Жанр: Научная фантастика
Босиком в голове
...кски хотя бы слово? Нет! Я забыла свой родной
язык начисто! И дяди мои его тоже забыли. Единственный человек, который хоть что-нибудь помнит,
- это моя старая тетка, которую тоже зовут Ангелиной. Она по сей день поет детям старинные
тоскские песни. Можешь представить, как это грустно - забыть язык своего детства. Чувствуешь себя
непонятно кем.
- Бога ради - заткнись! Я о твоем тоскском ничего не знаю и знать не хочу! Идет оно все куда
подальше!
Она тут же успокоилась, решив, что человек, так грубо ведущий себя с нею, вряд ли будет
домогаться ее. По-своему она была права.
Они смотрели на мандариновые полосы, пролегшие через всю площадь. Народ неспешно
прогуливался. Подержанные автомобили, присев на корточки, прислушивались к далекому шуму
автострады, напоминая зверей, готовящихся к смертельной схватке с давним противником.
Он спросил:
- Ты никогда не испытывала мистических переживаний?
- Наверное, испытывала. Ты говоришь о религии?
- К черту религию!
Кончиком сигары он указал на пламенеющий в свете прожекторов собор.
- Я имею в виду реализацию, подобную той, которой сподобился Успенский.
- Успенский?
- Был такой русский философ.
- Никогда о таком не слыхала.
Увиденное потихоньку забывалось.
Решив, что голова его достаточно отдохнула, он попытался понять, что же в ней происходит,
однако Ангелина, которая, казалось, только этого и ждала, вдруг начала нести несусветную чушь.
- Я хочу вернуться в Милан осенью - где-нибудь в сентябре, - тогда жара уже спадет. Здесь, в
Меце, и католиков-то настоящих нет. Ты в Бога веришь? Французские священники такие странные -
чего я не люблю, так это того, как они на тебя смотрят! Иногда мне кажется, что еще немного и я во
всем разуверюсь, - ты представляешь! Скажи мне честно - ты веришь в Бога?
Он повернулся к ней и посмотрел в ее оранжевые глаза, пытаясь понять, что она имеет в виду.
Таких занудливых девиц он еще не встречал.
- Если тебя это действительно интересует, то пожалуйста! Наши боги живут в нас самих, и мы
должны следовать им во всем.
Его отец всегда говорил то же самое.
- Но ведь это глупо! Эти боги будут отражением нас самих, что приведет нас - хотим мы того
или нет - к оправданию эготизма.
Ответ его ошеломил. Его познания в итальянском и в теологии были слишком скромны для того,
чтобы он мог ответить ей достойно. Он кашлянул и выдавил из себя:
- Что такое ваш Бог, как не инвертированный эготизм? Уж лучше бы вы хранили его в своем
сердце!
- Какой ужас! Ты католик, а говоришь такие страшные вещи!
- С чего ты взяла, что я католик? Я - коммунист! Чего только я в жизни не видел, а вот Бога
вашего так и не встретил! Его изобрели капиталисты!
- Да ты, я смотрю, действительно больной!
Зло захохотав, он схватил ее за запястье и потянул к себе.
- Сейчас мы разом во всем разберемся, милая!
Она склонила головку и резко, по-птичьи, ударила ею прямо в нос. Голова его тут же выросла до
размеров собора, одновременно наполнившись тупой болью. Она уже бежала по площади. Дверца
"банши" так и осталась открытой.
Через минуту-другую Чартерис покинул машину, закрыл за собой дверцу и направился к отелю.
Двери его были заперты. Мадам наверняка была уже в кровати - ей снились комоды и сундуки,
которых она не могла открыть... Он заглянул в окно и увидел, что хозяин так и сидит за своим
столиком, распивая со своим товарищем очередную бутыль вина. Собака, привязанная к радиатору, как
и прежде, не могла найти себе места. Вечное движение, вечно повторяющееся движение - морг жизни.
Чартерис-чародей постучал в окно, тем разрушая чары их сонного бдения.
