ МАЛЮТКА
АЙВ. БИЛЛ ХОПКИНС, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. НЕТ В МИРЕ СЧАСТЬЯ. СМЕРТЬ БЛЯДЯМ. Бедные
бляди.
"Банши" стояла за площадкой для гипергеометрических модулей космического утилизатора в
окружении разудалой компании дородных мусорных бачков. Двери ее были не заперты. Им пришлось
изгнать из машины старика, устроившегося здесь на ночлег.
- Ты убил моего мужа! - выпалила Ангелина, стоило заработать двигателю. На заправке в
дополнение к четырем галлонам бензина ему всучили пять упаковок "Грин Шилдс". Да, мир не
изменился ни на йоту. Если что-то и стало другим, так это мысли. Мысли должны обновляться с
приходом каждого нового поколения, в противном случае понятие "поколение" утратит всяческий
смысл. Спутница его, похоже, внимала старым песням.
- В объятиях настоящего будущее слабнет.
- Почему ты меня не слушаешь, Колин? Ты ведь не свихнутый - верно? Ты убил моего мужа, и
я хочу понять, что ты собираешься в этой связи делать?
- Отвезу тебя домой.
Они уже ехали. Челюсть ныла, но он почему-то испытывал странную веселость. Ему казалось, что
он пьян - легкое домашнее вино...
- Мой дом не там!
- Я отвезу тебя к себе. В мой дом. В то место, откуда я начал его строить. Я работаю над новой
мыслью, понимаешь? Я оттачиваю ее и придаю ей форму. Помнится, ты заходила ко мне вместе с
Брейшером, тогда был вечер - верно? Это и не город и не деревня. Что это такое - сказать
невозможно, именно поэтому я так люблю это место - мы с ним отстаиваем одни и те же позиции. Во
Франции и вообще в мире вновь появились два этих страшных монстра - наука и искусство, - что тут
же заглотили весь мир. Не науки и не искусства теперь нет. Масса вещей тут же исчезла - ты
понимаешь меня? Место, в котором я живу, это не город, не загород и не пригород. Оно не подпадает
ни под какую категорию, и в этом вся его прелесть. Смотри шире, Ангелина! Все просто замечательно!
Довольно усмехнулся.
- Сволочь ты сербская! Ты думаешь, если была война, и страна обратилась в ничто, так ты за
убийство и отвечать не будешь? Закон никто не отменял! Ты умрешь - они тебя к стенке приставят!
Говорит неуверенно его святость ее поразила или как там ее короче то что за ним стоит за синими
его глазами.
- Нет уж! По мне так лучше жизнь, чем эдакая смерть! Я - мореход. Мне нужно в море.
Машина смущенно вырулила на проспект Великого
...Закладка в соц.сетях
