Жанр: Научная фантастика
Тело угрозы
...ном
пространстве — как крупы в хорошем супе), — увести его с орбиты и разогнать в
нужном направлении, заложив в компьютеры нужную программу.
И поднять большой шум: Ганнибал у ворот! Нельзя даже сокращать ракеты и
ядерные головки: они нам понадобятся для уничтожения тела, грозящего
протаранить родную планету! А если и не протаранит — оно уже создало проблему:
мы обитаем в мире, в котором такого рода опасность может возникать если не
ежеминутно, то уж ежегодно, во всяком случае. Значит, и надо держать ракеты —
если и не на боевом дежурстве, то, во всяком случае, иметь их в резерве. Иначе
нам никогда не избавиться от страха перед угрозой из космоса — вовсе не
каких-то инопланетян, которые то ли могут быть, то ли не могут, — но самого
обыкновенного астероида или кометы; они-то уж точно есть, они постоянно сложно
взаимодействуют между собою, их поля — гравитационные, а у кого-то и магнитные
— работают без отпусков, и это взаимодействие может менять их орбиты и
траектории самым непредсказуемым образом. А потому — долой ядерное разоружение!
Забыть о нем на веки вечные!
Хороший политический ход. И — сказать прямо — вовсе не фантастический. В
пределах нынешних технических возможностей.
Так. Соглашение рушится. И вместе с ним вдребезги разбиваются и некоторые
расчеты. У нас ведь есть предварительная договоренность: часть работ по
уничтожению ракет и зарядов финансирует Америка. Это уже стало как бы
традицией.. Мы уже дали им свои цифры. И спланировали так, что определенную
часть этих денег мы сможем... гм... отвлечь на другие нужды. Нет,
уничтожение-то состоится, мы никого обманывать не собираемся. Только... Вот
именно.
Были вещи, которые президент избегал называть своими именами даже в уме.
Не то чтобы боялся, что кто-то прочтет его мысли; нет, конечно, но все же — так
было надежнее.
Соглашение. Если бы его провал означал только лишь сокрушение его амбиций,
он бы не стал переживать так глубоко и болезненно. Его честолюбие все же
достаточно регулировалось рассудком. Это он стерпел бы.
Но за годы президентства он привык уже отождествлять себя с Россией. И,
говоря и думая
я
, он на самом деле, часто даже того не сознавая, имел в виду
не лично себя, не то, что видел он в зеркале и на многочисленных портретах, но
то, что было обозначено на географической карте: страну. Государство. Он
прекрасно понимал, что имел в виду Луи Четырнадцатый, когда произносил свое
знаменитое
L'etat c'est moi
— вовсе не то, что потом приписывал ему
Салтыков-Щедрин. Впрочем, может, Людовик этого и не говорил вообще; мало ли
кому что приписывают задним числом: говорят, что эти же слова произносила
Елизавета Первая Английская. Но если они этого и не формулировали вслух, то уж,
во всяком случае, думали, и не только думали — ощущали. Теперь-то он знал, как
это бывает. А без этого и нельзя управлять. Так вот, личное унижение он еще
как-то пережил бы. Проглотил бы, стиснув зубы.
Но унижение России — извините, подвиньтесь!..
А чтобы этого не случилось — нужно сделать все: и возможное, и даже то,
что невозможно.
Так. Думать спокойно. Что мы имеем? Неясность по поводу природы Тела
Угрозы. Его появление: случайность, возникшая очень некстати? Или — результат
осуществления хорошо разработанного и осуществляемого плана противников
Конференции и Соглашения?
Чтобы получить ответ на этот вопрос, нужно воспринять мысль о теле и
исходящей от него угрозе всерьез. И наблюдать за ним тоже всерьез. Не только
так, как делают это астрономы. Если мы и в самом деле имеем дело с запущенным с
Земли аппаратом, то людей на нем, конечно, нет; но есть механизмы и приборы.
Потому что такая операция не может осуществляться без двусторонней связи между
аппаратом и Землей. Без телеметрии. И для получения данных с корабля. И для
коррекции его маневров.
Следовательно — Земля посылает в направлении тела сигналы. И получает
какие-то ответы. Необходимо слежение в радиодиапазонах. Начать немедленно.
