Жанр: Научная фантастика
Тело угрозы
... Спорю: они уже готовы были
вскрыть обсерваторию, но сверху вовремя заметили вашу машину. Ехать по этой
дороге больше некуда; вот они и поспешили удалиться — чтобы тут .же вернуться
уже как бы цивилизованным порядком. Они ведь считали, что это возвращается
хозяин, и вовсе не хотели заранее портить отношения с ним: собирались получить
у него информацию. А о погребе им, похоже, вообще не было известно ничего. Так
что журнал мы скорее всего найдем нетронутым. А там должно быть все, что меня
интересует. Потому что он не только наблюдал. Он еще и считал. Кажется, эти
расчеты и заставили его думать о большом значении увиденного. У него вырвались
такие слова:
Тело угрозы
... И я хочу во всем этом разобраться — раз уж он сам
не может. Хотя теперь-то он знает, конечно...
— Я еще не дал вам разрешения.
Не обижай девушку...
, вспомнил он слова умирающего. Тоже как бы
завещание. И пожалел о сказанном,
— Ладно. Давайте посмотрим.
— Идемте. Ключи у вас.
Если бы кто-нибудь еще из попытавшихся увидеть новооткрытый астероид
все-таки обнаружил его и занялся, определив его скорость и направление,
дальнейшими подсчетами, то решил бы скорее всего, что название
Тело угрозы
,
возникшее у покойного ныне Люциана, было чересчур уж мрачным.
Однако пока никакого подтверждения сделанного якобы открытия не возникло.
И искать перестали — за исключением, может быть, одного-двух начинающих
астрономов, очень молодых еще и потому весьма упрямых и этим похожих друг на
друга, хотя знакомы они не были, никогда не встречались, да и обитали не только
в разных странах, но и в разных полушариях планеты. Но об этом поговорить пора
придет позже. В общем же было решено, что это то ли шутка, то ли ошибка
любителя, столь внезапно исчезнувшего с горизонта.
На самом же деле искомый объект существовал. Только, поскольку время
прошло, искать его следовало уже совсем в других координатах, учитывая скорость
его в день наблюдения и то ускорение, с каким эта скорость возрастала. Но, не
видя его, разумеется, и определить ничего такого нельзя было.
То ли астероид, то ли комета, то ли ни то и ни другое — небесное тело это
проходило сейчас орбиту Нептуна (но совершенно в иной плоскости, близкой к
полярной, так что вернее будет сказать, что оно находилось на расстоянии от
Солнца, равном среднему расстоянию названной планеты), и летело оно, как
показалось бы вначале, с большой, не свойственной астероидам скоростью —
приближаясь уже, пожалуй, к параболической; и скорость эта, и направление его
могли свидетельствовать о том, что тело вовсе не собиралось остаться в
Солнечной системе, но намеревалось пронзить ее по хорде и уйти в то
никуда
,
из которого и пришло. Хотя пока этот скоростной рубеж еще не был достигнут. Так
что оно — тело — могло и остаться в Солнечной системе.
Если бы, конечно, ничто ему не помешало. Но во Вселенной случается всякое.
И наблюдая далее, можно стало бы убедиться в том, что скорость эта на самом
деле не является постоянной, но меняется, а именно — тело как бы
затормаживается, одновременно меняя направление полета; то есть тело двигалось
с ускорением, которое, однако, не былр постоянным.
Конечно, всему должны быть причины. Например, в это время тело могло
подвергнуться гравитационному — а может быть, и магнитному, — влиянию большой
планеты. Не только Нептун мы имеем в виду. И вообще — пока — никого из группы
Юпитера. При разделявшем их расстоянии влияние это вряд ли могло оказаться
сколько-нибудь значительным. И не оказалось. Тем не менее оно было, это
влияние, которое правильнее было бы назвать обоюдным. И траектория полета тела
несколько искривилась, направление стало иным. К сожалению, в эту пору этот
объект, как уже сказано, никем еще не был замечен — кроме Люциана. Ничего
удивительного: наблюдаются ведь, по сути, лишь небольшие участки, узкие секторы
неба, так что немалая часть его вообще не закартирована. А если бы кто-то
увидел и заинтересовался всерьез — то скорее всего пришел бы к выводу, что и
еще какое-то влияние здесь сказалось, и куда более сильное. Возможно, Люциану
именно это и пришло в голову?
