Жанр: Научная фантастика
Тело угрозы
...ь, с другой стороны, — сам участок и та же самая его отдаленность:
если родится желание или надобность надежно укрыться от всех, лучшего убежища
не придумать: просто так, от нечего делать, туда никто не соберется.
И еще одно соображение было, не очень, правда, благородное: участок
действительно привлекательный, тут и лес в двух шагах, и речка чуть ли не за
забором, да и площадь — не традиционные шесть соток, а чуть ли не вчетверо
больше; отдать это придется даже не государству, а местному самоуправлению,
которое в два счета загонит участок кому-нибудь из скоробогачей под коттедж —
продаст за немалые деньги, которые между своими и поделит. Мы и сами с усами,
рассуждал Минич, разогнувшись, для порядка пнув установленный баллон и пряча
домкрат и ключи в багажник. В случае чего торгануть недвижимостью мы и сами
сможем, и деньги делить не придется — все нам останется.
Мы
вовсе не означало, что Минич собирался привлекать компаньонов; просто
он любил множественное число применительно к себе самому, ощущение одиночества
при таком словоупотреблении как-то скрадывалось.
Усевшись за руль, Минич повернул ключ — без последствий. Стартер не икнул
даже. Беды тоже не любят одиночество. Чтобы снять стресс, пришлось с полминуты
подекламировать — начиная с известного загиба:
Взять десять пудов мелкого
маку...
— ну и так далее, желательно в рифму. Замок зажигания сдох — и не в
первый уже раз. Вообще пора этой технике уже под пресс, жаль, что сейчас не та
ситуация с финансами, за последнее время ничего не написал и в командировки не
ездил из-за Люциано-вой болезни. Ладно, подумал он, сердито вытаскивая провода
из замочного тыла на свет Божий, ладно, вот загоним латифундию и тогда уж
непременно себя порадуем. Купим... знаю, что купим:
понтиак
, конечно,
осуществим мечту упорхнувшей юности...
Одна пара проводов — зажигание, вторая — стартер, остальные не трогаем;
все давно известно и отработано. Прочая техника, по счастью, оказалась готовой
к бою: движок завелся с полуоборота. Минич уж& врубил первую и снял с ручника,
когда в опущенное для ветерка окошко проговорили довольно приятным женским
голоском:
— Извините, пожалуйста, скажите: вы далеко едете?
Он медленно повернул го'лову, чтобы решить, стоит ли отвечать. Гм... Нет,
не модель. И слава Богу: чему положено — приятно возвышается, талия не там, где
портному вздумалось, а на положенном месте, как у осы. Джинсы в обтяжку
позволяют полагать, что и ножки в полном порядке — не музыкальные, как у
рояля... Лицо — не то чтобы красавица, но отводить глаза почему-то не хочется.
Русые волосы, слегка волнистые — от природы, похоже. Но не до таких мыслей
сейчас. Нет-нет. Но обижать женщину тоже вроде бы не следует?
Он перевел рычаг в нейтралку. Отпустил сцепление.
— А вам куда?
Эти слова он сдобрил соответствующей улыбкой средней приятности — чтобы не
так сухо прозвучало.
— Да тут почти рядом — в Летягино. Да вы, наверное, туда и едете — тут
больше некуда...
— Садитесь, — пригласил Минич, открывая правую дверцу.
Он ехал, правда, не в Летягино, а немного дальше, но единственный здесь
проселок действительно кончался в этом селении, и дальше приходилось добираться
по едва наезженной колее, по которой в последнее время, похоже, один только он
и катался.
Огибая нередкие ухабы, он разок-другой покосился на пассажирку — она
сидела, не пытаясь заговорить, не смотрела в окно, полузакрыла глаза, похоже —
думала о своем. Ничего, приятная женщинка неопределенного возраста — от
двадцати до тридцати, примем среднее — двадцать пять. Похоже, городская; хотя —
кто их сейчас разберет по одежке, в особенности тут, в Подмосковье. По
разговору, конечно, можно — и то не всегда, поскольку в столице москвичи сейчас
в явном меньшинстве. Да какая, в конце концов, разница? Выйдет из машины — и
сразу же из памяти долой...
