Жанр: Научная фантастика
Босиком в голове
...ению. Что верно, то верно.
Рука его уже готова была коснуться плеча гурджиевского "Я", но тут он застыл, потрясенный
странным видом плывущего по морю предмета, казавшегося ему то ли морским чудищем, то ли
допотопным судном. Он сфокусировал взгляд на этой странной штуковине и тут же понял, что ничего
странного в ней нет - это был обычный паром, предназначенный для перевозки автомобилей. На
верхней палубе он разглядел и себя самого - он стоял, опершись на поручни, стоял совершенно
недвижно.
Человек, стоявший к нему спиной, обернулся.
Отечные веки, карие глаза, изломанные зубы, бесформенный рот, короткие волосы, стоящие
ежиком, нос, бесцветная кожа. То был таможенник. Он ухмылялся.
- Я ждал тебя, Чартерно!
- Вот оно в чем дело! А я-то думаю, на что они мне намекают - в Шотландии, мол, меня ждут
не дождутся.
- Детей у тебя нет - верно?
- Какие к черту дети! Я - Потомок Древнего Человека!
- Если тебе что-то не понравится в моих словах, ты мне об этом скажешь - договорились? Судя
по твоему ответу, ты имеешь отношение к последователям Гурджиева - верно?
- Тонко замечено. На деле это Успенский, но это мало что меняет. Эти двое суть одно, но
Гурджиев в отличие от Успенского часто начинает нести чушь.
- Я полагаю, ты читал его в оригинале?
- Кого его?
- Какая разница? Если это так, то ты не можешь не заметить того, что мы живем в гурджиевском
мире, - верно? Такое ощущение, что чушь, о которой только что было сказано, несет само наше время.
Загвоздка в том, что единожды увидев все это, поневоле начинаешь сомневаться в прежних истинах и
нормах, относящихся к сфере сознания.
- Такого рода истин никогда не существовало. Ты говоришь об этих нормах и истинах лишь
потому, что они навсегда остались в прошлом.
- Да ты, оказывается, еще ребенок! Ты меня не сможешь понять, теперь я это вижу. Достаточно
усвоить правила, и они тут же станут реальностью. Сфера, к которой они относятся, не имеет никакого
значения - это универсальный закон.
Внутренне Чартерно почти успокоился, хотя пульс его все еще безумно частил. Он посмотрел на
причал. Крошечная фигурка Колина Чартериса забралась в "банши", и уже через минуту машина стояла
рядом с павильоном, в котором находилась таможенная служба порта.
- Мне пора, - сухо сказал он. - Как говаривал Святой, у меня свидание с судьбой. Я ищу
место, называемое...
Название совершенно выпало из памяти - очевидно, он имел дело с самоуничтожающимся
образом.
- До моего дома рукой подать.
- Уж лучше бы ногой.
- Это уж кому как угодно. Дочка будет рада встретиться с тобой. Ты немного передохнешь, мы
же покажем тебе, как британцы принимают гостей. Идет?
Он растерялся. Близился час, когда ворота ферм закроются перед ним; забытый всеми он проведет
остаток жизни на дороге и испустит дух, вперившись бессмысленным взглядом во тьму сада. Он
одобрительно кивнул, пригласил своего нежданного провожатого занять соседнее сиденье и взялся за
ключ зажигания. Легкое движение кисти, и смазанное, насквозь промасленное тело оживет...
В этом районе жили представители среднего сословия - в таких районах он уже бывал. К каждой
вилле, к каждому домику вела своя особенная дорожка - однако, не успев отойти, она тут же
возвращалась в русло породившей ее главной дороги - бунт, не успев толком начаться, мягко сходил
на нет. Каждый перекресток был оснащен аккуратным указателем, на котором были означены названия
отходивших от него улиц. Все названия имели отношение к лесу, деревьям и всему, так или иначе с ним
связанному: Шервудский Лес, Тенистая Долина, Аллея Травоядных, Жасминовая Тропа, Площадь
семяносца, Жимолостный Проезд, Проспект Коровяка, Гераниевый Вертоград, Клематис-Авеню,
Креозотовый Тупик, Калиновый Переулок. Все дома без исключения имели небольшие ухоженные
дворики, засаженные деревьями; лужайки перед домами были украшены непременными каменными
гномами и живописными каменными горками. Чем меньше был дом, тем громче он звался. Названия и
на сей раз имели определенное отношение к живой природе, хотя попадались и исключения: Лесные
Исполины, Перекати-Поле, Сень Пана, Кругозор, Обитель Нептуна, Дебри, Старые Ставни,
Жасминовый Коттедж, Родная Пустынь, Сирая Обитель, Гордовина, Старый Добрый Олеандр и,
наконец, Флорабунда.