Конечно, отсутствие сигналов еще ничего не означает. Зато обнаружение их сразу
ставит все на свои места. И если удастся доказать техногенное происхождение
тела — всю оппозицию Соглашению во всем мире можно будет размазать по стенке.
Ну а если это все-таки не аппарат? В молодости президент не пренебрегал
фантастикой. Но его рассудок прагматика отказывался признать возможность
появления в Солнечной системе такого феномена, как звездолет неизвестной
цивилизации. Не надо валить на тарелочки. В Солнечной системе миллиарды комет,
а вот звездолетов пока не наблюдалось ни единого.
Убедительная арифметика. Ну, так что же, если это — просто комета? Угроза
от этого не исчезнет, наоборот — станет только страшнее. Невольно рука
потянется — голосовать за сохранение ядерно-ракетного арсенала... Чтобы, когда
станет совершенно ясно, что камень не пролетит мимо, — поднять все ракеты
залпом, нацелив их на...
Да. Да! Да!!!
Вот оно — использование силы противника для его поражения!
Это было как озарение. Нет, не
как
; настоящее озарение. Он понял, что
надо будет говорить и делать.
Залп всего существующего на Земле ракетного парка по приблизившемуся телу.
Это ведь и есть уничтожение! Не только тела, но и самих ракет! И, надо сказать,
не самый дорогой способ уничтожения. Экологически чистый. И не порождающий
никаких проблем наподобие переработки и хранения ядерных зарядов.
И все, что нужно — это внести в готовящийся текст Соглашения... Нет. Не в
текст, который будет широко обнародован. Лучше оформить это как дополнительный
протокол. Секретный. Только для сведения участников. По сути, речь идет ведь
лишь о способе уничтожения ракет, а это не такой уж принципиальный вопрос.
Просто — технические детали.
Конечно, если информация о Теле Угрозы станет достоянием масс —
Конференции просто не позволят открыться. Хотя бы потому, что это окажется
прекрасным поводом отказа для тех предполагаемых ее участников, кто соглашается
сейчас, стиснув зубы. Ближний Восток. Отчасти — Дальний...
Закрыть наглухо любую возможность утечки! Проследить все ее возможные
каналы. Не останавливаясь ни перед какими угодно мерами. История оправдает. Да
и вообще — победителей не судят.
До сих пор информация удерживалась явно в узком кругу. Даже его самого
(тут президент не очень добро усмехнулся) сочли возможным не поставить в
известность. Ну, с этим мы еще разберемся.
Кстати, очень кстати... Как говаривал якобы Вольтер —
Если бы Бога не
было, его следовало бы выдумать
. Если угрозы на самом деле никакой — как оно
скорее всего и есть, — ее надо создать в общественном мнении. В нужный миг.
Испугать — и тут же, не переводя дыхания (чтобы не довести до паники),
предложить прекрасный и надежный выход, жестко связанный с уничтожением спорных
вооружений таким вот способом.
Ай да Пушкин, ай да сукин сын!..
А сейчас дело первостатейной срочности и важности — переговорить с
президентом США. Предложить ему такой вариант уничтожения. Он согласится:
человек достаточно умный. И придется ему попутно проглотить пилюлю:
инициатива-то вновь будет исходить от России. Вот так!
Хотя... Тут есть условие: сразу же настроить его на полную
благожелательность. Как? Ладно, бросим ему кость; пусть идея считается
совместной. Янки сразу придет в хорошее настроение: не ударила, мол, Америка
лицом в грязь. И тут же надо будет очень доверительно перейти к вопросам,
действительно важным.
Президент звонком вызвал помощника:
— Свяжись немедленно с Вашингтоном. Знаю, что время такое — но кто-то ведь
дежурит там на связи! Передай: я прошу президента найти время для крайне
срочного обмена мнениями в русле нашего последнего разговора.
— Мы будем в Москве через...
— Разве я сказал что-то о Москве? Говорить буду прямо отсюда. А дома к
нашему возвращению вызвать ко мне...
Он протянул помощнику составленный уже списочек.
— Прямо из Внукова поедем в Кремль. И так уже сколько часов бездействуем.
Пора и поработать.
Он кивнул:
— Иди. Выполняй.