Через минуту хозяин отпер входную дверь и, как был в рубашке, выглянул наружу. Он
значительно кивнул самому себе, словно убеждаясь в чем-то донельзя важном, ни на миг не прекращая
пощипывать свою куцую бороденку.
- Вам повезло, что я еще не лег, мсье! Моя супруга очень не любит, когда ей приходится
отпирать уже запертую дверь! Мы с другом решили проиграть перед сном несколько старых баталий,
если бы не это - ночевать бы вам в машине!
- Я занимался примерно тем же.
- Вы слишком молоды для этого! Я говорю не о каких-то там докучливых арабах - нет! Я
говорю о бошах, парень, - понимаешь? О бошах!!! Когда-то этим самым городом владели они.
Он поднялся в свою комнату. Неведомый шум доносился с улицы. Он подошел к окну и,
посмотрев вниз, увидел, что шлюзы канала открыты настежь. Над искореженным телом машины и
прочим хламом с ревом неслась вода, увлекавшая этот хлам за собою. Всю долгую ночь Чартериса
преследовал шум сих очистительных вод.
Утром он проснулся раньше обычного, выпил первый сваренный мадам в это утро кофе,
отличавшийся от воды разве что цветом, и заплатил по счету. Ангелина так и не появилась. Голова его
была такой же ясной, как и обычно, однако мир странным образом изменился - он стал куда менее
плотным. Нечто пробуждалось, нечто разворачивалось в нем, превращая обыденный мир во что-то
таинственное и грозное, - Чартерису казалось, что его повсюду подстерегают незримые змеи. Он так и
не мог понять природы этой странной метаморфозы. Что это? Подлинная реальность, иллюзия или же
не то и не другое? Этого он не знал, да и не хотел знать. Теперь его единственным желанием было
поскорее покинуть затхлую гостиницу с ее батальными картинами и запахом прелого caporal.
Он положил сумку в багажник машины, сел за руль и, пристегнув ремни, объехал собор и оказался
на автостраде, уже кишевшей машинами. Он свернул на дорогу, ведущую к морю, и, оставив Мец
позади, устремился к вожделенной Англии.
Собор в Меце
Сильные вертикали зовут ввысь
Любовь иноземцев. И все же собор
С приходом сумерек начинает изъявлять нечто иное,
Когда для привлечения туристов они освещают прожекторами
Фрагменты абсолютно незыблемого благочестия,
Изрезанного чудовищными тенями своих
Контрфорсов, портиков и облупленных колонн.
Все становится иным - что это? - Клетка
Для чего-то ужасного? И ты паркуешься снаружи
И, возможно, шутишь:
Мол, при такой подаче
Это - Брак.
Слишком яркий свет губит все;
И ты направляешься к привычным горизонталям
Ближайшего бара
Индифферентности ложа.
Девушка из гостиницы
Град принял странника
И включил свои фонтаны
Девушке работавшей в гостинице прислугой за все
Он был неинтересен
Но он поселился именно здесь
Умудрившись не заплатить при этом ни гроша
Она же с той поры считала его своим хорошим знакомым
И в один прекрасный день позволила ему обнять себя
И отдалась ему в ту же ночь
И он обнимал ее снова и снова ночь
Ночь
Пел путник он любил
Города пленник
И только - подобное
Происходит кругом и всюду
Будь иначе разве сказал бы он ей
Улыбаясь в ответ на ее улыбку
Я люблю тебя
Но это не я
И она отдалась ему в ту же ночь
И он обнимал ее снова и снова ночь
Ночь
Моей машине суждено разбиться...
Моей машине суждено разбиться
В безумной гонке я лишусь
Всех тел
Я это помню
Память предков - цепь
Она приковывает нас к дорогам неолита
К прошедшим прежде к праздному познанью
Милан встречает пылью
Он сказал мне: "Этот самолет должен был упасть
И я это знал!"