Терпению Чартериса пришел конец.
- Что все это значит?!
- Ответить на твой вопрос я могу, вот только не знаю, поймешь ли ты меня. Безобидное всегда
стремится к тому, чтобы выглядеть хоть чуточку грозным.
- У нас такого никогда не было.
- Можешь особенно не беспокоиться. Все, что ты видишь, - отголосок безвозвратно ушедшего
прошлого. Война унесла с собою все. То немногое, что отличало эту мини-цивилизацию от прочих, не
стало исключением, пусть люди наши этого еще не понимают. Лично я участвую в этом маскараде
только из-за дочери.
Он задышал как-то иначе. Чартерно удивленно покосился на него - похоже, сосед воспроизводил
дыхание своей дочери. Она не замедлила явиться. Одна из тех трех девиц в мини-юбках -
обладательница самых красивых ног. На вид ей было лет восемнадцать, не больше. Образ этот, однако,
тут же померк и бесследно исчез - таможенник обратился самим собой, и дышал он теперь так, как
ему и подобало.
- С грезами давно пора покончить! Кто знает, быть может, я приехал в эту страну именно для
того, чтобы бороться с ними. Мы с вами почти не знакомы и, вероятно, должны соблюдать в разговоре
известную дистанцию - все эти формальности и все такое прочее, - но я не могу не сказать вам о том,
что по моему глубокому убеждению подлинной нашей реальностью является некая таинственная сила,
дремлющая до времени в глубинах нашего естества.
- Кундалини? Здесь налево - мы поедем по Аллее Петуний.
- Что?
- Я сказал - налево.
- Я не о том. Это что - ругательство?
- Тебя смутило слово "кундалини"? Э-э, я смотрю, ты читал Гурджиева не очень-то
внимательно! В так называемой оккультной литературе часто упоминается "кундалини" или, как ее еще
называют, "змей кундалини". Это и есть та дремлющая в нас сила, о которой ты говоришь.
- Кундалини так кундалини! Это дела не меняет. Я хочу пробудить эту силу - понимаете?..
Какого черта делают под дождем все эти люди?
Представители английского среднего сословья, жившие на Аллее Петуний, стояли на лужайках
своих садовых участков - кто-то читал огромную газету, кто-то поправлял галстук, большая же часть
ограничивалась тем, что тупо смотрела на дорогу.
- Еще раз налево - на Бульвар Бронтозавтров. Послушай меня, сынок, не лезь ты в это дело -
пусть уж твоя кундалини спит! Желать ее пробуждения могут разве что безумцы! Люди, живущие
здесь, могут показаться тебе чем-то совсем уж тривиальным, но ты должен помнить - их в целом
благополучная жизнь была наполнена чисто механическими мыслью и действием, что никак не
затрагивали этого спящего змея. Маскарад, о котором я только что говорил, следует признать
допустимой аберрацией сознания, в то время как змей кундалини, вернее, сам факт его пробуждения...
Он пустился в длинные путаные объяснения. Чартерис уже не слушал его, он во все глаза смотрел
на красную "банши", бесшумно проехавшую в северном направлении. За рулем ее сидело еще одно его
гурджиевское "Я".
