Жанр: Научная фантастика
Здравствуй лето и прощай
...сомневаться в самом их присутствии здесь, и росло ощущение того, что какимто
образом мы оказались в собственном маленьком замкнутом мирке, лишенном
всякого смысла, состоявшем лишь из военных, охранников, моих родителей,
Троуна, Липтела и административного персонала с семьями. Я не переставал
спрашивать себя: что мы здесь делаем? С кем и зачем мы сражаемся?
Никто не мог мне этого сказать; все были слишком заняты и слишком
раздражены, пока однажды после долгого затишья Зелдон-Троун не пригласил
меня к себе в кабинет.
- Насколько я понял, Хорлокс-Местлер незадолго до своей смерти дал
тебе представление о нашей солнечной системе, Дроув, - доброжелательно
начал он, когда я сел и уставился на него. - Надеюсь, ты не станешь
возражать, если я продолжу с того места, где он остановился. Очень важно,
чтобы ты об этом знал. Это может многое тебе объяснить и может помочь тебе
понять нашу роль здесь, на заводе. Тебе придется жить с нами, и будет
легче, если ты перестанешь нас ненавидеть. Возможно, ты даже сможешь нам
помочь.
- Угу.
- Итак. - Он достал карандаш и нарисовал чертеж, похожий на тот,
который изобразил Местлер, но поменьше, оставив большое пространство
чистой бумаги. - Ты уже знаком с движением нашей планеты по эллиптической
орбите вокруг солнца Фу. Это доказанный факт, хотя еще не так давно
считалось, что Фу вращается вокруг нас по двойной спирали. - Он
усмехнулся. - Я до сих пор считаю эту концепцию весьма интересной.
Однако... В последние годы наши астрономы проделали большую теоретическую
работу, и, хотя они смогли объяснить естественный характер орбиты, два
фактора привели их в замешательство.
Во-первых, было бы логично предполагать, что наша планета когда-то была
частью Фу, которая откололась или оторвалась. Но если это так - тогда
почему она вращается вокруг оси, расположенной под прямым углом к
плоскости ее движения по орбите? Логично было бы, если бы она вращалась в
той же самой плоскости, или очень близкой к ней. И, во-вторых, в ее орбите
были обнаружены необъяснимые отклонения.
Он сделал паузу и отхлебнул из кружки, задумчиво глядя на меня.
- Тебе не кажется это интересным, Дроув? Должно казаться. Это
заинтересовало наших астрономов, и в результате возникли новые гипотезы.
Первая гипотеза предполагала, что когда-то в далеком прошлом между
нашей планетой и солнцем Фу не было никакой связи. Мы не были частью
нашего солнца. Мы появились откуда-то издалека, блуждая сквозь космос, и
были им захвачены.
Вторая гипотеза вскоре подтвердилась. Отклонения в нашей орбите были
вызваны гигантской планетой Ракс.
А с изобретением телескопа эти две гипотезы стали одним фактом.
Оказалось, что Ракс вращается вокруг оси, лежащей в той же плоскости, что
и наша. Ракс и мы были когда-то частью одной и той же системы -
фактически мы могли быть даже частью самого Ракса, а солнце Фу появилось
извне...
Он замолчал, давая мне переварить услышанное. Наконец, я заметил:
- Вы хотите сказать, что все эти сказки о Великом Локсе Фу, вырывающем
нас из когтей ледяного дьявола Ракса - правда? Что Фу притянул нас к себе
с орбиты вокруг Ракса? - Я был разочарован; это выглядело так, будто моя
мать оказалась права.
- Это правда, но это еще не все. Видишь ли, этот процесс
двусторонний... И теперь пришло время, когда Ракс должен притянуть нас
обратно.
Наступила долгая тишина, и я вздрогнул, несмотря на то, что в комнате
было тепло, вздрогнул, представляя себе холодный Ракс в небе и крохотную
точку Фу среди звезд. Вечная тьма, вечный холод. Это был конец света.