И на несколько минут расслабился в кресле, чувствуя, как медленно спадает
донимавшее его все последние дни и часы напряжение.
— Пожалуй, долго нам так не протянуть, — глубокомысленно изрек Минич,
вернувшись после очередной эвакуации мусора. — Ну ладно, до холодов еще
докукуем, не подохнем. А тогда? Все равно придется вылезать на свет. И потом —
ну не могу я так коптить небо, ничего не делая. Опять сорвусь, чего доброго. А
время идет, и — ни звука ниоткуда. Не пойму: что они — так и решили тихо
дожидаться жареного петуха? Ну, я понимаю — если бы установили, допустим, что
угрозы нет, оно пролетит мимо без всяких последствий, но уж тогда обязательно
появилось бы что-нибудь — в печати или в эфире. Но ведь ни слова! А Хасмоней уж
не пропустил бы и намека: старый волк. Нет! Пусто! Тишина!
Джина на его речь отреагировала спокойно: уже привыкла. Поняла, что таким
путем человек выпускает лишнюю энергию, которую больше девать некуда. Ворчит —
и пусть ворчит. У каждого свои недостатки.
— Да и погода еще, — продолжал он, приняв молчание женщины за разрешение
беспрепятственно продолжать апеллировать к судьбе. — Опять ничего не увидеть
будет... А надо ее найти! Необходимо! Иначе...
— Ничего, — наконец откликнулась она, даже не уяснив как следует, что еще
ему не нравится. — Все устроится. Надо потерпеть.
— А оно там — потерпит?
И он ткнул пальцем куда-то вверх, имея в виду, как она поняла, не
начальство и не Господа, а все то же проклятущее тело.
— Что там твои космические каналы говорят по этому поводу?
Но она не стала отвечать — видно, задумалась над чем-то, для нее сейчас
более важным. А что, собственно, могло оказаться еще более важным? Ну, не
случайный же обмен взглядами с незнакомым человеком! А хотя — кто их может
понять, женщин, если они и сами себя не понимают?
Прошла уже неделя с лишним после их состоявшегося побега.
Тогда, скрывшись от якобы санитаров, они долго бежали, никуда, собственно,
не направляясь, стремясь лишь увеличить расстояние, отделявшее их от
недоброжелателей — только такими могли быть, по мнению беглецов, преследовавшие
их люди. А когда замедлили наконец шаг — не потому, чтобы поверили в свою
безопасность, но просто сил не осталось для бега, — Джина не удержалась, чтобы
не спросить с отчаянием в голосе:
— Ну что мы кому такого сделали, что за нами все гонятся? Зачем?
Минич ответил не сразу:
— Я ведь говорил уже: наверное, это из-за меня. Слишком много знаю...
— Что тебе известно такое, из-за чего...
— То же, что и тебе — сейчас. Тело. Угроза. Раз за столько времени никто
не заговорил об этом громко — значит кому-то интересно держать это в тайне. А я
могу эту секретность нарушить.
Джина невольно усмехнулась — хотя у нее и в мыслях не было обидеть его.
— Как же? Станешь на перекрестке и будешь громко кричать:
Люди, вам на
головы скоро обрушится небесное тело!
? Через полчаса очутишься в дурдоме —
если действительно власти не хотят оглашения.
— Как — не знаю, — признался он. — Ладно, сейчас не до этого. Куда мы
пойдем?
Самое время пришло — всерьез подумать об этом. Да и ноги, отвыкшие от
такой нагрузки, требовали отдыха, расслабления — хоть на небольшое время.
— Постой. Куда это мы забрались?
— Почему
забрались
? Мы еще в пределах Садового кольца. Еще несколько
шагов — и окажемся на магистрали. Погоди, я вроде бы определился. Да, точно.
Бывал тут не раз. Тут рядом — Арбат, Смоленка... Людные места. Не пойму только,
хорошо это для нас или плохо? Ближайший вокзал — Киевский... Только сейчас все
равно электричек нет — до шести и не будет наверняка.
— Вспомнил о нашем плане? Уехать за сто километров?
— Почему-то он мне разонравился. Слишком лежит на поверхности.
— Согласна. А что еще можно придумать?
— Сворачиваем направо. Тут должен быть такой пятачок — со скамейками.