Конечно, у таможенника он мог научиться многому, но ему следовало помнить и о том, что
главной его целью было движение на север, - сбейся он с пути, и он тут же оказался бы в положении
отработанного "Я". Разумеется, к тому же его могло привести и путешествие на север, но сам он считал
подобный исход маловероятным. Возможно, впервые в жизни он понял всю серьезность и
ответственность выбора. Либо ты, либо тебя. Нечто, доселе дремавшее в непроницаемых глубинах его
существа, - возможно, это и была кундалини, - внезапно ожило, властно требуя: иди к людям, говори
с ними, учи их взращивать то, что столь многозначно и велико.
- Вот мы и дома, - сказал таможенник. - Добро пожаловать в Сливовый Дворец. Заходи,
посидим, попьем чайку. Тебе обязательно надо встретиться с моей дочерью. Она примерно твоих лет.
Чартерис в нерешительности остановился перед аккуратной калиткой, прутья которой, по мысли
варившего их мастера, должны были изображать лучи заходящего солнца или что-то в этом роде.
- Вы очень гостеприимны, и я надеюсь, что мой вопрос не изменит вашего ко мне отношения... Я
в известном смысле тоже пострадал от ПХА-бомб, ну вы знаете - все эти галлюцинации и все такое
прочее. Так вот. Мне хотелось бы понять, не коснулось ли вас это.
Таможенник захохотал. Его безобразное лицо стало еще безобразнее.
- Это всех коснулось, сынок! Заруби себе на носу - не верь глазам своим! Поверь - старый мир
ушел, его уже нет, - осталась только пустая его оболочка. Со дня на день в воздухе повеет чем-то
новым, придет новый мессия, и тогда эта шелуха, эта оболочка сморщится, исчезнет - понимаешь?
Юная босоногая орава с визгом набросится на эту немыслимую доселе реальность, разбегаясь по новым
буйным лугам и пажитям воображения! Какое счастье - быть молодым в наше время! Заходи, заходи
- я чайник поставлю. Только обязательно ноги вытри!
- Вы полагаете, что дело зашло так далеко?
Человек в синем свитере открыл входную дверь и вошел в дом. Чартерис остался снаружи и стал
разглядывать соседние участки. Кинетическая архитектура взяла его в кольцо безумнейших беседок и
патио, эркеров и арок, флигелей и гаражей, что выглядывали из-за причудливых деревьев,
обстриженных кустов и разноцветных решеток. Водонепроницаемый мир. Все смолкло, утонув в
недвижности тумана. Где-то здесь пролегала граница зла, оно таилось за этими клетушками анемичной
фантазии, за внешним благополучием сварных конструкций.
Он стоял у порога. Первые нежные листочки уже появились на кусте малины, росшем у стены.
Весна. Четыре месяца кряду будут мир соблазнять Новые Зори. Здесь и сокрыты чары. Он вошел в дом,
забыв закрыть за собой дверь. Кундалини - вот о чем они будут говорить.
Таможенник мерял шагами кухню, находившуюся в глубине дома. Два цвета - кремовый и
зеленый - царили здесь. Повсюду узорчатая ткань. На стене - календарь: посреди поля беспомощно
застыли две человеческие фигурки. Откуда-то сбоку на поле зрелой пшеницы выбегает огромное овечье
стадо.
- Дочка скоро вернется.
Хозяин дома включил небольшой обтекаемый кремовозеленый приемник, из которого тут же
послышался голос диск-жокея:
- А теперь я хочу обратиться к истинным ценителям музыки. Сейчас вы услышите
неподражаемое звучание одного из величайших составов всех времен - разумеется, речь идет об
оркестре Глена Миллера, а вещь, которую я хочу предложить вашему вниманию, это "Серенада
Лунного Света". Об этом меня просили тетушка Флора и все ребята из "Nostalja Vista", Пятый Переезд,
Отвал, Скроули, что в Бедфордшире. Итак, вашему вниманию предлагается бессмертное звучание этой
непревзойденной команды.
По саду сновали зимние птицы.
- "Бессмертное звучание"... Вы как насчет музыки?
Таможенник внимал иной музыке - той, что вырывалась из носика чайника и воспаряла к
выцветшему потолку.
