Жанр: Научная фантастика
Тело угрозы
...им наблюдением: вот, мол, до
чего дошла наша наблюдательная астрономия — только и остается, что полагаться
на любителей... Подать это, разумеется, не как серьезный аргумент, а вроде бы
анекдот, это может оказаться полезным. Нахимовский, как и многие интеллигенты,
считал себя прирожденным дипломатом. И суждение по вопросу — продолжать ли
отслеживать тело — решил отложить до возвращения из Кремля.
Однако романтические гены заставили-таки его уже в ближайшую ночь
подняться под купол и посмотреть. А потом — сравнить с ранее сделанными
снимками.
Он медленно переводил взгляд — уже в своем кабинете — со снимков на текст
сообщения и обратно. И интуиция, выработанная долгими годами наблюдений,
заставила его испытать серьезное волнение.
А может быть, и не анекдот тут?..
Но тут к нему — нахрапом, без стука — ввалились сразу с полдюжины коллег:
чей-то был день рождения, но то был лишь повод, на самом же деле завязывался
скандальчик — кто-то залез в чье-то время, и все прочие волнения отошли на
неизвестно какой задний план.
Что же касается Большого дома на Лубянке, то там перехват был, как мы уже
знаем, зарегистрирован и доложен наверх, но низы в общем-то отнеслись к нему
скептически: далекие звезды у них политических подозрений не вызывали, и
наблюдение за ними в обязанности Службы не входило.
Но в любой группе кто-нибудь да обязательно думает иначе. Нашелся такой и
там; то ли он был впечатлительнее других, и картина гибели мира, какую можно
было представить, внимательно анализируя запись, показалась ему достаточно
убедительной, то ли почудилось ему, что в деле, какое старший лейтенант Комар
увидел вдруг в своем воображении, угадывалась ослепительная перспектива,
обещающая в случае удачи разразиться звездным дождем, причем какое-то
количество звездочек осело бы и на его погонах. Так или иначе, он почел себя
обязанным доложить возникшие соображения своему непосредственному начальнику,
успевшему вернуться с доклада на самом верху.
Майор Волин к идеям подчиненного отнесся весьма хладнокровно. Он получил
уже указания от начальства и, следовательно, успел понять, что дело может иметь
перспективу. Но многоопытный служака одновременно сообразил и то, что
перспектива эта — благотворный дождик повышений, наград, поощрений и прочего —
из тех осадков, что выпадают лишь на вершинах. Оперативникам же тут ничто не
светит, так что из кожи лезть не было никакого смысла.
Однако гасить инициативу подчиненного он не собирался, а поскольку
известно, что всякая инициатива наказуема, то самому умнику и следовало
поручить выполнение генеральских указаний. И майор сказал:
— Что же, есть такое мнение — пригласить этого парня, тут и выясним, что
его, собственно, пугает. Пока все это не очень-то убедительно. Может, у него с
крышей проблемы? Побеседуем, тогда посмотрим.
Старший лейтенант решил предварительно поговорить с источником информации
по телефону — но безуспешно, хотя звонил он четырежды в разное время суток.
По номеру телефона он без труда установил местонахождение источника и
навел справки у районного уполномоченного. Тот уже к вечеру доложил, что
искомое лицо по указанному адресу действительно проживает, но в данное время
его на месте нет, а поскольку живет оно одиноко, то и никого другого в доме
нет, все заперто. Установлено также, что вот уже больше недели, как лицо это
нигде не было замечено: ни в Летягине, куда он временами наведывался в магазин,
ни в Курино, в Подрайске на станции его тоже не видели. Характеризовался же он,
по собранным материалам, положительно: пьяным не замечался, женщины к нему
приезжали редко, вернее — приезжала одна и та же, молодая; в Летягине всегда
замечали и когда она проходила, направляясь к нему, и когда — уходя, как
правило — на другой день. Из чего сделан был вывод, что старик еще хоть куда.
Однако где он сейчас обретался — никто сообщить не смог. Уехал, и все.
В конце доклада следовал вопрос: нужно ли проникнуть в дом и осмотреть,
или такой необходимости нет?