Действительно, конец света!
- Сколько лет? - прошептал я. - Сколько пройдет лет, прежде чем мы
снова увидим Фу?
- Не очень много - относительно, конечно.
- Он поколебался. - По расчетам - сорок. У нас есть продовольствие,
топливо - даже несмотря на то, что мы потеряли весь груз спирта на
"Изабель". Впервые нам предстоит стать... продолжателями цивилизации.
- Но что будет с остальными? - Собственно, я думал только о
Кареглазке. Моей Кареглазке, умирающей страшной смертью от холода, пока
все парлы, включая меня, будут сидеть под землей в тепле и уюте. -
Значит, война с Астой - лишь большой обман? - Мой голос дрожал.
- Нет, - спокойно сказал он, - война настоящая: она действительно
началась, и, пока шла, стали известны некоторые астрономические факты,
почти случайно были сделаны определенные расчеты. И тогда двум
противоборствующим сторонам показалось более удобным позволить войне
продолжаться, вот и все.
- Во имя Фу, уж конечно! - я снова начал терять самообладание. - Это
позволяет вам принимать меры безопасности вроде превращения этого места в
крепость, отгороженную от собственного народа, пока астонцы и эртонцы
уничтожают друг друга. А мой отец... Он знал об этом, знал все время... И
у вас не возникло никаких мыслей о людях, которые погибли в вашей
фальшивой войне, которые гибнут до сих пор?
- Они в любом случае погибнут. Они хоть будут счастливы, погибая за
что-то... Послушай, Дроув, я понимаю твои чувства, - рассудительно сказал
он. - Я рассказываю тебе все это, потому что мне кажется, ты
единственный, кто в состоянии убедить Стронгарма прислушаться к голосу
разума. Я хочу, чтобы он увел своих людей. Даже ты должен понимать, что
они ничего не добьются, напав на нас.
- Чтоб вас заморозило, Троун, - прохрипел я. - Чем больше парлов они
заберут с собой на тот свет, тем более я буду счастлив. И они тоже: как вы
сами сказали, лучше погибать за что-то.
- Ты не понимаешь, Дроув. Все это уже не имеет никакого смысла.
- А что случилось с маленьким Сквинтом, с Сильверджеком? Надо
полагать, вы их убили? Он вздохнул.
- Я хочу, чтобы ты понял: ты один из нас, один из победителей,
нравится тебе это или нет. Сквинт и Сильверджек, каждый по-своему,
угрожали нашим планам, раскрыв суть наших действий, и потому их необходимо
было убрать. Меня в то время здесь не было, но будь я на месте ХорлоксМестлера,
я бы предпринял те же шаги. Вся операция могла пойти насмарку,
если бы широкая публика слишком рано раскрыла наши цели. То же касается
комплекса убежищ на астонском побережье.
- Ну ясно, - горько сказал я. - У астонцев все точно так же.
Полагаю, вы обменивались припасами во время комендантского часа.
Интересно, кстати, кто сейчас живет у них в убежище - рядовые астонцы или
их Правительство?
- Не говори глупости, Алика-Дроув, - устало сказал он. - Если не
хочешь помочь, тогда просто убирайся с глаз долой, ладно?
Несколько дней спустя горожане атаковали нас. Мне не позволили выйти за
дверь во время самого мощного обмена пушечными залпами, но я видел
достаточно, чтобы понять, что астонская армия - то, что от нее осталось
после сражений по всему Эрто - объединила усилия со Стронгармом и его
людьми. Этого, конечно, Зелдон-Троун больше всего боялся. Битва
продолжалась несколько дней, пока канонада не ослабла и в конце концов не
прекратилась, не пробив бреши в обороне парлов. Я пытался утешить себя
тем, что парлы понесли большие потери в живой силе, но обнаружил, что не
способен на подобное - кроме того, Парламентарии и Регент продолжали
сидеть в своих подземных норах, целые и невредимые.