Не сделав такого предположения, нельзя было бы подумать о том, что тело
может представлять какую-то действительную угрозу. А ведь покойный Люциан,
похоже, имел в виду нечто подобное?
Впрочем, пока его дневники еще не прочитаны, расчеты не проверены, а
фотографии не изучены, судить о его мыслях и соображениях было бы
преждевременным.
Глава вторая
Камчатка приняла президента, как и полагалось: был и губернатор, и главы
всех соседних и не очень соседних регионов, ковровая дорожка от трапа, почетный
караул, журналисты и охрана, охрана везде — хотя самому главе государства
казалось, что это последнее было вызвано скорее устоявшейся традицией, чем
необходимостью: терроризм все-таки удалось придушить — если не до смерти, то,
во всяком случае, довести до бессознательного состояния. Но ничего не
поделаешь: самая большая сила в мире — протокол.
Президент и не пытался ему противиться, хотя относился двойственно; с
одной стороны, все полагающиеся ему по рангу знаки внимания свидетельствовали о
стабильности положения и со временем даже стали президенту нравиться:
выполнение протокола было своего рода игрой, чуть ли не спортивной, и,
разобравшись в правилах этой игры, можно было оценивать уровень выполнения того
или иного пункта и ставить (мысленно, конечно) оценки — как если бы это было,
скажем, фигурное катание. Тут, на полуострове, он оценил бы сыгранность
встречающей команды на 5,3, а почетный караул — куда ниже, на 4,5 — никак не
более. Хотя вообще шестерку можно было бы ставить в стране разве что московской
роте — да и то не за каждое выступление. Однако делать замечаний он не стал, не
желая огорчать хозяев, безусловно, хотевших как лучше.
Отдыхать он не стал — успел выспаться в самолете, так что вся знать сразу
же направилась в губернаторскую резиденцию — для работы. Совещание продолжалось
около трех часов и было, по сути дела, столь же протокольным, как и вся
встреча; серьезный разговор о возможных перспективах развития области должен
был состояться позже, с глазу на глаз, потому что и ожидаемые требования
губернии, и претензии центра были делом интимным, и руководителям соседних
территорий быть в курсе возможных договоренностей никак не следовало, чтобы у
них не разгорались аппетиты. Потому что — при наличии денег и желания — на этой
земле можно было делать большие и выгодные дела.
По этой причине после общего совещания и последовавшего затем
обязательного обеда с чеканными формулировками тостов президент посоветовал
всем приезжим губернаторам, беречь время и разъезжаться (точнее — разлетаться)
по домам, предупредив, что, закончив дела в Петропавловске, на обратном пути
неофициально навестит еще, самое малое, одну из губерний; какую — сказано не
было, каждый мог принять обещание на свой счет, так что желаемый эффект был
достигнут: все заторопились в свои края — латать дороги и красить траву.
Дальше тоже все было нормально. На вертолете слетали в те места, где шли
работы по созданию первоклассного спортивно-туристического центра на уровне
пяти звездочек. Центр был рассчитан не столько на своих, отечественных (хотя
как только он будет признан модным и элитарным, сюда кинется и свой народ,
любящий быть на виду), сколько на иноземных клиентов: глянь на запад — тут
рядом вся Северная Америка, переведи глаза южнее — тоже богатая и тоже
динамичная Япония, да еще плюс Корея... Что ни говори, думал президент
одновременно с уважением и досадой, — а хватка у Гридня мертвая, интуиция же —
как... как у кого? Ну, как у Нострадамуса, что ли. Кстати: а то, что его сейчас
тут нет, — это тоже ему интуиция подсказала? А что такого, собственно, она
могла бы ему нашептать?
И впервые за этот день глава государства ощутил — лишь на миг, конечно, —
легкую тревогу.
Может быть, и не следовало так резко рвать с магнатом? Не из-за денег его,
конечно, а из-за ума и чутья, в которых Гридню было не отказать.