Но по-моему предчувствие и страдание
Разные вещи
И если каждое слово
Тонет в немых глубинах
Или изгоем продрогшим плавает сверху
Пусть будет меньше на глотку
Ибо силы мои
Мне не принадлежат - мой самолет упал
Пусть я и сохраняю силы ранить
Кровь отворять бескровным
Машина разобьется - знаю с рожденья
Наследство уже обезьяны места свои занимают
Пока джунгли недвижны
Пока я недвижен
Zimmer 20
Цветные литографии - слова La Patrie
На лестнице нечем дышать - кто вверх кто вниз
Гунны. Чужие победы. Ему же смешно -
Ведь он живет в Zimmer 20
Полем сомнений постель битвы
Мадам запросила бы больше но не посмела
Знакомо до боли безводный канал драные простыни
Zimmer 20
О детстве своем рассказать на своем
На чужом языке молитвами тетушки старой
Теперь уж я не молода все чуждо -
О Боже почему я должен терпеть и это?
Zimmer 20, Zimmer 20
В полночь шлюза врата разойдутся пред водами
Хлама все больше - осадок ночи
Разве это католики? - Город прогнил насквозь
Старый хозяин с пальцами изъеденными никотином
В Милане же все иначе
Здесь царствует нейтралитет
Здесь воздух сперт
Здесь скорбно вздыхают и сносят
Все до полного износа до издыханья
ЗМЕЙ КУНДАЛИНИ
Изможденные французские таможенники встретили его без особого энтузиазма. Они уклончиво
улыбались, то и дело кивали головами, прохаживались по той части комнаты, которая была отделена от
него барьером, двигаясь исключительно по часовой стрелке. Снова и снова ему приходилось
демонстрировать им свои документы, удостоверявшие то, что он действительно является сотрудником
НЮНСЭКС (когда паром отчалил от французских берегов, он предал эти документы темным
молчаливым водам).
В конце концов они пропустили его, одновременно дав понять, что вернуться назад ему будет
много сложнее.
Едва берега негостеприимной Франции скрылись из виду, его сморил сон.
Когда Чартерис проснулся, корабль стоял на причале Дувра - на нем не было уже не только
пассажиров, но даже и матросов. Мрачные серые утесы нависали над морем. Причалы и гавань были
пусты. Чистый мягкий свет солнца, какой бывает только ранней весной, делал эту пустоту особенно
ощутимой.
Громоздкие строения и тяжеловесные причалы придавали дуврской гавани известную странность
- она казалась ирреальной.
Под одним из навесов, там, где находилась таможня, сложив на груди руки, стоял человек в синем
свитере. Чартерис замер, схватившись рукой за поручень трапа. Он не заметил бы этого человека,
находящегося ярдах в тридцати от него, если бы не одно странное обстоятельство: то ли потому, что в
таможне было пусто, то ли потому, что сразу за ней отвесной стеной вставал утес, все издаваемые
человеком звуки были отчетливо слышны на трапе.
Чартерис недвижно стоял меж кораблем и берегом. Человек шумно переложил руки. Едва затих
шорох, стали слышны его дыхание, поскрипывание старых кожаных башмаков и тиканье наручных
часов.
Стараясь ступать как можно тише, Чартерис спустился на причал и направился к дальнему краю
ограды, шагая по гигантским желтым стрелкам и буквам, лишенным для него какого бы то ни было
смысла, умалявшим его до чего-то вроде численного значения некоей неведомой ему переменной.
Слева от него покоились безмятежные воды. Справа стоял человек в синем свитере.
Шум, производимый этим человеком, становился все громче.
Новое видение мира, которого Чартерис сподобился в Меце, так и не покидало его. Человеческие
существа были символами, узлами одной чудовищной волны. Человек в синем свитере символизировал
собой смерть. Чартерис прибыл в Англию совсем не для того, чтобы встретиться со смертью, - нет -
он искал воплощения мечтаний, белоногих девиц, веры, не смерти. Англия, миллион поверженных
самодержцев истерзанного сознания.
- Пусть рядом смерть, меня она минует! - сказал он вслух. Ответом ему был вздох - коварный
ответ и лживый. В тигле дум его более не было места для мотогибели. Фарфор, не знающий изъяна.