- Теперь ты понимаешь, почему нам пришлось укрепить эту территорию, -
сказал потом Троун.
- Астонцы и Паллахакси заключили пакт, который логичным образом должен
был бы означать мир. Но нет, народу обязательно нужно с кем-то воевать, а
что может быть лучшей мишенью, чем мы? И что это им дает? Чего бы они
добились, уничтожив нас? Подумай об этом, но можешь не отвечать. Я уже
знаю ответ. Я также знаю, что, возможно, ты мог бы спасти множество
жизней...
Глава 19.
В последующие дни мы не видели почти никого из жителей Паллахакси;
туман стал гуще, и дожди усилились, перейдя в непрерывный пронизывающий
ливень. Видимость сократилась шагов до пятидесяти. Для жителей Паллахакси
это было идеальное время, чтобы попытаться взять приступом ограждение, и
те, кто отвечал за оборону, это чувствовали; в течение многих дней
охранники стояли плотной цепью вдоль всего периметра, но атаки не
последовало. Впрочем, в определенном смысле это было неудивительно. В
столь суровую погоду сама мысль о возможном ранении приводила в ужас -
лежать, истекая кровью, на сырой земле, ощущая вгрызающийся в тело холод,
медленно сводящий с ума, пока не придет благословенная смерть...
Большую часть времени я проводил среди военных и охранников,
возвращаясь к себе в комнату лишь для того, чтобы поспать. Я обнаружил,
что мне трудно говорить с отцом, после того как стало ясно, что он все
время лгал мне. Интересно, подумал я, что было известно матери?
Под землей находилось четыре уровня. Ближе всего к поверхности
располагались казармы охранников и военных; это был практически полностью
мужской уровень, за исключением нескольких медсестер и кухарок. На
следующем уровне располагались рядовые парлы - административный персонал
и их семьи, включая моих мать и отца. Среди них было много астонцев, и я с
горечью вспомнил о своих патриотических чувствах, когда Вольф, Лента,
Сквинт и я думали, что преследуем шпиона...
Ниже - и здесь начиналась запретная зона - жили Парламентарии и их
семьи, около двухсот человек. Я редко их видел, а они никогда не
поднимались наверх, что было неудивительно, учитывая быстро ухудшающуюся
погоду. Вероятно, Зелдон-Троун был единственным Парламентарием, с которым
я когда-либо разговаривал, и вскоре даже он стал редко появляться на
Административном уровне, видимо, переложив большую часть ответственности
на моего отца. Я догадывался, что ниже есть еще один уровень, где обитали
Регент и его окружение, но прочие подробности были мне недоступны.
Двери, через которые можно было попасть на эти уровни, различались
цветом, и все уровни имели независимый выход на поверхность. Желтые двери
были доступны для всех, голубые - для административного персонала и выше,
зеленые - для Парламентариев и выше, а красные - я знал лишь о двух
таких дверях - только для Регента и его приближенных.
Порой комплекс убежищ, рассматриваемый абстрактно, казался
микрокосмосом по отношению к внешнему миру, который я когда-то знал...
Я получил ответ еще на несколько вопросов; главным моим источником
информации были охранники и военные. Сквинт, как мы и думали, перебрался
через реку, и его застрелил охранник, приняв за какое-то животное.
Мальчишка ничего не успел понять.
Но Сильверджек понял. Сильверджек опознал астонские товары среди груза
"Изабель"...
В конце концов внешний мир снова начал вмешиваться в нашу жизнь.