Передохнем.
Джина послушно последовала за ним. И в самом деле — маленький скверик был
пуст, и скамейки приглашали к отдыху.
— Теперь и я узнала, — сказала Джина. — Вот это — резиденция американского
посла, верно? Спасо-хаус.
— Она самая. В пору пожалеть, что мы не американские граждане.
— Вот уж нет. Сядем здесь?
— Дойдем вон до той. Там вроде бы потемнее.
Дошли. Уселись, с облегчением вытянув гудевшие ноги.
— Теперь давай думать, — сказал он. — Хотя у нас даже не то чтобы не было
выбора — нам и выбирать-то не из чего. За нами теперь гонятся самое малое
три...
Минич запнулся, подыскивая слово.
— Три своры, — помогла Джина. — Которые о нас знают, надо полагать, все. И
если мы им действительно нужны, то нас ждут по всем трем адресам.
— Постой, Джина. Давай разберемся. Это ведь за мной гонятся. К тебе
никаких претензий быть не может. Зачем же тебе бедствовать со мною? Может, тебе
лучше вернуться — ну, хотя бы туда, где нас захватили?
Она покачала головой:
— Ты забыл: тогда ведь приехали именно за мной. Вернусь — и завтра же
снова окажусь у моего больного. Только на сей раз стеречь будут лучше.
— Ну, в конце концов, пусть так — что плохого? Тепло, светло, сытно, да к
тому же еще и денежно...
— Это надо понять так: я тебе надоела. Да?
— Женская логика, — сказал Минич высокомерно.
— Да или нет?
— Да глупости! Я ведь хочу, чтобы тебе было лучше!
— Мне — или тебе самому?
— Мне лучше, когда ты поблизости, — откровенно сознался Минич.
— Правда?
— Чистая. Присягнуть? Побожиться?
— Поверю. Но почему и мне не может быть так же? Не может хотеться, чтобы
ты был рядом?
Некоторое время они молчали: губы были заняты. Показалось сладко — как
если бы произошло впервые, и были они школьниками, а не людьми вполне
самостоятельными и опытными.
— Ладно, — сказал он, наконец оторвавшись. — Снимаю свой вопрос. Пошли
дальше. Ты сказала — три адреса. Но ведь у нас их четыре: про дом Люциана
забыла?
— Как раз о нем все время и думаю, — отозвалась Джина. — Он, конечно, тоже
на заметке. И туда заглянут обязательно.
— На заметке только у одних. Остальные о нем не знают. И вряд ли СБ
поставит их в известность.
— А чем СБ лучше прочих?
— Хотя бы тем, что мы для них — не жизненный интерес, как для твоего
больного. И они если и продолжают еще нас искать, то, так сказать, по долгу
службы. А это — не всегда сильный мотив. К тому же вряд ли мы у них одни. Вот
еще соображение: раз я до сих пор не подал голоса — значит испугался и
проглотил язык. Не значит, конечно, что они этот поиск закрыли; но вряд ли
станут туда приезжать. Скорее всего время от времени станет наведываться их
местный кадр, уполномоченный или как его там.
— А нам от этого легче будет?
— Ну, его мы как-нибудь проведем. Надо только, чтобы внешне дом оставался
нежилым. По двору не шастать и вечерами свет не включать.
— Ослепительная перспектива...
— Да ведь не навсегда!
— Ладно, без света еще обойтись можно. Пораньше ложиться, пораньше
вставать... Не говоря уже о том, что ночью можно будет наблюдать — раз уж мы
окажемся там.
— Верно. Это — убойный аргумент. Если только трубу еще не украли.
— Будем там — и не украдут. Или это — опять женская логика, по-твоему?
— Приношу извинения. Ладно; безумству храбрых поем мы — надеюсь, не марш
Шопена. Лучше уж хотя бы
Дорогу на Чаттанугу
. Теперь осталась малость:
добраться туда.
— Я выбрала бы автобус. Хотя бы до города.
— Может, пойдем сдадимся сразу? Меньше хлопот.
— Думаешь?..
— Знаю. .Электрички, автобусы... Для нас город закрыт.
— Что — в самом деле угонять машину?
— Отпадает. Ее же где-то придется бросить. Это даст им направление.