За этими мыслями он прозевал рытвину; спохватился, когда тряхнуло, и
разозлился на самого себя, а заодно и на даму: не подсела бы она — не пришлось
бы отвлекаться. А так недолго и зацепить за что-нибудь картером или раздолбать
глушитель. Шляются по дорогам неизвестно зачем!
— Что, к родным в Летягино, что ли? — спросил он — неожиданно для самого
себя. Не собирался ведь заводить разговор. Но как-то так получилось. — Или по
работе?
— Нет, — ответила она как-то рассеянно, по-прежнему не поднимая век. —
Хотя — да, можно сказать, что по работе.
— Что же у вас за работа? Если не секрет, конечно. Она чуть заметно
улыбнулась.
— Ничего секретного. Занимаюсь разными вещами. В частности — людей
излечиваю.
— Доктор, что ли? А так и не скажешь.
— Тогда уж скорее — целитель. А в основном занимаюсь астрологией.
Вот уж не подумал бы, честное слово. По представлениям Минича, целители
должны выглядеть иначе. И тем более астрологи. Надлежит в их облике быть
чему-то этакому... загадочному, что ли, не от мира сего. А эта — вполне
монтируется с какой-нибудь тусовкой, дискотекой, еще чем-нибудь
современно-молодежным.
— А что, — решил он пошутить, — в Летягине ожидается эпидемия какая-нибудь
местного значения? Или тамошняя власть разочаровалась в медицине?
Собственно, и ему можно было бы задать такой же вопрос:
Ах, вы журналист?
А что, в Летягине ожидается мировая сенсация? Родился трехголовый теленок?
На
это он ответил бы...
— В Летягине меня ничего не интересует, — ответила пассажирка серьезно. —
Оттуда мне придется еще добираться пешком. Это было уже интересно. Он и сам
ответил бы примерно так же.
— Что же вас так интересует в окрестностях? Река Белуга? Но белуги в ней
не водятся, уверяю...
— Меня интересует астроклимат этих мест, — ответила она сухо, как бы
приглашая прекратить болтовню. — К тому же у меня там пациент.
Так, — подумал он. — Чем дальше в лес, тем замысловатее...
— Не одну лишь вас этот климат занимает. — Женщина начинала интересовать
его всерьез.
Только сейчас она повернула к нему лицо.
— Вы тоже причастны к астрономии?
— Не я. Люциан. Вы ведь к нему едете? В таком случае для вас две новости:
хорошая и плохая. С какой начать? Вопреки общей традиции она сказала:
— С хорошей, конечно. Плохая помешает насладиться хорошей до конца. А
хорошего в жизни не так уж много. Просто мало.
— Хорошая — вам не придется добираться пешком: я и сам еду туда. Так что
довезу вас до самого порога. И ничего не потребую за услугу.
— Это действительно приятно слышать. Ну а плохая скорее всего заключается
в том, что вы помешаете мне серьезно поработать и поговорить с ним? Или — мне
придется ждать своей очереди? Но ведь принято уступать даме дорогу.
У Минича, однако, пропала всякая охота шутить. Он пожалел даже о том, что
вообще затеял этот треп. И сделал вид, что вынужден все внимание отдать трассе:
они уже въехали в Летягино, под знаком Минич послушно снизил скорость до
сорока, навстречу же шла другая машина —
чероки
, вовсе не соблюдавший
ограничений, — и отвлекаться действительно не следовало. Похоже, попутчица тоже
оценила ситуацию и помолчала до тех пор, пока внедорожник не пронесся мимо,
забросав стекло пылью.
— Так какой же новостью вы собирались меня огорчить?
— Люциан умер.
— Как?
— Как люди умирают. Совсем.
— Но две недели тому назад я была у него... Он, правда, сильно кашлял,
но...
Минич ответил не сразу: пришла пора съезжать с проселка на луговую тропу;
по ней еще предстояло добираться до дубравы, по другую сторону которой и стоял
дом Ржева. Для этого следовало преодолеть придорожную канаву.
Осторожно съезжая, Минич обратил внимание на следы. Разминувшийся с ними
только что джип проезжал здесь, крупно нарубленный протектор хорошо отпечатался
в кювете, чье дно еще хранило влагу.