Однажды послышался крик охранника, на который тут же сбежались солдаты. Я
последовал за ними, сначала не понимая, что, собственно, случилось, но
внезапно заметил силуэты за проволокой. Я бросился к ограде, мысленно
крича: "Кареглазка!", но ее там не оказалось. В клубящемся тумане, молча
глядя на нас, стояло человек пятнадцать, явившихся из мира, о котором
некоторые из нас уже почти забыли. Мой отец оказался среди солдат. Я
обреченно ждал, что он отдаст приказ стрелять, но на него тоже, видимо,
подействовала всеобщая атмосфера необъяснимой радости. После первого шока
от неожиданности солдаты стали что-то кричать пришельцам, прося их
сообщить последние новости, бессмысленно смеясь, крича и хлопая друг друга
по спине, пока те загадочно смотрели на них сквозь проволочную сетку.
Потом они молча начали доставать из своих рюкзаков свертки брезента,
веревки и шесты и вскоре поставили грубые палатки. Подошли еще двое, таща
тележку, полную дров. Чуть позже вспыхнул большой костер, и люди собрались
вокруг него; на их лицах играли красноватые отблески, и постепенно страх
исчез из их глаз; они снова были в состоянии думать, говорить друг с
другом и, в конце концов, с нами. Я размышлял о том, что же это за люди,
покинувшие относительный комфорт каменных домов Паллахакси, рискуя
безумием и смертью в нынешних убогих условиях. Солдаты бросали им через
ограду еду; я увидел отца, который наблюдал за ними, плотно сжав губы.
С течением времени их число увеличилось, и лагерь приобрел размеры
небольшого поселения. Был отдан приказ, запрещавший солдатам бросать еду
или топливо Лагерникам, как их теперь называли.
Постепенно к Лагерникам присоединились большинство знакомых лиц из
Паллахакси, и в один чудесный и грустный день пришла Кареглазка, и мы
сумели поцеловаться, неловко и больно, сквозь проволочную сетку. Она
сказала, что скоро придут ее родители; здесь уже были Стронгарм и Лента, и
Уна, и большинство остальных. Позже, в тот же день, появился Вольф с
родителями; они не присоединились к основной группе Лагерников, но
остановились у ворот, громко крича и тряся проволоку.
- Что вы хотите? - услышал я голос отца.
- Попасть внутрь, конечно! Вы же меня знаете, Алика-Берт. Я работаю на
Правительство. Я требую, чтобы вы меня пропустили! - Голос отца Вольфа
чуть не сорвался на крик при виде не меняющегося выражения моего отца.
- Вы опоздали, - отрезал отец. - Сюда больше никого не пускают. Все
свободные места заняты. - Голос его звучал деревянно.
- Послушайте, Берт, - быстро заговорила мать Вольфа, - мы имеем
право войти! Клегг работает на Правительство лишь ради того, чтобы о нем
могли позаботиться в подобные времена. Я могу сказать - это нелегко, быть
женой парла, видя, с каким отвращением смотрит на тебя обычная публика в
магазинах...
Я заметил, что к ним подошла Лента; внезапно она сказала:
- Не пускайте их, Алика-Берт. Это компания самонадеянных мерзляков,
вот кто они.
До этого я толком не замечал Ленту; я был слишком занят Кареглазкой.
Теперь, взглянув на нее, я был потрясен. Она похудела, очертания ее лица
стали угловатыми и почти старческими, да и одета она была неряшливо.
- Это позор, - сказала Кареглазка, когда Лента снова скрылась в
палатке своего отца. - Она, кажется, стала... мне не хотелось этого
говорить, Дроув, - такой грубой и неприятной, и я больше не могу с ней
общаться.
На следующее утро к ограде быстро подошел отец Кареглазки, Гирт. Придя
одним из последних, он впервые увидел лагерь. Он не слишком вежливо
схватил Кареглазку за руку.
- Отойди от этого мерзляка, девочка моя!
- Но это же Дроув!
- Он мерзлый парл, и я не хочу, чтобы ты с ним водилась!
- Отец, он не виноват, что оказался на той стороне! - заплакала
Кареглазка. - Они его не выпускают!
- Да, и я не думаю, что он особенно старается выбраться. У него есть
тепло и еда на сорок лет или даже больше, так зачем же ему оттуда уходить?