- Ее как видишь нет. Я думаю, с минуты на минуту она вернется. Почему бы тебе не погостить у
нас? Наверху есть свободная комната - она, конечно, несколько маловата, но ты сам убедишься в том,
что там очень даже уютно. Кто знает, может быть, ты в нее влюбишься.
Чартерису вспомнились его недавние страхи - если кто-то и мог задержать его там, в порту, так
это таможенник. Тогда он этого не сделал, но теперь, похоже, хотел исправить свою ошибку.
- Вы являетесь последователем Гурджиева, не так ли? - тихо спросил Чартерис.
- Ох и мерзкий же это был человек! Единственное его достоинство в том, что он был магом.
Лучшего проводника для таких времен, как наше, не сыщешь!
- Я действительно хочу как-то пробудить дремлющую во мне силу, которую вы назвали словом
"кундалини". Насколько я понимаю, против этого возражал и сам Гурджиев - да?
- Именно! Именно так! Джи говорил, что проснуться должен сам человек, змею же или змея
трогать ни в коем случае не следует!!!
Он сосредоточенно разливал по чашкам свежезаваренный чай. На тюбике со сгущенным молоком
красовалась сделанная яркими красками надпись - "ИДЕАЛ".
- Ты же понимаешь, в каждом из нас дремлет змея! Он засмеялся.
- Это еще как сказать. Зачем вводить каких-то змей, если человеческое поведение можно
объяснить и без них?
Таможенник засмеялся вновь. На сей раз смех его звучал вызывающе.
- Не смейтесь так - прошу вас! Хотите, я расскажу вам историю своей жизни?
Изумление.
- Ты слишком юн для того, чтобы говорить о своей жизни!
Он бросил в чашку несколько сахариновых пилюль.
- Ничего подобного! Я успел избавиться от массы иллюзий. Отец мой был каменотесом. Его все
уважали - он был большим и сильным. Все говорили о том, что таких, как он, - единицы. Он был
старым коммунистом и в партии пользовался немалым влиянием. Когда я был еще совсем мальчишкой,
молодое поколение взбунтовалось. Они хотели раз и навсегда покончить с коммунистами. Студенты все
как один заявляли: "Давно пора прекратить эту гнусную пропаганду! Мы вправе жить так, как мы того
хотим!" В школах происходило то же самое. "Долой пропаганду! Только факты!" И знаете, что тогда
сделал мой отец?
- Успокойся и попей чаю!
- Нет уж, - сначала я должен досказать эту историю до конца. Мой отец отправился на встречу
со студентами. Они стали издеваться над ним, но он сказал: "Товарищи! Вы вправе протестовать, более
того, - иначе вы просто не можете, - верно? Я очень рад тому, что вы не боитесь делать это открыто,
- всю жизнь я чувствовал то же самое, что чувствуете сейчас вы, но так и не посмел сказать ни слова.
Теперь я чувствую в вас поддержку, я смогу сделать очень и очень многое. Можете мне поверить!" Я
сам слышал это выступление и был очень горд за него.
То было раньше. Сейчас же он слышал бессмертное звучание непревзойденной команды.
- Потом бунтовать пришел черед мне. Конечно, отец изменил тогда очень многое. Кругом
говорили, что молодые идеалисты взяли верх. В школах учили тому, что прежний коммунизм, в общемто,
был неплох, но новый, свободный от пропаганды, куда как лучше, и все такое прочее. Главари
прежних бунтовщиков сделали головокружительную карьеру. Короче говоря, все шло как нельзя лучше.
- Политика меня не интересует, - вставил таможенник, лениво помешивая ложечкой свой чай.
- Ты лучше скажи - нравится тебе музыка или нет?
- Еще через пять лет у меня появилась девушка. Она обещала посвятить меня во все свои
секреты. Она входила в молодежную революционную организацию. Эти молодые люди хотели жить
так, как им хочется, они боролись с пропагандой, насаждавшейся в печати и в школе. Основным их
неприятелем были новые коммунисты. Их взгляды стали для меня откровением. Я неожиданно понял,
что коммунизм, в сущности, ничем не отличается от капитализма - ты точно так же завязан на
собственность. И еще я понял, что мой отец - крупный мошенник, он никогда не был идеалистом -
нет! Он был оппортунистом!!! Тогда-то я и решил оставить его и жить по-своему.