С другой же стороны — как было сохранять с ним отношения, если он явно
смещался к оппозиции?
Опасность?
Но откуда? На ближайшие дни, по клятвенным заверениям сейсмологов, никаких
землетрясений не ожидалось; вулканологи тоже почти что гарантировали спокойную
обстановку. Метеорологи, правда, вертели носами, в их
если — то...
разобраться было невозможно. Однако бед и они не пророчили.
Впрочем, был тут Гридень или нет, но работа шла. И уже можно было начинать
сравнивать то, что было воплощено пока в макете, выставленном на всеобщее
обозрение в губернаторской резиденции, с тем, что родилось уже и в материале;
сравнивать хотя бы так, как сопоставляешь угольный набросок на большом полотне
с уже написанными красками эскизами, — пятьдесят на тридцать. Смотреть — и
находить сходство...
— Василий Петрович, небо что-то хмурится, пилот намекает, что
задерживаться тут не стоит. У нас всякие неожиданности бывают...
— Да, — кивнул президент губернатору. — Пожалуй, летим. Хорошо вы тут
работаете. Внушает.
— О, то ли еще будет! Вот прилетите через годик...
— Я и раньше могу нагрянуть.
Губернатор чуть не захлебнулся в каком-то щенячьем восторге:
— Да мы...
— Знаю, знаю. Ну — в полет?
Когда поднялись, он в последний раз бросил взгляд на восток — туда, где
находился издавна преследуемый и по сей день не догнанный конкурент-союзник.
Вы нас придушили гонкой вооружений; ну а мы того же добьемся гонкой
разоружении!
Возникла все-таки эта мысль. Хотя президент обещал самому себе сейчас об
этих делах даже и не думать: хватало и других поводов для размышлений.
Например, вот этот возникающий центр. Очень заманчиво — правительству
заполучить его контрольный пакет. И чтобы все по закону. Не может же быть,
чтобы Гридень никак не нагрешил — при таких масштабах. Поискать — найдется.
Намекнуть генеральному прокурору? Гридень — грешник. Даже созвучно. Но — надо
еще подумать, прежде чем рубить все концы.
А непрошеным вторгалось в мысли другое:
Как же пришпорить Штаты так,
чтобы они, подписав Соглашение, вынуждены были сразу набрать нужный темп
разоружения — не ему нужный, понятно, а нам? Где найти такую нагайку, чтобы с
места поднять его в галоп?
До Петропавловска долетели вовремя: погода портилась на глазах. Одно
слово: Камчатка.
Потому ли не приехал Гридень, что его напугали плохой погодой?
Кстати, о птичках: и глава оппозиции тоже не почтил присутствием. А ведь
до сих пор он никогда не упускал таких возможностей. Обязательно появлялся. Не
в составе президентской свиты, конечно; возникал независимо, на что имел все
права. Возникал не для того даже, чтобы создавать осложнения, но напоминая:
От пристального взгляда оппозиции тебе никуда не скрыться, и не будет у
тебя от нас тайного — все станет явным!
Да не было у него, президента, никаких тайн! В мыслях? Извините, мысли —
это моя частная собственность, и в них забираться никому не разрешено.
Оба пренебрегли. Случайность — или была причина?
Ветер за окном менял тональность: уже не выл, а рычал. Правда, еще не в
полную силу.
Ладно, доберусь я до них! — подумал президент, на этот раз о метеорологах.
И невольно вспомнил вековой давности анекдот: метеорологи докладывали о своей
работе на Политбюро. С гордостью отметили: теперь прогнозы совпадают с
действительностью на сорок восемь процентов!
Сталин, подумав, посоветовал:
А вы попробуйте предсказывать наоборот
.
частному приглашению американца по фамилии Столбовиц, с которым находился в
отношениях почти дружеских еще с тех пор, когда Столбовиц, тогда начальник
юридической службы серьезной компании, имевшей в России интересы, часто навещал
загадочную евразийскую страну, чтобы на месте решать проблемы, то и дело
возникавшие в отношениях с местными властями и бизнесменами. Нынешний политик с
представителем зарубежной фирмы познакомился по заданию той Службы, в которой
тогда подвизался. Цель знакомства была простой: вербовка.