Голый. Всего лишенный. Стая белоснежных черноголовых чаек, кружа подшипником, сорвалась с
вершины утеса и, промчавшись перед Чартерисом, села в воду у самого берега. Камнями в воду пав.
Солнце ушло за тучку, и вода тут же стала темно-бурой, почти черной.
Он был уже у турникета. Едва он оказался по ту сторону ограды, звуки, производимые человеком
в синем свитере, замолкли совершенно. Как он мечтал здесь оказаться! Свобода от отца и от Отчизны.
Чартерис опустился на колени, дабы коснуться сей земли губами. Он неуклюже оглянулся и вдруг
увидел скрючившееся над одной из желтых стрелок собственное тело. Он резко поднялся и зашагал
прочь. В памяти всплыли слова Гурджиева: "привязанность к предметам этого мира рождает в человеке
тысячу бессмысленных "я"; для того, чтобы в нем появилось большое "Я", все эти "я" должны умереть".
Мертвые образы сходили с него старой кожей. Скоро он сможет родиться.
Его била дрожь. Меняться не любит никто.
Большой этот город поражал своим великолепием. Цвет стен и форма окон казались Чартерису
очень английскими - ничего подобного он в своей жизни еще не встречал. Пространство меж
зданиями тоже выглядело очень своеобразно. Он вспомнил собственные слова о том, что архитектура
- явление кинетическое; фотография убивает подлинный ее дух, приучая людей к мысли о том, что
застывшее плоское изображение способно сообщить им не меньше, чем осмотр здания со всех сторон,
при котором выявляются не только собственные его формы, но и их взаимосвязь со всеми прочими
окружающими здание объектами. Подобным же образом уничтожается и человеческий дух. Он может
проявить себя только в движении. Движение. Дома, в отцовском Крагуеваце, он страдал от безвременья,
отсутствия движения и однозначности всего и вся.
Понимая всю драматичность этого момента, он замер, сложив руки на груди, и прошептал:
- Zbogom!
И тут же мысль об откровении. Философия движения... Фотографию следует использовать для
каких-то иных целей, покой же может выразить себя только в движении. Чайки взмыли над морскою
гладью.
Серо-каменный, по-европейски помпезный континентальный город - широкие бульвары, кривые
узкие улочки, - Женева или Брюссель, или какой-то немецкий город. Он во главе кавалькады. Говорит
на странном тарабарском языке, дозволяет им выказывать ему знаки почтения. Хмурая английская
пташка раздвигает белые ноги, волосы словно клематис на свежевыбеленной стене, овации легавых,
пляжи, надсада ночи.
Видение померкло.
И тут же люди, стоявшие на дуврской улице, задвигались. До этих самых пор они были безликими
одномерными изваяниями, теперь же движение даровало им и плоть, и жизнь, и цель.
Он пересекал одну за другой их траектории и видел, сколь они многообразны. Он представлял
себе англичан рослыми темноволосыми людьми с молочно-белой кожей, они же выглядели совсем
иначе: многоцветные, разношерстные, черты притуплены смешанными браками, тьма низкорослого
люда, множество евреев, масса смуглых и черных лиц. Что до одежд, то здесь они были куда пестрее,
чем в любой другой стране, включая и его родную Сербию.
Хотя ни один из этих людей не делал ничего экстраординарного, Чартерно знал, что безумное
дыхание войны коснулось и их. Серые английские тучи несли в себе заряд ничем не хуже кувейтского
- он видел это в их глазах, поблескивавших чуточку сильнее, чем следовало. Ему показалось, что он
вновь слышит шумное дыхание давешнего человека в свитере, но, прислушавшись, он вдруг понял, что
это шепот - шепот прохожих, которым было ведомо не только его имя, но и многое другое, прямо или
косвенно с ним связанное.
- Чартерис! Подумать только - Колин Чартерно! Разве это имя для славянина?
- А мне почему-то казалось, что он направляется в Мец...
- Чартерис хочет убедить нас в том, что он приплыл сюда на пароме!