Таможенник оскалил свои желтые зубы и сказал:
- Мне кажется, что моя версия - я говорю о змеях - выглядит куда привлекательнее, - думаю,
ты не станешь со мной спорить. Мне хотелось бы сделать и еще одно немаловажное замечание.
Говорить о "своей жизни" невозможно, ибо такового понятия в действительности не существует.
- Предположим, вы правы. Но тогда что такое этот ваш змей кундалини? Я б на вашем месте с
ответом сильно не тянул - я ведь могу этим чайником и по кумполу съездить.
- Он электрический.
- А мне это до лампочки.
Пораженный безрассудством Чартериса, таможенник отсел подальше от него и, бросив в свою
чашку еще одну таблетку сахарина, заметил:
- Смотри - чай остынет. А об отце своем можешь забыть - рано или поздно мы все это делаем.
- Да-а, звучание, что надо! Ну а теперь сменим пластинку и послушаем...
Чартерис вдруг почувствовал, что еще немного - и он взорвется. Что-то бесплотное коснулось
его головы легчайшим дуновением.
- Отвечай! - выдохнул он.
- Пожалуйста. В согласии с учением Джи, Змей - это сила воображения или, если хочешь,
фантазии, которая замещает собой некую реальную функцию. Ты понимаешь, о чем я? Когда человек
вместо того, чтобы действовать, начинает грезить наяву, представляя себя огромным орлом или,
скажем, магом... в нем работает кундалини.
- Но разве нельзя и действовать, и грезить разом?
Таможенник согнулся в три погибели и, прижав ко рту сжатые в кулак руки, мерзко захихикал.
Нора Любви - так прочитывался этот знак - Нора Любви с бледными бедрами супруги... Чем бы ни
было это место, оно принадлежало ему. Оно было предназначено именно для него. Сливовый Дворец
был ловушкой, тупиком, сам же таможенник был скользким и/или обманчивым и в то же самое время
устрашающим. Он казался Чартерису воплощением кундалини.
Нет-нет, сомнений быть не могло - здесь царила безальтернативная данность, здесь пахло
вымиранием, не жизнью. Он же хотел влиться в новую расу - да, да, именно так - расу!
Таможенник задыхался от смеха, и все же клокотание в его глотке не могло заглушить звука
работающего автомобильного двигателя. Чартерис выронил чашку из рук, и чай бурым солнышком
взошел на линолеуме, запечатлевшем триумф кубизма. Согнувшийся в три погибели человечек смотрел
на него своими красными глазами. Чартерис бросился наутек.
Сквозь разверстые двери. Птицы взмыли с лужайки и мягко опустились на крышу дома. Свинец
крыл. Недвижность, сменяющаяся недвижностью.
Сердце, попавшись в силки времени, выстукивало что-то совсем уж невразумительное.
Вниз по тропке дождь выманил огромного черного слизня, что полз перед ним коварным
лазутчиком. Кремово-зеленый приемник пытался настроиться на вчерашний день.
Калитка. Солнце, навеки застывшее над горизонтом. Сварной закат.
На дорогу. Он отработал свое - он стал ненужным. Красная "банши" мягко катила по сырому
асфальту, за рулем одно из его блистательных "Я" - всесильное, могучее, многогранное "Я" -
мессия.
Он бежал за своей машиной так, что сжималось даже асфальтовое сердце бульвара Бронтозавров.
Он прыгал через гигантские желтые стрелы, норовившие пронзить его. Их становилось все больше и
больше. Его силы убывали с каждой минутой. Он сделал неправильный выбор, и вот теперь он стал
ненужным самому себе - он пытался заигрывать с давно ушедшим, вместо того чтобы искать встречи с
будущим.
Стрелы теперь практически не отклонялись от вертикали. Links fahren. Красная машина была уже
далеко впереди: пятно за барьером, не знающее преград...