То был второй приезд Столбовица в Москву, но еще во время его первого
визита его кандидатура показалась перспективной. Москвич тогда был представлен
гостю как лицо, приближенное к одному из сибирских губернаторов, в чьей
губернии лежала немалая часть интересов фирмы, представленной Столбовицем.
Решено было во время выезда гостя в Сибирь, во-первых, подвести его к
совершенно удовлетворительному для американца решению той проблемы, ради
которой он и приехал; во-вторых — показать ему всю широту русского разгула или,
точнее, загула, и в этом процессе наработать достаточно компры, все тщательно
записывая на аудио-видео. А в-третьих — показать ему совершенно ясно, что его
дело может быть решено положительно, а может и крайне отрицательно, так что он
уедет ни с чем и совершенно испортит свою репутацию опытного переговорщика, а
кроме того, и продемонстрировать все, на него собранное. Компры должно было с
лихвой хватить для обвинения приезжего в попытках получить информацию,
составляющую государственную тайну России, что пахло не только международным
скандальчиком, пусть и не высшего класса, но и немалым сроком — и вовсе не в
американской тюрьме, а тут же, по месту совершения преступления. Для этого
выезды на природу устраивались в места, близко соседствующие с секретными
объектами, а спутники и, главное, спутницы якобы случайно оказывались людьми,
имеющими доступ к информации, не подлежащей разглашению.
Разговоры, конечно, пришлось кое-где подкорректировать, а к съемкам
привлечь дублеров — для наиболее пикантных сцен. Но это было лишь делом хорошо
отработанной техники. Все было сделано на
отлично
и в час
Ч
, в уютном
тет-а-тете предъявлено гостю за стаканчиком хорошего бренди. На подхвате на
всякий случай стояли мусорщики — чтобы собрать совочками то, что останется от
гостя после объяснения ситуации, и даже врач, готовый при возможных осложнениях
оказать приезжему первую помощь в случае, если у американца не выдержат
нервочки или, допустим, сердечко. Русский, как видно, сработал на совесть.
Отпивая из стаканчика крохотными глотками, Столбовиц с большим интересом
просмотрел и выслушал все, ему продемонстрированное. Однако в обморок не упал.
Вместо этого сказал, приятно улыбаясь:
— Браво. И еще раз — браво! Право же, это даже лучше, чем я ожидал.
Хорошая, профессиональная работа.
— Не понимаю, — проговорил тогда еще не политик, испытывая некоторую
растерянность. — Что вы, собственно, имеете в виду?
— Только то, что сказал, — ответил Столбовиц, продолжая все так же
улыбаться и смаковать напиток, и в самом деле хороший.
— Но вы же должны понять: вы полностью изобличаетесь в...
— Я и понимаю, — сказал гость. — И заверяю вас, что дома буду не раз с
удовольствием просматривать все это.
На этот раз пришла пора усмехнуться собеседнику:
— Домой, знаете ли, надо еще попасть.
— Это я и собираюсь сделать послезавтра — поскольку завтра, как я полагаю,
рассмотрение дела в арбитраже закончится в пользу фирмы, которую я представляю.
To есть Столбовиц вел себя, с точки зрения партнера, совершенно нагло.
— Ну что же, — сказал совратитель медленно, чтобы каждое слово впечаталось
в сознание собеседника, прекрасно, кстати, владевшего русским, даже чуть лучше,
чем собеседник — английским. — Я вижу, мне остается только вызвать людей, чтобы
произвести ваше задержание.
— А вот в этом я не уверен, — сказал Столбовиц. — Даже больше: я думаю,
что этого вам не следует делать ни в коем случае и никогда. Потому что это
станет — стало бы — крупнейшим промахом за всю вашу карьеру. Необратимой
ошибкой.
В поисках ответа москвич промедлил лишь секунду:
— За постулат это не сойдет, такие заявления еще нужно подкреплять.
Прикажете думать, что обладаете доказательной базой?
И демонстративно вытащил из кармана трубу, нажав, включил — чтобы вызвать,
как и предполагалось, группу захвата. И снова взял паузу — непродолжительную,
однако же исполненную смысла: сейчас Столбовицу полагалось признать поражение и
дать согласие.