- Впервые я услышал, что публике известно истинное положение дел. Как они
об этом узнали? Впрочем, это не имело значения. Тайное рано или поздно
должно было стать явным.
Он тащил ее за руку, а она с плачем цеплялась за проволоку.
- Отпусти, отец! Ты никогда раньше не был таким. Позови маму, она тебе
скажет. Она не позволит тебе...
Он на мгновение отпустил ее, с горечью во взгляде.
- Мама умерла, - холодно сказал он. - Умерла вчера ночью. Она... она
покончила с собой.
- О... - Пальцы Кареглазки нащупали сквозь проволоку мои; из глаз ее
текли слезы, и мне отчаянно хотелось обнять ее, чтобы утешить.
- Идем со мной. Я считаю, что парлы несут ответственность за смерть
твоей матери, и я не позволю тебе болтаться здесь. Ты предаешь свой
собственный народ! Что о тебе подумают!
Кареглазка закрыла глаза и долго держалась обеими руками за проволоку.
Я увидел выступившие на ее ресницах слезы, потом она внезапно вся
напряглась и резко развернулась лицом к отцу, отпустив сетку и вырвав у
него руку.
- Теперь послушай меня, - дрожащим голосом сказала она. - Посмотри
вокруг, на тех, кого ты называешь моим собственным народом. Вон там
Стронгарм разговаривает с астонским генералом, а ведь не так давно они
готовы были убить друг друга, поскольку так им приказал Парламент. А там,
видишь? Это Лента, которая заигрывает с парловскими солдатами сквозь
ограждение. Вскоре они вполне могут ее застрелить, потому что так им
прикажет Парламент. Люди в этих палатках и хижинах настроены вполне
дружелюбно, поскольку сейчас никто не приказывает им ненавидеть друг
друга, даже если мы все скоро умрем. И ты, отец, приказываешь мне
ненавидеть моего Дроува, прикрываясь бедной мамой! Прошу тебя, уходи
отсюда.
Гирт уставился на нее, пожал плечами, повернулся и зашагал прочь. Не
знаю, слышал ли он хотя бы половину того, что сказала Кареглазка, а если
слышал, то не думаю, что понял. Он просто решил, что спорить с ней уже
бессмысленно.
Кареглазка посмотрела ему вслед, и я услышал ее шепот:
- Прости, отец...
В последующие дни Кареглазка часто расспрашивала меня о жизни в
убежище, больше всего беспокоясь о том, что я могу найти там неотразимой
красоты девушку, и она потеряет то немногое, что от меня еще осталось.
- Там есть несколько девушек из семей административного персонала, -
отметил я, - но я с ними почти не разговариваю. Мне не хочется иметь с
ними ничего общего. До того, как ты пришла сюда, я обычно проводил большую
часть времени с солдатами, играя в карты.
Она взглянула вдоль ограды туда, где Лента, как обычно, болтала сквозь
сетку с военными.
- Не могу понять, - сказала она. - Что будет, когда станет понастоящему
холодно, когда нас... нас всех уже не станет, и солдатам нечего
будет охранять. Они что, все просто будут сидеть в своем убежище сорок
лет?
В это время подошел Стронгарм, услышавший последние слова.
- Нет, конечно, - спокойно сказал он. - Не знаю, насколько велик
этот комплекс, но думаю, что там около шестисот Парламентариев, парлов и
членов их семей - и, вероятно, примерно такое же количество военных. Ктото
же должен их обслуживать, когда не будет нас...
Мне не хотелось об этом думать.
- Почему вы здесь, Стронгарм? - спросил я. - Почему никто не
возвращается в Паллахакси? Там, в домах, должно быть намного теплее.
Он улыбнулся.