— Если он умер, зачем же сюда приехали вы?
— Он просил. — Хватит с нее и такого ответа. — А вы? Она ответила не
сразу:
— Я уже давно предлагала ему полечить его — видела, что с ним происходит.
Он наотрез отказывался каждый раз — говорил, что одно с другим не сочетается.
Глупо, но разубедить его не удалось. Или не успела. Смеялся, говорил, что
времени жалко — сделал, мол, какое-то интересное наблюдение и ни на что не
хочет отвлекаться. Я обиделась. Он позвонил мне через день. Просил приехать. Но
я была очень обижена, очень. Потому что... Ладно. Да и работы было много. И вот
только сейчас смогла вырваться. Несколько раз звонила ему, но никто не брал
трубки; я решила, что он пропадает в обсерватории — за ним такое водилось. Даже
такой телескоп, как у него, время от времени приходится гидировать.
Похоже, не просто деловыми были их отношения
, — подумал Минич прежде,
чем сказать:
— А еще через день я отвез его в клинику. На этой самой машине. В центр на
Каширке.
— Я ведь его сто раз предупреждала! — сказала она с тихим отчаянием. — А
он смеялся:
У меня? Да никогда этого не будет!
И вот...
Минич перешел на вторую передачу: здесь было полсотни саженей мелкого
песка. От места, где съезжали с дороги, проехали уже метров триста. Минич
глянул в зеркало.
И увидел джип. Похоже, тот самый. Тяжелая машина медленно скатывалась с
насыпи на эту же тропу. Возвращаются? Повернули, поняв, что встречный
направляется именно туда, где они, похоже, только что были?
— Явление третье: те же и незваные гости, — пробормотал он.
—Что?
— Да не знаю. Скоро выяснится, надо думать.
Джип полз, не приближаясь, хотя на этой тропе вряд ли чувствовал себя
намного хуже, чем на асфальте. Ну что же — может быть, они вовсе и не
преследуют. Вернулись — потому что забыли что-то там, откуда едут...
Минич обманывал себя, потому что отлично знал: тропа заканчивается у дома
Ржева, и по ней больше некуда было ехать, а значит — и неоткуда.
Впереди уже виднелись ворота, и следы джипа вели именно к ним и никуда
больше.
К чести главного оппозиционера следует сказать, что он, будучи человеком
проницательным и широко мыслящим, сразу же зацепился именно за те несколько
десятков слов, сказанных эс-бистом, в которые уложилась возникшая ситуация.
Зацепился, отогнав первую, инстинктивную мысль:
Эпидемия
— бежать, бежать как
можно скорее...
Сначала он не принял сказанного о теле всерьез; отреагировал, чтобы скрыть
охвативший его только что страх за себя. Главным в тот миг казалось сделанное
генералом предупреждение об опасности лично для него. Но тут же что-то
заставило вернуться к услышанному. Интуиция, наверное. Или, может быть, слово
угроза
, имевшееся в тексте.
Тогда, в машине, он минуту-другую посидел, закрыв глаза, сплетя пальцы рук
— пытаясь понять, что же такое, зародыш какой комбинации таился в очень
далеком, на первый взгляд, от политики сообщении. И вдруг понял. Не то чтобы он
поверил в угрозу; ни один реально мыслящий человек (а именно таким политик и
был) не стал бы всерьез бояться столкновения с небесным телом — не потому,
чтобы он сразу же подсчитал, сколь ничтожной была вероятность такого события,
но по очень простой причине: всякий здравомыслящий человек твердо знает — этого
не может быть потому, что этого не может быть никогда. А кроме того, опытный
политик знал, что все беды, катастрофы и прочие несчастья в мире происходят не
от природы, а только и исключительно от людей и их деятельности. Замеченное же
астрономами тело к людской деятельности никакого отношения не имело — и,
следовательно, опасаться его было совершенно нечего.
Нет, выделенная им информация заинтересовала его совершенно под другим
углом зрения. Он почти мгновенно увидел и оценил те политические ходы, которые
можно было бы предпринять, используя космическую якобы угрозу должным образом,
и те политические же выгоды, какие можно стало бы получить в результате таких
ходов. Выгоды для достижения давно поставленной цели: привести оппозицию к
власти и самого себя — на ее вершину.