Старший лейтенант сразу же ответил: нет, без него ничего такого не
предпринимать, если обстановка изменится — например, искомое лицо появится или
кто-то другой предпримет попытку проникнуть в дом, — немедленно сообщать; сам
же он постарается выехать в ближайшие же дни, как только немного разгрузится,
чтобы самому посмотреть все на месте.
На чем эта линия дела пока и зашла в тупик, поскольку разгрузиться от
более актуальных забот старшему лейтенанту на протяжении ближайшей недели так и
не удалось.
Вот пока все об интересующих нас событиях, происходивших в те дни, когда
Люциан Иванович Ржев в онкологическом центре на Каширском шоссе совершал свои
последние шаги навстречу неизбежному переходу в иные измерения.
Минин мог бы свою вторую сигарету и сберечь. Когда он вернулся в палату,
там были уже и сестра, и врач, тире больше не звучали, и экран погас. Отмучился
старый Ржев. Ушел куда-то туда. Куда и наш путь лежит.
Еще ложась сюда, старик велел сперва зарулить к нотариусу и там составил
завещание: в случае чего — то, что останется, отказал Миничу. (При этом
почудилось журналисту, что сверкнула в глазах больного искорка ехидства.) В том
числе и ключи от дома. Тогда же посоветовал с нехитрым имуществом, что
останется, поступить по своему усмотрению. Но предупредил, что ему хотелось бы,
чтобы Минич дом сохранил — пригодится как дача; дачи у Минича не было, как и
еще много чего. Но отдельно распорядился насчет телескопа, хотя и несколько
странным образом: в течение года не продавать, но допускать желающих им
пользоваться — буде такие возникнут. Завещание было соответственно оформлено, и
экземпляр его Минич получил — вот только не помнил совсем, куда его засунул. Но
сейчас не до того было. Приходилось думать о похоронах и всем таком. Лишние
заботы, но куда денешься. Надо.
Поговорив еще немного с медиками, он ушел, молча попрощавшись с останками.
Знал, что старик — или теперь он уже не был стариком? — его слышит. Сел в свой
микротарантас (так именовал Минич средство передвижения итало-российского
производства, возрастом, пожалуй, лишь немного уступавшее ему самому), завел
мотор и еще минутку постоял на месте. Не только для того, чтобы прогрелся
движок; он решал дилемму, возникшую между велением здравого смысла и
настроением.
Рассудок советовал ему поехать в редакцию его родной
Вашей газеты
. День
был рабочий, а несделанных дел там всегда хватало. Настроение же активно
выступало против: остаток дня — вся вторая половина — находился, по сути дела,
в его распоряжении: на сегодня он взял отгул, чтобы провести этот день с
умирающим; чувствовал, что другой такой возможности больше не будет, а к Ржеву
относился со всей сердечностью. И был смысл в том, чтобы использовать это время
в интересах покойного, иначе совесть непременно станет мешать работе.
Минич глянул на бензомер. Туда и обратно — в круглых цифрах этак триста
двадцать — триста тридцать километров; но он только вчера залил полный бак, так
что заправляться не придется. С бензином последние дни был очередной напряг — в
том смысле, что цена опять подскочила. А там, близ природы, легче, пожалуй,
будет прийти в себя. Если же не поехать... Минич прекрасно знал, чем закончится
день, если он останется в городе: вечером непременно понадобится залить печаль,
что означало очередной сход с рельсов. А это было бы, пожалуй, .лишним — во
всяком случае, до похорон. Минич хорошо знал свои слабости и давно уже научился
с ними договариваться; не только политика — искусство компромиссов, но и вся
эта жизнь. А слово это сейчас, когда смерть только что прошла совсем рядом — не
его смерть, но все же и не совсем посторонняя, — вдруг приобрело особое,
какое-то выпуклое значение.
Приняв решение, он вырулил на Каширку и вместо того, чтобы свернуть
направо, к центру, взял левый поворот — в направлении кольцевой.
Пятьдесят четвертый президент Соединенных Штатов находился сейчас в
некоторой нерешительности, хотя такое состояние возникало у него весьма редко;
напротив, он был известен стране и миру как человек решительный. Дело в том,
что в решениях — и уже принятых, и в тех, что еще только предстояло принимать,
готовя Соглашение о глобальном ракетно-ядер-ном разоружении, — процент риска,
как порой казалось президенту, был неоправданно высоким.