- Именно этот вопрос задавал себе и я, когда люди начали собираться
здесь и разбивать лагерь. Я спрашивал их, зачем они идут сюда, и знаешь,
что они мне сказали? Они сказали: что ж, нет никакого смысла там
оставаться, верно? Так что вскоре я пришел сюда и сам, и теперь я знаю
ответ. Когда ты уверен, что тебе предстоит умереть, но можешь видеть жизнь
где-то еще, то у тебя возникает желание быть рядом с ней, надеясь, что и
тебе что-нибудь перепадет.
Сезон дождей продолжался, дни становились короче, и дождь превратился в
снег. Мы с Кареглазкой построили себе две небольшие, соединенные вместе
хижины у ограды и могли сидеть в них часами, глядя друг на друга и касаясь
пальцами сквозь сетку, согреваемые теплом взятого в убежище обогревателя.
Мы вместе предавались воспоминаниям, словно старики, хотя воспоминаний
этих было так мало.
Тем временем наступил прилив, устье снова заполнилось водой, вытащенные
на берег лодки, оставленные без присмотра, всплыли, и течение унесло их в
море. Среди Лагерников, костры которых начали угасать, но страх удерживал
их от поисков дополнительного топлива среди становившегося все более
глубоким снега, начались припадки безумия. Часто мы с Кареглазкой, сидя в
нашей разделенной надвое хижине, слышали крик человека, в мозг которого
проник холод, посеяв в нем безумие, и несчастное тело инстинктивно
бросалось бежать, борясь с холодом. Почти неизбежно за этим наступала
полная потеря сил и смерть.
Возможно, самым печальным для меня была деградация Ленты. Утратив все,
чем она обладала, свою красивую одежду - даже, трагическим образом, свое
красивое лицо - она обратилась к последнему, что у нее еще осталось: к
своей женской сущности.
Я разговаривал с ней лишь однажды. Она попросила меня пойти с ней на
другую сторону комплекса, за воротами, там, где ограждение пересекало
реку. У меня упало сердце, когда мы остановились у воды, и она кокетливо
посмотрела на меня сквозь проволоку.
- Мне просто нужно попасть внутрь, Дроув,
- сказала она. - Ты должен мне помочь, Дроув. У твоего отца есть
ключи от ворот.
- Послушай, - пробормотал я, избегая ее взгляда. - Не говори
глупостей, Лента. У ворот все время стоят охранники - даже если бы я мог
достать ключи, они бы тут же остановили меня.
- О, охранники, - беззаботно сказала она.
- Это пусть тебя не беспокоит. Я всегда могу пройти мимо них. Для меня
они сделают все, что угодно, - ведь там почти нет женщин. Не думаю, что
ты вполне представляешь себе, какой властью обладает в подобной ситуации
женщина, Дроув.
- Пожалуйста, не надо так говорить, Лента.
- Они сказали, что могут спрятать меня у себя, и никто даже не узнает,
что я там. В конце концов, ведь ты бы хотел, чтобы я была там с тобой, а,
Дроув? Как-то раз ты говорил мне, что я красивая, и ты знаешь, я могла бы
быть очень ласкова с тобой. Ведь тебе бы этого хотелось, верно? Ты всегда
хотел иметь меня, ведь так, Дроув? - На лице ее была жуткая улыбка; это
был какой-то кошмар.
- Лента, я не могу этого слышать. Я ничем не могу тебе помочь. Извини.
- Я повернулся и пошел прочь. Меня тошнило.
Голос ее стал еще более хриплым и скрипучим.
- Ты вонючий мерзляк, ты такой же парл, как и все остальные! Что ж, я
скажу тебе, Алика-Дроув: я хочу жить, и у меня такое же право на жизнь,
как у тебя. Вы, мужчины, все одинаковые, грязные животные! И ты тоже! Не
могу понять, с чего ты взял, будто я хочу тебя!
Я вынужден был сказать это ей - ради прошлого, ради истины. Я снова
подошел к ней и сказал:
- Лента, я никогда не говорил, что ты хотела меня. Это я всегда тебя
любил, хотя и не так, как Кареглазку. И пусть все остается как есть.