- Какого черта ему здесь нужно? Его в Шотландии ждут не дождутся!
- Чартерис, почему ты не остался во Франции? Неужто ты не знаешь, что она сохраняла
нейтралитет всю войну?
Молодая женщина, схватив за руку свою малютку дочь, юркнула в лавку мясника.
- Скорей бежим, родная! Это тот самый насильник Чартерис! Знала бы ты, что он творил во
Франции!
Мясник перегнулся через стойку и опустил на голову крошке огромную малиновую ногу,
лежавшую до этих самых пор на витрине. Чартерис изумленно уставился на него, но тут же понял, что
тот просто-напросто пытается повесить на крюк круг болонской колбасы. Зрение начинало подводить
Чартериса. Скорее всего, то же самое происходило сейчас и с его слухом. Он вспомнил о желтых
стрелах.
Теперь он хотел только одного: поскорее уйти от этого шепота - неважно, иллюзорным он был
или реальным, - уйти куда угодно. Он шел по торговой улочке, круто уходившей вверх, в гору. Прямо
перед ним шли три девицы в фантастически коротких юбках. Он инстинктивно замедлил шаг и
принялся изучать их стройные ноги. Обладательницей самых красивых ног была та, что шла у самой
кромки тротуара. Лодыжки, икры, подколенные ямочки, бедра, чувственно покачивающиеся
набухающие бутоны упругих ягодиц... "Все то же движение, - подумал он, - не будь этой elan vital*
[Жизненная сила (Бергсон) (фр.)], они ничем не отличались бы от туш в лавке мясника". Ему вдруг со
страшной силой захотелось окликнуть их и... Нет, нет, не эксгибиционист же он в самом деле. Он
заставил себя войти в первую же лавку, и вновь это была лавка мясника. Нагое бело-розовое
одеревеневшее тело висело на крюке. Его собственное тело. Он присмотрелся получше и понял, что
видит перед собой свиную тушу. Но уже в следующее мгновение, когда он выходил из лавки, он
заметил-таки под стойкой безжизненное сброшенное тело, вместилище одного из своих былых "Я".
Вниманием его завладела наклеенная на стену яркая вывеска. "Исправительный Оркестр Новой
Шотландии".
Он поспешил взобраться на вершину холма. Трех подруг уже и след простыл. Эхо легчайшим
мотыльком порхнуло в ухо, и он восплакал. Запад отдал себя на заклание мясникам. Всефранцузская
Богадельня.
С вершины холма было видно море. Дыша так же тяжело, как и давешний незнакомец в синем
свитере, Чартерис схватился за металлические перила и посмотрел на земли, лежавшие по ту сторону
холма. Один из голосов утверждал, что его ждут в Шотландии.
Ну что ж, он действительно близок к этому - по крайней мере, двигается именно в этом
направлении. Он очень надеялся на то, что нежданно обретенное им ментальное состояние позволит
ему пронять мысленным взором даль грядущего. Он сосредоточился, но тут же понял, что попытка эта
может обернуться и против него: былая ясность сменилась непроницаемым туманом, в котором он
успел прочесть весьма странную надпись (не ГЛАЗГО, но никому не ведомое ЛОФБОРО - НОРА
ЛЮБВИ), кактус с кроваво-красными цветами и... дорожная авария? Он было попытался заглянуть
подальше, но тут же сообразил, что не знает, на чем именно ему следует сосредотачиваться. Он
окончательно потерял направление мысли. В голове и груди хрипело и шумело знакомое дыхание.
Вцепившись в перила, он пытался как-то разобраться в этой сумятице образов. НОРА ЛЮБВИ
попахивала фрейдизмом, рождественский алый он тут же отогнал от себя, оставалось это неясное
происшествие: вереница грохочущих, лязгающих автомобилей по обочинам трехрядной автострады -
сшибаются друг с другом, словно рыцари на турнире. Образ этот мог прийти и из прошлого, и из
будущего. Он мог быть и порождением его подсознательных страхов. Вечно маячащая перспектива -
разбиться вдребезги, дробя тела других.