Когда Россия выступила с этой инициативой (в личном разговоре, строго
конфиденциально) и ее глава сразу же предложил ему полное соавторство, хозяин
Белого дома, давно уже озабоченный практической утратой контроля над
распространением ядерного оружия, раздумывал недолго. Все показалось ему не
просто приемлемым, но и выгодным — для Америки, а значит, и для всего
человечества — и лично для него, разумеется, тоже. Он вдруг убедился в том, что
честолюбие в нем оказалось куда сильнее, чем он привык считать; хотя, конечно,
всегда понимал, что люди, лишенные этого качества, не становятся президентами
даже компаний, не говоря уже о государствах.
Сомнения пришли с другой стороны — и не сами по себе, но после серьезных
разговоров с министром финансов и еще двумя советниками — с глазу на глаз с
каждым, чтобы собеседник высказывал именно свои взгляды, а не присоединялся к
мнению другого, более авторитетного, может быть, участника беседы.
И сомнения, и предостережения, высказанные двумя из трех, совпали
полностью, третьим же — процентов на шестьдесят. Это заставляло серьезно
задуматься.
Нет, ни один из троих не удивился самой идее: люди умные и
информированные, они отлично понимали, что время решительных действий по
устранению ядерной угрозы с третьей стороны (как это принято было называть) —
время это подошло и готово постучать в дверь. Вот оно и постучало.
Однако опасность предстоящих действий для экономики страны (а значит, и
всей планеты — это вслух не говорилось, но подразумевалось) существовала, и
пренебрегать ею было бы преступлением.
Для того чтобы свести ее к минимуму, следовало ни в коем случае не
допускать спада, который по своим последствиям мог бы оказаться ничуть не
лучше, скорее даже хуже, чем ядерный' террор со стороны двух-трех еще не
умиротворенных преступных государств или организаций. Как-никак ядерный зонт у
Штатов был, и от него откажутся в последнюю очередь — если вообще откажутся.
Заключать Соглашение было и выгодно, и необходимо; на этом сошлись все. Но
— и непременно — на условиях, которые полностью устроят Соединенные Штаты. И не
только по формулировкам. Следовало зорко наблюдать за тем, чтобы ни одна
запятая в тексте не дала кому-либо возможности поступать вопреки интересам
Америки.
— Я хочу услышать ваше мнение в двух словах. К аргументам перейдем позже.
Двух даже много. Да или нет? Только не говорите, что слова
Да
в лексиконе
дипломатов не существует. Это пусть остается для конференций, а я — парень
деревенский, и мне по душе прямота.
Собеседник — государственный секретарь — улыбнулся. Всему дипломатическому
миру уже стало известно, что эта его улыбка никогда ничего доброго не
предвещала. Эта информация пришла из Министерства финансов; министром финансов
госсекретарь был в предыдущей администрации, и для всех стало неожиданностью,
когда ему, демократу, президент предложил иностранный портфель: понимали, что
это не просто дружеский жест в сторону оппозиционного Конгресса. Назначение
говорило о том, что в области внешней политики предполагаются какие-то
значительные акции, для реализации которых нужен именно такой человек.
— Я все же использую два слова, — ответил он главе государства. — И они
будут:
Да
,
Но
.
Чего-то подобного президент и ожидал. И невольно усмехнулся. , — Ну
ладно, — сказал он. — Расшифруйте это ваше
Но
.
— Не рано ли — именно сейчас?
— Рано? В скором времени будет переизбираться половина Конгресса...
Президент встал, отошел от низкого столика, за которым оба сидели. Подошел
к окну, секунду-другую постоял, глядя поверх эллипса вдаль — на серый обелиск
мемориала Вашингтона.
— Если бы мы могли завтра послать экспедицию на Марс, — проговорил он
медленно, — с этим договором можно было бы и подождать, согласен. Но в НАСА
непреклонны: нужно еще как минимум одно серьезное ходовое испытание
Амбассадора
. Без людей, конечно. Мы ведь не хотим, чтобы экспедиция
превратилась в приключение с непредсказуемым исходом? Так что в чем смысл
вашего
Но
?