Потом, уже в своем кабинете, он продумал все более обстоятельно.
Угроза Земле. Если говорить серьезно — бред, конечно. Но бредовость ее
сейчас недоказуема — точно так же, как и ее истинность. А это означало, что
угрозой можно будет оперировать с той же уверенностью, как если бы она была
установленным фактом.
Угроза столкновения с небесным телом. Что может предотвратить ее? Спросите
прохожих на улице — и шестеро из каждой десятки ответят, не сомневаясь: ядерные
ракеты. Нынче все настолько образованны, чтобы понимать такие простые вещи.
(
А если это не метеорит или как его там, а дело рук человеческих?
—
промелькнула и погасла искорка мысли — чтобы разгореться потом, позже.)
А из этого следует простой вывод — вернул он мысли в прежнее русло: всякое
сокращение ракетного парка в мире, и в частности — в России, ведет неизбежно к
увеличению этой угрозы, к повышению вероятности полной гибели. И всякий, кто
настаивает на таком сокращении, сам является прямой угрозой существованию
планеты — не говоря уже о том, что убедительно доказывает свою политическую
несостоятельность.
Будь он кем угодно. Даже президентом. Вернее, тем более — президентом. Тут
речь может пойти даже об импичменте.
Сразу же понял он и другое. А именно: что подобные мысли сами собой придут
в голову всякому политику, в чьем распоряжении новая информация окажется. Так
что первым и необходимым условием желаемого успеха было пресечь дальнейшее
распространение полученных сведений или по крайней мере как можно более
ограничить их разлет. Он уже повидался с гольфистом — 'директором обсерватории,
и с большим интересом выслушал все, что ученый смог поведать ему о возможном
небесном госте. Хотя, надо сказать, неопределенность сведений его несколько
смутила. Но ведь, как известно, в искусстве пропаганды главное — не факты, а их
интерпретация.
Он уже писал на листочке — быстро, размашисто, — что надо будет сделать в
этой связи уже в самое ближайшее время. В часы. Даже в минуты.
Встретиться еще раз с астрономом и уточнить — сколько еще времени остается
до того дня, когда станет ясно, что на самом деле никакой угрозы нет.
Выяснить немедленно, как широко распространилась информация на сегодня;
есть ли данные о том, что об угрозе стало известно и за рубежом; если да — то
где и кто там ею владеет, иными словами — с кем нужно будет вести тихие
переговоры, чтобы оттуда не сломали ненароком всей игры. И не менее важно —
изолировать всех, кто уже владеет информацией в России и может стать источником
ее утечки.
Это политик понял сразу же. На первый взгляд казалось, что, наоборот,
быстрое и широкое распространение информации будет ему на руку, создавая
определенное общественное мнение: страх смерти всегда является одним из
сильнейших мотивов. Но эту версию он сразу же отбросил. Мнение возникло бы, да,
конечно. И заставило бы президента свернуть работу по Соглашению — до тех пор,
пока космическая обстановка не прояснится. Однако в таком случае все сыграет в
пользу действующего президента, и все меры, какие будут приняты, пойдут на его
счет, оппозиция же, как и обычно, останется в тени.
А потому вариант с немедленным оглашением отметается. Нет, работать надо
иначе. Скрытно. Тайно. Никакой публичной информации — да и другой тоже. Пусть
Соглашение готовится. Но вот тогда, когда останется только подписать его, — в
этот миг и произойдет выброс всех накопленных к тому времени данных.
Информационный взрыв. И — на свет. Под лучи прожекторов.
Тогда сразу же — полное блокирование всего, связанного с запретом и
уничтожением ядерных зарядов.
Разворот на сто восемьдесят градусов. В адрес президента — обвинения в
оторванности от реальной действительности, об отсутствии в его политике
элементарной логики, в крупном просчете—и тому подобное. В Думе — начало
процесса импичмента. Дальше все было ясно.
Разговор в лимузине не заставил политика резко менять все прежние,
тщательно разработанные планы. Потому что ему действительно и раньше было ясно:
когда он возглавил ОДО, он тем самым как бы подписал некое постановление
касательно своей дальнейшей судьбы. Тогда он понял, что придет день, когда
понадобится менять ПМЖ; надолго ли — неизвестно; он надеялся, что нет.