Он все еще слышал хриплое дыхание и шепот одежд, скрежет суставов и скрип старых башмаков.
Но не он производил их. Не он. То был Чартерис, сидевший за рулем своего красного автомобиля,
Чартерис, сделавший правильный ход. Он уже не дышал.
Он лежал прямо на желтой стрелке. Чайки, камнем срываясь с утеса, вонзались в тяжелые воды.
Корабль над морем, корабль. К вершине холма рокот мотора. В голове на босу ногу новый век.
По законам военного времени. Смещение.
Время вовек пребудет
Проходит все -
Рубашка изомнется
Деревьями кусты уйдут из жизни кино
Закончится и скромницу стоянку
Гуляка "форд" когда-нибудь оставит
Все канет в Лету - только Время
Вовек пребудет
Познание любви - ее утрата
Любить вздыхая иль вздыхать владея
Духи нестойки быстро потускнеет
Монета в сундуке у скряги
Все канет в Лету - только Время
Вовек пребудет
И внятно тикают часы
Покорны и послушны вышним силам
Дробящим время адским механизмом
Нас понуждающим не быть -
Ни до ни после
Все тот же мир
Коснеет в настоящем
Не фантом и не прах
Но разом прах и фантом
Меж был и не был будет и не будет
О Времени забыв
Оно ж - вовек пребудет
ДОРОГОЙ ДРЕЙКА
Вполне возможно, это был настоящий Чартерис, хотя с какой-то вероятностью это могло быть и
его фотографией, переданной по четырехколесному телеграфу в метрополию. Как бы там ни было, то,
что сидело за рулем, не было уверено в том, что материя существует реально, оно улыбалось и с
неизъяснимым благодушием беседовало само с собой, дабы как-то отвлечься от наседающих со всех
сторон образов. Человек, лишенный корней. Продукт времени. Англия же - творение литераторов.
Прекраснейшее из времен - исчезнуть множеством ветвей - диковинная способность, в которой
сведены все потенции, где цвет и тлен равнозначны и неизбежны.
Он видел, зрел для нового зрения, стремглав летел стремительной дорогой - иль то была ее
астральная проекция? Весь движение. Разом, всюду. Человеку доступно и это.
Он жаждал поделиться своим открытием с другими, излить на них всю полноту себя в безумии,
уже исполненном покоя или, точнее, равнострастия, где все проэдемлено аэрозолью так, что живая
изгородь разума разрастается настолько, что разум теряет себя в утопизме, утопает средь пышных
райских кущ, сокрывающих отныне все и вся.
Не так его автомобиль - из множества дорог он каждый раз избирал ровно одну, и вот теперь он
несся по одетой в сталь ночи лондонских задворков: в желтых снопах света, изливавшегося из
французских фар, камень превращался в папье-маше, кирпич становился картоном; повсюду претензия
на солидность и постоянство, лукавая геометрия крыш, стен и углов, бесконечная вереница могучих
перекрытий с тупо поблескивающими над ними слепыми стекляшками окон, резкие коварные
повороты, щерящаяся штыками грань видимого, тротуары, которых никогда не касалась нога человека,
в темных витринах магазинов отражением безумные навыкате глаза, навеки спертый воздух, эпика
нечитанных вывесок, за неизбежной желчью синеватая сыпь люминесцентной ферментации, бетонные
пространства, разгороженные магазинами и конторами, и вся эта бескрайняя страна, что, казалось,
жаждала сгинуть в ночи, поддавшись смутному идущему из-под земли чувству тревоги.
Рулевое колесо из стороны в сторону - большие разборки, представление для упрямых сербов.
Поют за кулисами, голоса.
За поворотом красноглазый фургон. ХОЧЕШЬ КУРИТЬ - КУРИ. И прямо из него сигает парень в
дурацкой кожаной куртке. Чартерис стал тормозить, ругаясь на чем свет стоит, в голове же его
вспыхнуло: удар, и обмякшее тело влипает в кирпичную стену, заполняя собой все ее щербинки, алым
цветком разметавшись - кактус цветущий, рождественский кактус, нежданно зацветший наперекор
анатомической упорядоченности сезонов.