На какое-то мгновение ее взгляд смягчился, и в нем проглянула прежняя
Лента; но тут же вернулся ледяной дьявол, опутывая ее разум.
- Любовь? - взвизгнула она. - Ты не знаешь, что такое любовь, и эта
маленькая выскочка Кареглазка тоже не знает. Любви не существует - мы
лишь обманываем самих себя. Единственное, что существует на самом деле -
вот! - Она нелепо взмахнула рукой, показывая на завод, ограждение и
медленно опускавшийся снег. Я быстро пошел прочь, оставив ее у ограды.
Шли дни. Снегопад постепенно утихал и в конце концов прекратился. Небо
очистилось, и на нем вновь появились звезды, холодно и тяжко сверкавшие в
ночи. Солнце Фу стало маленьким, намного меньше, чем я когда-либо видел, и
вряд ли могло согреть морозный воздух даже в полдень, хотя все еще давало
достаточно света, чтобы отличить день от ночи.
С тех пор как закончился снегопад и очистилось небо, снова стали видны
Желтые Горы, хотя теперь они были белыми, и им предстояло такими
оставаться в ближайшие сорок лет. Неподалеку виднелись деревья обо на
Пальце - серебристые пирамиды на фоне бледно-голубого неба. Среди них
неподвижно стояли деревья анемоны. Это был безрадостный пейзаж;
единственными признаками жизни были лорины, темные силуэты которых можно
было время от времени заметить на фоне заснеженного обрыва, где были их
глубокие норы, и жалкие остатки человечества, разбившие лагерь за
ограждением.
Однажды брезентовый вход в мою хижину откинулся, и вошел мой отец,
согнувшись пополам. Он присел рядом со мной и посмотрел на Кареглазку по
другую сторону ограды. Между нами уютно мурлыкал калорифер.
- Что тебе нужно? - резко спросил я. Эта хижина была местом нашего с
Кареглазкой уединения, и появление там отца выглядело святотатством.
- Калорифер необходимо забрать, - коротко сказал он.
- Отмерзни, отец!
- Извини, Дроув. Я и так сделал для тебя все, что мог. Я даже пришел
сам, вместо того чтобы приказать охранникам забрать его. Но в комплексе
идут разговоры: люди говорят, что калорифер неэкономично расходует
топливо, в то время как оно нужно нам внизу. Кое-кто считает это
проявлением семейственности - то, что тебе позволили пользоваться им.
Боюсь, что мне придется забрать его. Разведи костер, сын.
- Как я могу развести костер внутри хижины, придурок?
- Подобный разговор ни к чему не приведет, Дроув. - Он схватил
калорифер, но тут же, ругаясь, выронил, сунув в рот обожженные пальцы. -
Во имя Фу! - в гневе заорал он на меня. - Если ты не умеешь вести себя
прилично, я прикажу охранникам сравнять эту хибару с землей! - Он в
ярости выскочил наружу, и вскоре появились охранники.
Мы с Кареглазкой развели у ограды большой костер и с тех пор
встречались на открытом месте, но это было не то же самое. Мы были на виду
у всех, и, что еще хуже, огонь привлекал людей. Вполне понятно, что они
стремились к нему, но это затрудняло жизнь нам с Кареглазкой, поскольку мы
уже не могли свободно разговаривать друг с другом.
Тем временем ситуация среди Лагерников продолжала ухудшаться. Каждое
утро людей становилось меньше, чем накануне; каждую ночь кто-нибудь
просыпался от холода, в панике вскакивал и бросался бежать, бежать...
Стронгарм продолжал держаться, сражаясь с холодом силой своей воли, так
же, как и его жена Уна. Отец Кареглазки умер вскоре после злополучного
разговора у ограды; мне было его жаль, и Кареглазка была безутешна в
течение нескольких дней.
Закладка в соц.сетях