Собеседник же вместо капитуляции на вопрос ответил вопросом же:
— Итак, вы хотите, чтобы с моими аргументами ознакомились другие люди? Вы
так уверены в их доброжелательности? Право же, я впервые встречаю столь
нелюбопытного разведчика.
На самом деле любопытство прямо-таки терзало русака; однако он давно
выучился подавлять вазомоторные рефлексы, и лицо его оставалось по-прежнему
спокойным. Как у покойника.
— Вижу, — сказал он, успев уже сообразить, с кем ему пришлось встретиться
на самом деле, — вам просто не терпится показать свою работу. Что же: я,
пожалуй, соглашусь — но при условии, что это будет интересно.
— Очень разумное решение, — сказал Столбовиц. — Что же, вот вам мои
аргументы. Признаюсь, они построены по той же схеме, что и ваши, но, надеюсь,
несколько выигрывают в исполнении.
И выгрузил на стол свои кассеты.
Записи действительно оказались прекрасными. Вербовщик и сам готов был
согласиться с тем, что это он на экране — в одной, другой, пятой весьма
непривлекательных ситуациях. Было много и подлинных планов, они сами по себе
были совершенно безвредными — но так органично переходили в игровые, что трудно
было поверить, что дальше идет-фальшивка. Что не поверить — это еще не беда, но
тут, как понимал он, даже тщательный анализ при имеющихся средствах не нашел
бы, в чем усомниться. И голос, звучавший в записи, был его собственным голосом;
но фразы, которые слышались, он никогда не произносил. Все вместе создавало
убийственное впечатление, и на какое-то время сотрудник даже испугался. Он был
сражен его же оружием, только технически более совершенным. Но с этим ничего
поделать нельзя было, это от него не зависело. А вот не увидеть опытного
коллегу в адвокате коммерческой фирмы — это уже свидетельствовало о несерьезном
отношении к работе или же — того хуже — о недостаточной квалификации. Если это
получит известность — пожалуй, трудно будет рассчитывать на уже почти
состоявшееся повышение с переходом в другую систему, куда более сильную
сегодня.
Он все же принудил себя досмотреть и дослушать все до конца. До последнего
сантиметра каждой ленты. Где-то рядом скучали волкодавы, ожидая сигнала, а его
все не было: о них начальник сейчас думал меньше всего. Когда аппаратура
выключилась, он — все с тем же безмятежным выражением лица — спросил, как будто
речь шла о чашке чая:
— Ну, каковы же будут ваши условия?
Столбовиц не удивился; похоже, именно этого вопроса он и ожидал. Он
улыбнулся:
— Они не будут обременительными для вас. Начну с того, что вы можете
сообщить вашему начальству о моем согласии работать на вас.
Вот это было действительно неожиданным; и похоже, что на сей раз
собеседнику американца не удалось удержать выражение невозмутимости, а
Столбовиц, разумеется, это заметил.
— На основе джентльменского соглашения, — добавил он. — Вы удивлены? Но
вы, конечно, понимаете, что никакой информации от меня не получите — во всяком
случае, достоверной. Двойник — не мое амплуа. И соглашаюсь я лишь для того,
чтобы у вас не возникло неприятностей. Вас устраивает такой выход из положения?
На этот раз уже партнер предпочел ответить вопросом:
— Чего же вы будете ждать от меня? Тоже такого вот формального согласия?
Зачем?
— Не волнуйтесь: мы не собираемся делать из вас крота. Нет смысла:
насколько я понимаю, вы не задержитесь в вашей нынешней роли — и вообще в том
департаменте, который сейчас представляете. Да и я, откровенно говоря, сейчас
разговариваю с вами не от имени обитателей Лэнгли. Нет, я не стану называть их
— не имею таких полномочий. Могу сказать лишь, что люди эти — и я в том числе —
не желают ничего плохого ни вам, ни вашей стране. Мы просто научились мыслить
другими категориями. Земля — едина, невелика и очень, очень уязвима. Помните —
Не спрашивай, о ком звонит колокол...
.
— Он звонит по тебе, — закончил цитату образованный агент. — Но это не
ответ. Чего же от меня станут требовать — с этих позиций?