— Я имел в виду другое. Вы уверены, что русские нас не надуют?
— Хотелось бы верить, — вымолвил президент не сразу, словно бы не вдруг
возник у него такой ответ, а только после серьезного раздумья.
Информация схожа с водой: всегда находит дырочку, в которую можно
просочиться. Но есть и серьезная разница: вода всегда течет вниз, информация же
порой избирает самые причудливые пути.
Председатель Объединенной российской оппозиционной партии имел разговор с
директором СБ. Происходил этот разговор не в московском Капитолии, как можно
было бы предположить, и уж подавно не на Лубянке, но в лимузине. Оппозиционер
пригласил директора Службы из любезности: у генерала вдруг скис его служебный
мерс
, что у машин этой марки случается, как все знают, достаточно редко. Во
всяком случае, именно так это должно было выглядеть — и действительно выглядело
— со стороны. Просто отъезжая от только что открытого памятника Рабле (ответное
действие на открытие в Париже монумента Гоголя), на котором присутствовали
больше половины видных политиков — все, кто в этот день находился в Москве, —
глава оппозиции пригласил директора в свою машину.
Оба пассажира чувствовали себя достаточно непринужденно: в свое время
работали в одной и той же конторе. Правда, потом пути их, казалось, разошлись.
Не по их желанию, но в связи с политической необходимостью. Так что отношения
их друг с другом, по сути, не изменились — только перешли на новый уровень,
стали масштабнее, а значит — и ставки в игре, которой, как известно, и является
жизнь, возросли намного.
— Так что слышно? — спросил оппозиционер, прекрасно понимавший, что
мерседес
тут ни при чем и не ломалось в нем ничего.
— Как здоровье? — вопросом же ответил директор.
— Вроде бы нет причин жаловаться. А что?
— Да вот информация пошла — ожидается грипп. Чуть ли не эпидемия.
Наблюдательный человек заметил бы, что эта новость серьезно озадачила
главного оппозиционера.
— Уверен?
— Из первых рук. Главного эпидемиолога.
Имелся в виду, однако, начальник кремлевской охраны.
— Та-ак... И быстро она движется? Эпидемия?
— Ну, идет с Камчатки — так что дня за три доберется. Услышь это медик —
он только ухмыльнулся бы. Но оба разговаривавших оставались совершенно
серьезными.
— Три дня... — пробормотал оппозиционер, — Такой, значит, поворот...
— Так что, — продолжил генерал, — если есть болезненные ощущения... я бы
лично взял отпуск по здоровью — и на юг куда-нибудь. А вообще-то плохо ты
бережешь здоровье последнее время.
— Ну, кабы знал бы, где упал бы, то соломки подостлал бы. Скажи: ты в
приметы веришь? Веришь, конечно: к тебе вон и экстрасенсы ходят...
— Вреда от этого не вижу. А что?
Политик ответил не сразу, а перед тем, как заговорить, даже усмехнулся
смущенно, что вовсе не было ему свойственно:
— Да лезут, понимаешь ли, в голову всякие нелепости, и чем больше о них
думаешь — тем больше кажется, что это не такие уж несуразности. Помнишь, с
месяц назад по ящику — по повторному каналу — показывали старую ленту,
американскую, наверное, названия не помню — о том, как налетает на Землю
какая-то глыба из космоса, и отвратить катастрофу можно только ядерной атакой
на нее. Видел? Я не оценил. А ведь это было предупреждение. Я — глыба, а
ядерная атака...
— Грипп, — подсказал директор СБ. Вздохнул: — Я про ящик вспоминаю, только
когда большой футбол идет, да и тогда не каждый раз находится время. А уж чтобы
кино смотреть...
Каким-то странным тоном он это сказал. Нет, не со скрытой насмешкой, как
можно было бы ожидать; напротив — прозвучала в нем какая-то озабоченность. И от
оппозиционера это не ускользнуло.
— Вспомнил что-то?
Генерал усмехнулся — так же смущенно, как политик недавно:
— Просто к теме подошло. С неделю назад была у нас очередная консультация
с эзотериками, астрологами в том числе. Вот и пришло на память.