Свою машину он оставил на пароме. Будущее было неясно, пусть он и чувствовал в себе
неведомые доселе силы... Он затаил дыхание. Море вдруг посерело. Он держался за поручни крепкокрепко,
ему казалось, что земля у него под ногами слегка покачивается. Палуба. Палуба покачивается.
Море, сузившееся глазом китайца. Корабль уперся носом в причал. Перекличка причалов под хохот
легавых.
Он стоял у борта, пытаясь собраться с мыслями. Пассажиры парома один за другим выводили
свои машины с нижней палубы и лихо выруливали на берег. Задрав голову вверх, он посмотрел на
утесы. С них то и дело камнем срывались чайки, что затем сонно плавали по маслянистым, тяжелым
водам. Он прислушался. Он слышал только свое дыхание, скрежет трущейся о тело одежды... В трансе
или не в трансе, но он стоял у борта, причал же быстро пустел.
- Простите, сэр, - не вам ли принадлежит та красная машина? Если не ошибаюсь, вас зовут
Чартерис?
Медленно он повернулся на звуки английской речи. Вытянув руку перед собой, коснулся кителя
незнакомца, молча кивнул и стал спускаться на нижнюю палубу. Его "банши" стояла в дальнем углу
гулкого чрева парома. Сев за руль, он стал шарить по карманам, пытаясь отыскать ключ зажигания, но
тут увидел его уже в замке. Он завел машину и медленно выехал на английский бетон, на английские
желтые стрелы.
Он бросил взгляд на павильон, в котором находилась портовая таможня. В его тени, сложив на
груди руки, стоял человек в синем свитере. Кивком головы человек подозвал его к себе. Чартерис
подъехал к павильону и увидел перед собой самого что ни на есть обычного таможенника. Тот заглянул
в его бумаги, даже не взяв их в руки, и в то же мгновение заморосил мелкий холодный дождь.
- Англия моей мечты была куда ярче!
- Не стану с вами спорить, - угрюмо покачал головой таможенник. - В отличие от вас,
французов, мы пережили войну. Надеюсь, вы понимаете, что она не могла не привести к известному
смещению?
- Бог ты мой - ну конечно же! Именно так - к смещению!
- Вы свободны.
Он мягко тронул и услышал прощальное:
- Пришло совершенно новое поколение!
- Я принадлежу ему! - заорал он в ответ.
Он ехал неправдоподобно медленно; скользкие желтые стрелы слизывали себя подчистую, исчезая
под капотом его машины. TENEZ LA GAUCHE, LINKS FAHREN, ПОВОРОТ НАЛЕВО. ПИВО
"УОТНИ". Гигантские ворота распахнулись, осталась лишь любовь. Он помахал человеку, открывшему
врата, на что тот ответил взглядом, исполненным подозрения и тревоги. Англия! Брат, мы на земле,
которой касались стопы Святого!
Неуклюжие белые громады зданий оседали. Он обернулся и с опаской посмотрел на покинутый
им паром. Где он и кто он? На сером асфальте, скрючившись над желтой стрелкой, лежало одно из его
"Я". Ставшее ненужным, сброшенное тело - такое же, как в недавнем видении.
Оно тут же ожило в памяти, сохранившей все, до малейших деталей...
До какой степени иллюзорным было это видение? Или, наоборот, - до какой степени оно
соответствовало действительности?
Он попытался воссоздать в памяти тот образ Англии, который был навеян ему книгами Святого.
Кокни, сиделки, полисмены, трущобы, туманные набережные, каменные громады, расцвеченные
хрупкой инкрустацией красивых женщин. Место, в котором он оказался, было совсем иным. Как это
сказал таможенник? "Война не могла не привести к известному смещению". Он смотрел на людей,
сновавших по улице. Женщин среди них было совсем немного - они были одеты бедно и безвкусно и
старались передвигаться быстро, держась при этом у стен. Но не было среди них сиделок. Мужчины, в
свою очередь, производили впечатление оживших манекенов, бесчувственных и неуклюжих.