Остальное — дело техники, а им ее не занимать. Был бы там гараж...
— Есть сарайчик — но туда и
Оку
не загонишь. Что же остается?
— Способ самый древний, примитивный, но зато и безопасный: ножками
топ-топ. Нетипично для беглецов в наше время, правда?
— Марик! Это когда же мы туда доберемся?
— Тогда, когда ищущие успеют уже побывать там и убедиться, что нас там
нет. И если даже решат подождать денек-другой, то все равно успеют уехать.
— Сколько же мы будем туда добираться?
— Не день и не два, наверное. Потому что и ходоки мы непрофессиональные, и
пойдем не по трассам, а бочком, бочком. Где движения поменьше. Ночевать
придется на лоне природы. Некомфортно, зато представь — любовь под открытым
небом...
— Ты нахал. Фу!
— Заманчиво, правда? План складывается такой: доедем на городском
транспорте сколько можно — и в путь, в путь, в путь, а для тебя, родная, есть
почта полевая...
— Господи, что у тебя со слухом?
— Ничего — по причине полного отсутствия. Зато голос! Слушай, тебе есть не
хочется?
— Еще как!
— И мне.
— Придется дотерпеть до открытия магазинов. Но до того надо будет уже
добраться до окраины. — Минич вдруг повеселел, словно придуманный план и в
самом деле обещал безопасность и полный успех. — Да, и еще — до отъезда
обязательно надо будет позвонить Хасмонею. Пусть хоть он знает, что с нами
творится.
— А ты в нем уверен?
— Как в себе самом.
Есть немало вещей, которые в официальном и даже в доверительном разговоре
невозможно высказать открытым текстом, а можно выразить лишь намеками, а в
лучшем случае — иносказаниями. Это, разумеется, применимо только в тех случаях,
когда собеседник хорошо владеет языком политиков и дипломатов — или, на худой
конец, имеет при себе квалифицированных переводчиков.
Президент России был совершенно уверен в том, что для его американского
коллеги, в прошлом последовательно — конгрессмена, сенатора и губернатора,
такого рода язык являлся столь же родным, как и английский. И в разговоре —
после того, как изложил идею относительно глобального залпа и получил в ответ
обещание срочно обсудить эту новую инициативу с узким кругом советников, чтобы
затем довести ее до сведения англичан и французов (с тем, что до того не станут
вводить в курс председателя, чтобы никого не обидеть), — перейдя к другим
темам, он — невзначай, конечно, — упомянул и о находящемся все еще в Штатах
оппозиционере:
— Его присутствие пусть вас не беспокоит. Просто у него возникли небольшие
сложности со здоровьем, и наши врачи предложили ему проконсультироваться с
вашими специалистами — они пользуются у нас немалым авторитетом. Разумеется,
его здоровье нас заботит, и он может задержаться в вашей стране столько,
сколько потребуется. Если даже ему придется лечь в больницу. Нам, конечно, без
него будет трудновато, но мы справимся.
— О, разумеется, — ответил американец, — забота о здоровье граждан — наш
долг. Меня поэтому беспокоит состояние Билла Уотена — по сообщениям его
адвоката, он за последний месяц сильно сдал...
Уотен был американским инженером, посетившим Россию по туристической визе;
полгода назад его задержали недалеко от Челябинска, обвинив в сборе
разведданных. Месяц тому назад его приговорили к пяти годам в колонии общего
режима. В общем, такие случаи происходили достаточно регулярно — раз в
полтора-два года: шеф СБ показывал, что он не дремлет.
— Да, как же, помню, — ответил русский. — Кажется, на днях в Верховном
Суде будет рассматриваться его апелляция. Откровенно говоря, дело не кажется
мне очень серьезным.
— Я верю в беспристрастное рассмотрение судом этой апелляции, — сказал
американец, — да и его близкие тоже.
Сделка состоялась. Теперь можно было перейти и к другим темам, заботившим
обоих. В частности — об отношении к предстоящей Конференции со стороны
ближневосточных руководителей.
— В Китае мне сообщили, что там продолжаются двусторонние и трехсторонние
консультации.
— Мы получили кое-какую информацию относительно содержания этих
консультаций, — ответил американец. — Они вызывают озабоченность. Думаю, вам
будет интересно ознакомиться с этими сведениями.