— Ну-ка, ну-ка. Что там у них?
— Да вот в этом роде. Какой-то гость издалека. Несущий большую опасность
для всей планеты. Я тогда подумал, что это новая вариация по поводу
тарелочек... — Он чуть не сказал было, что на эту же тему имеется и достаточно
странный перехват сообщения какого-то любителя. Но помедлил: могло статься, что
вокруг этого пойдет игра, а в игре только новички сразу же показывают свои
козыри. К тому же существуют правила игры. И по ним — никак нельзя давать новую
информацию главе оппозиции до того, как она доведена до президента — во всяком
случае, до верхов его аппарата. То есть — прежде надо поставить в известность
главу администрации. Рассказать сейчас новость политику означало поставить себя
в еще большую зависимость от него, быть привязанным ко второму (неофициально)
лицу в государстве, а следовательно — не иметь никаких, так сказать,
доверительных контактов с первым. Но не хотелось всю жизнь простоять на
подхвате. А именно от первого лица зависело возможное продвижение по верхним
уровням карьерной лестницы. В конце концов, директор СБ — всего лишь главный
опер контрразведки; а хотелось большего.
— Ага, — односложно откликнулся оппозиционер и минут пять ничего больше не
говорил. Только когда уже подъезжали, сказал: — Все никак не соберусь спросить:
как у Наташи-то дела? Все цветет?
— Наташа? — Это автоматически получилось, само собой. — Какая?
С полминуты они смотрели друг другу в глаза — в упор, не моргая.
— До него еще не дошло. Но наши обычаи тебе известны. Слух вброшен. Так
что поостерегись. А лучше — завяжи. Квиты?
Генерал, проглотив ком, кивнул.
— А я считаю — нет, — усмехнулся политик. — Ты мне дал только уточнение,
поскольку и так было ясно, какие мне оргвыводы грозят. А я тебе — новость. Ты в
долгу. И потому давай колись — я же вижу, чти у тебя на языке что-то вертится.
Директор СБ вздохнул. Он подумал, что если бы в Кремле хотели, то уже
давно могли бы если и не сделать что-то для его дальнейшей карьеры, то хотя бы
пообещать, намекнуть... Но ничего такого не было. И если слух о Наташе дойдет
до первого — никогда уже ничего не будет, будет падение, и хорошо еще, если
только до уровня депутата. А нынешний собеседник пусть и не следующий глава, но
может наделать немало неприятностей уже сегодня. Силен мужик все-таки. Да,
пожалуй, отношения с ним осложнять не надо, а быть заподозренным в
неискренности — в таких делах самое плохое.
Тем не менее генерал уступил не сразу:
— Это вопрос спорный. Добавь еще: это широко уже?
— Пока нет. Точечный источник. Капитан — твой водила. Он к ней...
— Теперь, — сказал директор, — я и правда в долгу. Он заговорил. Политик
слушал внимательно, лицо его оставалось спокойным — как и всегда, впрочем.
Выслушав, сказал:
— В общем, пока очень зыбко. И что касается Кремля — лучше бы до уточнения
их вообще не ставить в известность.
— Никак невозможно. Оппозиционер кивнул:
— Да понимаю я... Ладно, доложи; но как бы между прочим, в предпоследнюю
очередь, как о ерунде, и тональность подбери соответствующую. А последним
поставь какой-нибудь и вовсе анекдот — чтобы внимание сразу же сместилось. А
поскольку я там сегодня должен быть, постараюсь и со своей стороны помочь делу.
А в остальном... — И он приложил палец к губам. Про себя он уже решил:
необходима консультация специалистов. В данном случае — астрономов. С одним
директором обсерватории он знаком с давних пор — оба играют в гольф, такие
связи всегда достаточно прочны.
Директор СБ позвонил главе администрации сразу же, как только оказался в
своем кабинете. Глава администрации выслушал его внимательно. Смеяться не стал.
Сказал, вроде бы соглашаясь с оценкой:
— Спасибо за сообщение.
— Служу России. Вы думаете — это и впрямь важно?