Сейчас, похоже, день пришел. И, к счастью, в достаточно хорошей
обстановке. Президент улетел далеко — на Камчатку. Скатертью дорога. И там,
естественно, будет ждать появления главы оппозиции. Политик любил такие наезды:
Меня не звали — но я ни на что и не претендую, приехал за свои, за стол не
лезу; зачем я тут? А чтобы ты помнил: оппозиция просматривает каждое твое
движение, каждую мысль. И всему даст оценку. В нужное время и в нужном месте
.
Но на Камчатке политик не появится. Он окажется еще восточнее. И будем,
президент,
мы с тобой два берега у одной реки
, называемой — Тихий океан.
Только не жди, что улетит навсегда!
Такими мыслями политик поддерживал себя. Потому что на деле все было
достаточно сложным.
Сменить местожительство можно было, лишь пожертвовав частью интересов
оппозиции в стране. Пусть и на время — все равно жаль их было; однако винить в
том, что приходится кое-что перекраивать, можно было только самого себя.
Собственный просчет: недооценил человека, ставшего его противником, стремление
нынешнего президента России к подлинной независимости и самостоятельности.
Рано повзрослел
, тяжело думал глава оппозиции, сидя в своем кабинете за
столом, подпирая лоб ладонью.
И, наверное, почуял, что его главная идея — под
боем, как плохо защищенная фигура на шахматной доске. А за нее, за свое
историческое величие он теперь будет и горла перегрызать и вообще — сделает
все. И первое горло в его списке — мое
.
Он перенес ладонь со лба на это самое горло, как бы заранее защищая его.
Хотя почему — заранее? Самое время было — обороняться любым способом.
Вывод напрашивался однозначный.
Противников разоружения предостаточно и там. И там надо создавать мнение и
искать поддержки. Лучше — за морями. Лондон слишком близко. Париж не пойдет на
осложнения. Америка — вот то, что нужно. Политик такой демарш готовил давно. И
вот день пришел — раньше, чем он рассчитывал. И надо было срочно, как говорят
охотники, вставать на крыло. И сделать это так, чтобы там это не было
воспринято как поиски убежища, но как визит совершенно деловой — по весьма
серьезному поводу.
А повод был, и не один, а целых два. Предупредить Белый дом, если сам он
еще не догадался: в разоружении торопливость — смерти подобна. Для Штатов
прежде всего. И второй — подать как следует новость о возможной угрозе из
космоса. В Америке политика делается по тем же правилам, что и в России: на
всякого президента есть конкурент. И у них выборы в программе, и у них
противоборствующие лагери уже строятся в боевые порядки.
Так что если нынешний президент не примет близко к сердцу все имеющиеся
аргументы и предупреждения — естественно, придется срочно разговаривать с
демократами.
Эти переговоры поручать никому нельзя. Но и говорить о них вслух пока
совершенно невозможно. То есть все нити сходятся в одной точке: надо срочно
лететь в Штаты. Приглашение сварганят в два счета. Только намекнуть Столбовицу,
давнему знакомцу.
А еще до отъезда — организовать должный уровень секретности. Это все же
попроще будет, чем там у них. У нас нынче свобода печати поразумнее стала.
Он продолжал думать, но одновременно уже и взялся за дело — не передоверяя
секретариату, сам созвонился со Столбовицем в Штатах.
Сделал и еще один звонок. Чтобы предупредить о своем отъезде самого
близкого и, безусловно, сильнейшего союзника, на которого надежда: он окажет
помощь в задуманном деле, нажав на какие-то из своих рычагов на Западе. Что
такие рычаги и кнопки у Гридня имелись — политик не сомневался, хотя на эту
тему они никогда не разговаривали: вторгаться в деловые тайны магната было бы
действием самоубийственным.
И все же — звонить надо было. Потому что другой серьезной опоры просто не
существовало.
— Есть у тебя немного времени?
— Жаль, но считанные минуты. Самолет ждет.
— Понимаю. Камчатка?
— Она. Да, так я слушаю.
— Коротко. Первое: тоже улетаю. Но не туда. Напротив.