Спасая себя, человек шмыгнул назад. Чартерис укротил свою "банши" возле фургона, и в тот же
миг образный ряд пришел в соответствие с положением его машины.
Мириадами европейских дорог несся он по этому блистательному подлому городу. Именно о них
думал Чартерис, опуская стекло и высовывая голову наружу, чтобы получше разглядеть человека из
фургона, который был уже тут как тут.
- Ты что, хотел устроить аварию - а?
- С чего ты взял, парень. Просто ты ехал чуточку быстрее, чем это положено. Ты меня случаем
не подкинешь? Мне здесь торчать уже невмоготу.
Невмоготу было не только ему - так же или примерно так же должны были чувствовать себя все
англичане, первыми павшие жертвой Психоделической Войны. Старая кожаная куртка, рубашка,
сшитая из грубого полотна, галстука нет, глаза едва ли не светятся изнутри, все лицо в оспинках, словно
некое не в меру шаловливое дитя колупано его забавы ради.
- Так ты меня подбросишь или нет? Ты часом не на север едешь?
Ох уж эти мне английские интонации. Совсем иначе должны были звучать те старые простые
слова, заученные им наизусть. Доблестный Святой пробирается в каюту мерзавца капитана, в руке
пистолет и так далее, и тому подобное. Здесь же все иначе - здесь артикулируется нечто совсем уж
невнятное.
- Да, да. Еду на север. Но скажи - куда именно ты держишь путь?
- А ты?
- Я? Туда, где расцвел рождественский кактус, где цвет ангелики.
- Тьфу ты, черт! Еще один свихнутый! Слушай, парень, а может, с тобой и ехать-то небезопасно?
- Прости меня! Я это... - это они, понимаешь? Я могу отвезти тебя на север, просто я хотел
понять, куда именно ты собираешься ехать, - только и всего, - просто я не совсем тебя понимаю.
Что-то мешало ему сосредоточиться, - хотя он и направлял орудие своего интеллекта точно на
цель, пули мысли - точнее, серии их стробоскопических изображений - зависали графиками
рекуррентных функций, рикошетирующих к своему источнику, и так раз за разом, виток за витком, -
ему вдруг вспомнился преследующий его все последнее время образ, что мог прийти только из
будущего. Удивляться тут было нечему - если озарение, посетившее его в Меце, не было плодом его
фантазии, он оказывался совершенно произвольным проявлением некоей незримой силы, затерянной в
тенетах времени, материя же при этом была всего лишь галлюцинацией - ее попросту не
существовало. Он почувствовал что-то сродни недоумению, и тут же его охватило всепроникающее ни
с чем не сравнимое блаженство - кто-то снял с его спины тяжеленный мешок, и вот теперь он волен
решать для себя проблему добра и зла...
- Разумеется, ты имеешь на это право. Я так понимаю, ты иностранец - верно? Францию,
говорят, они не тронули - те как были нейтральными, так нейтральными и остались. Француз арабу
первый друг, а все ж в карманах у него ни шиша - правильно я говорю? Ну да Бог с ним - идут они
все подальше... Ты знаешь, как меня товарищи кличут? Банджо Бертон - вот как!
- А меня - Чартерис. Колин Чартерис.
- Вот и прекрасно.
Широкоплечий, он понесся назад, к фургону, - шнобель вниз, спина изогнута словно у горбуна,
однако уже через минуту он снова вернулся к машине - ему нужна была помощь. Чартерно не без
удовольствия забрался вслед за ним в эту странную quartier, призванную скрашивать запустение
окрестных улиц: ах, Лондон, Лондон - наконец-то твоя легендарная скудная экзотика откроется
взгляду верного последователя Успенского... Банджо Бертон пытался вытянуть из угла что-то тяжелое.
Вдвоем они подтащили эту штуковину к выходу и, пропустив пронесшуюся с ревом спортивную
машину, снова вышли на улицу.
- Что это у тебя?
- Низкая частота.
Кряхтя, они загрузили аппаратуру в багажник ма
...Закладка в соц.сетях