— Сейчас этого никто не скажет. Обождем. Но разговоры на всякий случай по
этой теме не вести. А сами попробуйте разобраться, что это — бред или есть под
этим какое-то реальное основание. Маловероятно, конечно, но все же... Думаю,
обсуждать это дело ни с кем не стоит: не до того, да и какое-то оно пока
несерьезное. А обстановка наоборот, архисерьезная, сами понимаете.
Генерал понял отлично: то была команда
Засекретить
, только изложенная на
языке политиков, а не военных.
— Все понял, — ответил он по привычке кратко. — Разрешите выполнять?
В ответ, однако, не последовало ожидаемого
Да
.
— M-м... Тут еще вопросы есть. Так что лучше приезжайте, не откладывая, —
обсудим все спокойно.
— Слушаюсь.
Где-то почти уже в конце дороги, на проселке, когда ехать оставалось
километров пять-шесть, на ровном (условно) месте вдруг ни с того ни с сего
испустил дух задний правый баллон, уже дважды латанный (оба раза шину Миничу
прокалывали во Внукове, хотя он не бомбить туда ездил — извозом не
подрабатывал, — а просто один раз подвозил к рейсу знакомых, в порядке услуги,
а во второй встречал прилетевшую с отдыха, из Испании, приятельницу; кстати,
вернувшись, она из этого разряда выбыла по своему почину: похоже, завела там
знакомство получше. Минич не очень переживал). Пришлось менять колесо. Заднее
правое гнездо для домкрата едва держалось, в любую секунду ригель мог
выскочить, так что и снимать аварийное, и ставить новое колесо приходилось с
задержкой дыхания.
Это изрядно испортило ездоку настроение, так что он даже стал жалеть, что
поехал в такую даль — для чего, собственно? При жизни Ржева он раза два или три
в месяц туда наезжал, общаться со стариком было интересно, но само это место
никаких особых чувств не вызывало; ну, стоял там домик, одноэтажный, щитовой, с
частичными удобствами, и рядом с ним — вышка, на которой старик, по его же
словам, проводил не меньше времени, а может быть, и больше, чем в комнатах.
Минича он, правда, туда допустил только однажды — понял, видимо, что эта тема
журналиста не интересует, у них был другой общий пунктик: откуда взялись люди и
каким образом — в разговорах и спорах об этом и проходило время. На вышке
стояла единственная более или менее ценная вещь, принадлежавшая Ржеву:
сорокапятисантиметровый рефлектор, стоивший что-то за две тысячи баксов,
обладавший (по словам старика) хорошим часовым приводом и установленный на
надежной базе.
Из-за этого астрономического инструмента Минич и попал в друзья и даже в
ученики: впервые, приехав в скит (так называл свое поместье покойный Люциан)
брать интервью, разговорился и вдруг — неожиданно для самого себя —
расчувствовался настолько, что одолжил денег старику на эту покупку, а потом и
помог втащить все причиндалы на вышку по не очень надежной, ходуном ходившей
лестнице и утвердить там, как следовало. Сделав дело, они, естественно,
отметили событие должным образом, что их еще более сдружило.
Долг старик отдавал медленно, понемножку, да Минич на отдачу и не очень
рассчитывал: знал, что доход от овощей и шести яблонь, что росли на участке,
был весьма скромным, а инженерский пенсион — и того плоше, так что мысленно он
от этих денег давно отказался. Но вслух этого не говорил: Люциан Иванович был
человеком гордым и не на шутку оскорбился бы. Отдать, понятно, не успел — зато
вот отказал Миничу все имущество, так что уходил, надо думать, со спокойной
совестью.
Туго затягивая болты, крепившие колесо, Минич думал, что Люциан вряд ли
подумал о нынешних налогах на наследство, которые заставляли крепко подумать о
том, принимать ли завещанное, или отказаться, — и пусть радуется великая родина
новому приобретению. Собственно, затем и была поездка — посмотреть и решить,
стоит ли связываться.
Дом не очень привлекал, слишком далеко — на один вечер с дамой туда ездить
не станешь, в оба конца — полбака даже в сухую погоду, а уж если развезет...
Что нравилос
...Закладка в соц.сетях