— Я был бы очень благодарен...
— Вы получите их по обычным каналам в самом скором будущем.
— Как и вы — подробную информацию о переговорах в Улан-Баторе.
Оба понимали, что ни та, ни другая информация не будет полной; но таковы
были правила игры, и обижаться на это не приходилось.
Закончив связь, кремлевский хозяин, как обычно, повторил в памяти весь
разговор, от первого слова до последнего, и остался доволен. Все правильно, все
на месте, обе задачи выполнены.
Хотя что касается второй — оппозиционера, — то...
Он пригласил главу своей администрации перед тем, как уйти отдохнуть:
устал все-таки — и Камчатка, и Монголия, такая перегрузка сказывается.
— Где и что наш оппозиционист — ты, конечно, в курсе. А подробнее — что
известно?
— Испугался, — ответил глава лаконично. — И решил сыграть с упреждением.
— И с какими успехами?
— Как сообщают — с переменными.
— Возвращаться не думает?
— А вам это нужно? Там он неплохо изолирован.
— Мне не нужно, чтобы он возвращался, потому что если приедет, то будет
изображать полный успех и поддержку оттуда — а те, как всегда, не будут
говорить ни
да
, ни
нет
, чтобы максимально выдоить ситуацию. Пусть остается
там, на здоровье. Но пусть не играет против! Слишком уж важные проблемы
решаются. Жду от тебя совета: как это сделать.
Главадм отлично понимал: это вовсе не означало Не беспокойся, заменять
тебя не собираюсь. Сказанное звучало иначе:
Пока сидишь в этом кресле —
работай!
И согласно кивнул:
— Позвольте до утра подумать?
— Этим временем располагаешь.
Чиновник откланялся. По дороге к себе размышлял. Впрочем, особо
раздумывать и не о чем было. Прежде чем дать требуемый совет, следовало сперва
самому получить его — из надежного источника.
Из своего кабинета он позвонил по надежной линии. После обмена
приветствиями сказал:
— Барин просит высадить репейник на дальней грядке и растить.
— Разве он не там? — Гридень, кажется, даже удивился.
— Там-то там, но требуется, чтобы он цвел розой. Как вам такое?
Гридень — слышно было — усмехнулся:
— Это я еще вчера решил. Есть рецепт. Предложи. Весь его совет заключался
в десятке слов, не более. Собеседник понял. И восхитился. Прощаясь, сказал:
— Ссылаться на вас я, конечно, не стану, не обидитесь? Магнат только
фыркнул в ответ.
Консультации на Ближнем Востоке и в самом деле были весьма интересными..
Поскольку от врагов истинной веры и угодной Аллаху политики поступили сообщения
и предложения, заставившие всех напрячься.
— Если мы упустим такую возможность, потомки проклянут нас навеки. Такое
не повторится и через сто лет, — к такому выводу пришел нынешний глава Ирака. —
Аллаху угодно, чтобы мы решили наконец эту проблему — раз и навсегда. Именно
так все и складывается.
— Никто не станет возражать против этого, — согласился амир,
представлявший здесь Иран. — Если наши враги хотят сложить оружие, то эта мысль
явно возникла у них по воле Милосердного. Ему угодно, чтобы мы остались
единственными в мире, у кого сохранится карающий меч. Вопрос лишь в том — каким
образом обеспечить скрытность действий.
Однако это мнение было далеко не единым.
— Мне представляется, — сказал глава Египетского государства, — что
Аллаху, да будет он доволен каждым из нас, быть может, угодно испытать нас на
сообразительность. А она вовсе не каждый раз заставляет обнажать саблю. Нельзя
исключить, что для того, чтобы и дальше пользоваться всеми благами жизни, люди
— и мы прежде всего — должны доказать, что мы этого достойны и умеем решать
далеко не самые простые задачи. Решать с успехом и выгодой.
— Но разве мы не предлагаем именно такого решения?
— Оно было бы таким — если бы в сделанном нам предложении не содержалось
ничего, кроме присущей неверным хитрости и подлости. Но я обдумал все после
очень внимательного прочтения. И увидел в нем, кроме этих качеств, еще и страх.
Самый обыкновен
...Закладка в соц.сетях