Разнонаправленные силы инерции стали проклятием для англичан. Мужчины, собравшись в небольшие
группы, молча покуривали, чего-то ждали; женщины проносились мимо них одинокими метеорами. В
глазах у всех поблескивали искорки безумия. Зрачки слепили его так, словно были галогеновыми
фарами, вмонтированными в черепа животных, у женщин они отсвечивали зеленым, у мужчин -
красным, словно у немецких овчарок.
Чартерису стало немного не по себе.
- Я отправляюсь в Шотландию, - сказал он вслух. Бомбы образов. Он искажал свою судьбу: там
он не будет никогда. Что-то произошло - точнее, произойдет с ним. Оно уже произошло, и вот здесь и
сейчас всего лишь прежний его лик, его прошлое воплощение, что, может так статься, давно уже
мертво, - одно из тех его сброшенных "Я", которые по мысли Гурджиева являются основной помехой
на пути к пробуждению истинного сознания.
Он был на том самом перекрестке, от которого уходила на холм уже знакомая ему улочка. Ни
минуты не раздумывая, Чартерис свернул на нее и прибавил газ. Повинуясь безотчетному импульсу, он
оглянулся и увидел, как красная "банши", за рулем которой сидел Колин Чартерис, повернула совсем в
другую сторону. Куда ведет тот путь - в Шотландию или в... НОРУ ЛЮБВИ? Его другое "Я", заметив
его взгляд, по-волчьи оскалилось и хищно сверкнуло красным глазом.
Как приятно будет с ним расстаться...
Пока машина его взбиралась на холм, он пытался отыскать взглядом трех девушек в мини-юбках,
которых он заметил возле лавки мясника. Но увы - мир этот был куда печальнее того, что был явлен
ему в видении, - здесь народ не прогуливался по улицам, и магазины по большей части были закрыты.
Было ли ему страшно тогда? Он ведь знал, что имеет дело с чем-то совершенно неведомым, - да, да,
именно так, - совершенно неведомым. Сердце материализма было пробито серебряной
психоделической пулей, непредсказуемое тотчас же удалилось, упорхнув на своих вампирьих крылах.
Он был хозяином положения, и потому сам шел навстречу неизведанному.
Теперь он знал о себе хоть что-то. Старая его жизнь разрешилась новой еще там, на юге Италии, в
реабилитационном лагере для славян, вдали от отчего крова. Живя в лагере, он не мог не столкнуться с
разного рода психическими расстройствами, и это позволило ему понять одну важную истину:
существует великое множество альтернатив нормальной здоровой психике, при этом выбор того или
иного варианта определяется индивидуальными наклонностями человека.
Личный его опыт до какой-то степени позволял судить и о его собственной обусловленности.
Чартерис склонялся к тому, что действиям его подлежит некая ищущая самое себя философема. К
интроспекции он склонен не был, но, с другой стороны, действия его были, как правило, достаточно
осмысленными. И все же все эти бесконечные "Я" были лишь листочками, лишь побегами, отходящими
от могучего ствола его подлинной самости.
Какой вывод из этого следует? Нечто неведомое побуждает его поступать так или иначе; прознать
оную первопричину, которая в конце концов может оказаться и какими-нибудь дьявольскими
химическими соединениями, можно - для этого достаточно изучить какой-либо побег, какое-либо
вторичное "Я". Он въехал на вершину холма и тут же увидел себя - он по-прежнему стоял, крепко
держась за поручни, устремив взгляд к серому подернутому дымкой морю. Он остановил машину.
Он шел к стоящей у перил фигуре, стараясь не смотреть на чудищ, круживших по небесной
тверди.
Слух его стал необычайно острым. Шаги звучали так, словно звук их доносился откуда-то
издалека, зато сипение и свист врывающихся в легкие потоков воздуха, тиканье часов и тихое
поскрипывание костей, казалось, раздавались прямо в голове. Как сказал тот человек - война привела
к известному смещ
...Закладка в соц.сетях