— Мне легче сказать, чего от вас не потребуется. Военных и государственных
секретов. Списков вашей агентуры. Тем более что ею занимается не ваша служба, а
другая. О чем вас попросят? Ну, скажем так: когда вы займете в руководстве
вашей страной то место, на которое вас двигают — оно вам известно не хуже, чем
мне, — вы будете иметь практически полный доступ ко всей информации. И если
однажды увидите, что возникают проблемы, выходящие за пределы России и,
следовательно, являющиеся глобальными — как, например, расцвет терроризма в
начале века, — вы расскажете нам об этих проблемах. Об их сути. Потому что в
одиночку серьезные планетарные проблемы не решить даже нам, а уж вам — не
обижайтесь, вы сами знаете это, — и подавно. Не волнуйтесь: нам не потребуются
такие детали, какие будут касаться ваших тайн: достаточно будет обрисовать
проблему в общем, остальное мы как-нибудь сообразим. Устраивают вас такие
условия?
У москвича было странное ощущение. Он прекрасно знал, что никаких грехов —
из тех, что были на пленках, — не совершал; но не хуже было ему известно и
другое: у нас любят искать и находить виноватых,
крайних
, это создает
впечатление активной и продуктивной деятельности; и у нас (не только у нас,
впрочем) не любят, когда вокруг человека возникают шум и суета отрицательного
свойства; это сразу же используется конкурентами — а конкуренты есть всегда и
на всех уровнях. Нет, пусть ему и удастся опровергнуть все, о чем наверняка
будут шуметь все СМИ (примеров не надо было искать далеко), но к тому времени
поезд уйдет, и догнать его будет практически невозможно. То, что сейчас
применили к нему, было шантажом; но не использовал ли и он сам это средство?
Конечно, и не раз. Так что говорить о честности или нечестности приемов сейчас
было бесполезно; надо было соглашаться.
— Вся эта продукция, конечно, останется у вас? — В слово
продукция
он
вложил ровно столько брезгливости, чтобы Столбовиц заметил ее, но не обиделся.
— Само собой разумеется. Так же как ваша — у вас. Вам она нужна для
подтверждения факта вербовки, да и мне, откровенно говоря, для отчета.
На этом они тогда распрощались, и события пошли своим чередом. На новом
посту завербованный вербовщик, как известно, преуспел, проявив и те свойства
характера, каких раньше не замечал почти никто — за исключением, конечно, тех,
кто его продвигал. И эпизод со Столбовицем начал постепенно забываться — его не
беспокоили из-за бугра, и он туда не обращался, — поскольку проблем глобального
масштаба в России вроде бы не возникало, хватало ей и своих, локальных.
А вот теперь пришла, кажется, пора использовать давнее знакомство. Глава
оппозиции все более убеждался в том, что его тогдашний собеседник не блефовал
(незачем было), а играл честно — насколько это слово вообще может быть
применено в описанной ситуации. Признаком fair play послужило и то, что в ответ
на просьбу пригласить оппозиционера в Америку согласие было дано немедленно,
без всякого уточнения причин. Детали, естественно, тогда не обговаривались: это
москвич оставил до личной, конфиденциальной встречи.
Встреча эта состоялась уже в аэропорту Кеннеди, куда Столбовиц приехал,
чтобы сразу же увезти гостя в назначенную ему резиденцию. Четырех человек,
сопровождавших прибывшего, американец оглядел внимательно, но без восторга. И
сразу же предупредил:
— Ваши спутники разместятся отдельно от вас. Не беспокойтесь — будут
соблюдены все законы гостеприимства. Но сейчас их услуги вам не понадобятся.
Впрочем, вы сможете связаться с ними в любое время — как только потребуется. А
пока — пусть отдыхают, знакомятся с городом и тому подобное. Вас же я беру на
мое попечение.
— Разве был такой уговор? — спросил вполголоса неприятно удивленный гость.
— Раз уж вы доверились мне, — столь же негромко ответил Столбовиц, — то и
полагайтесь на меня во всем. Без этого мы далеко не уедем.
И — громко, повернувшись к
...Закладка в соц.сетях