— А... м-м... Понял. О причинах знаю. Хотя там с вами ничего не случилось
бы. Но потом...
— Да. Второе: информация, которая может оказаться серьезной.
Политик изложил главное менее чем за три минуты. После едва уловимой паузы
Гридень ответил:
— Большое спасибо. Это и в самом деле может быть серьезно. Вам желаю
счастливого пути. И надеюсь быть в курсе ваших дел там.
— И вам того же. Будете, конечно.
Дав отбой, Гридень минут пять посидел, приопустив веки, словно
расслабившись перед дорогой. Потом вызвал секретаря.
— Позвоните на аэродром. Самолет можно вернуть в ангар. Камчатка
отменяется. — Он усмехнулся. — Слишком близка она, не наш масштаб.
Только завершив необходимые действия и размышления, политик позволил себе
передохнуть, выпил стакан холодного боржома и позвонил, чтобы несли обед.
Проголодался после усиленной умственной работы.
Глава президентской администрации гостеприимно указал генералу СБ на
кресло перед низким — в стороне от письменного — столиком, сам уселся в такое
же — напротив. Улыбнулся не официально, а как единомышленнику.
Да они, собственно, такими и были. Потому что позицию президента в вопросе
полного ядерного запрета оба в принципе поддерживали — во всяком случае, в
служебное время, — хотя бы потому, что то была позиция начальства, и были
готовы всеми возможными способами и силами за нее бороться. Так что главные
усилия СБ сейчас были направлены на то, что и принято считать основной задачей,
смыслом ее существования: борьбой с проникновением вражеских разведок, в данном
случае — в государственные тайны, связанные со стратегическим арсеналом России.
Разумеется — применительно к проблемам великого Соглашения (так в высших кругах
было принято называть готовившийся документ). И вообще — со всяким
противодействием попыткам противников как извне, так и внутри страны. С
защитой. А лучшая защита, как известно, — нападение. Об этом и пошел разговор.
— Они же торгаши, — проговорил хозяин кабинета, как бы размышляя вслух о
вещах более чем секретных. — И стоит хоть одному просечь, что на деле контракт
будет вовсе не на равных, что мы им, не исключено, подсунем куклу, — все может
полететь вверх тормашками. Так что смотрите — чтобы ни намека, ни полунамека ни
в печати, вообще нигде...
— Тут все схвачено, — уверенно откликнулся генерал. — Тут — порядок.
— А товар лицом предъявляете?
— Повседневно. Везде жизнь бьет ключом, так что они со своих спутников
получают такие картинки, что пальчики оближешь.
— Военные не саботируют?
— Проявляют понимание. Но, конечно, не мешало бы им подбросить
сколько-нибудь денег и всего такого — успокоить по поводу предстоящего
сокращения. Это их всегда волнует.
— Об этом я уже подумал. И президент в принципе согласен. Не очень много,
но дадим. И по квартирной проблеме сколько-то выделим. Но суть не в этом.
Помните, о чем мы говорили в прошлый раз? Главное — выявлять мнения противников
запрета. И пресекать.
— Пока ничего такого не слышно. Ни военные, ни производители...
— Это я знаю. Но ведь беда всегда приходит, откуда не ждешь.
— Неоткуда вроде бы. Демократы — за, парламент — за, откуда же еще можно
ждать?
— Ждать надо оттуда, откуда вроде бы нельзя, — сказал хозяин кабинета. —
Гром, как говорится, бывает и с ясного неба. Да, кстати о небе — эта ваша
информация об этой... комете, что ли, или что это там... Тут тоже ни звука не
должно просочиться, ни бита. Не то кому-нибудь вдруг влезет в голову: ради
таких вот случаев надо иметь на Земле какой-то ядерный резерв; а кому его
иметь? Конечно, великим ядерным — нам да Америке. Вот тебе и повод затормозить
Соглашение. Поблагодарит президент за такой подарок, по-вашему?
— Такого мыслителя оборжем — сгорит со стыда. Подскажем хотя бы Родченке —
он его по стенке размажет.
— Ладно, но это будет полдела. А вторая половина: надо запастись
авторитетным мнением какого-нибудь звездочета: что, мол, таких к
...Закладка в соц.сетях
