Жанр: Научная фантастика
Рапсодия гнева 3. Разбудить бога
...с вами я принялся
бродить по залу и искать самого себя. Пока мне не надоело. Я бы мог водить вас за нос не один
час. Я бы мог пойти с вами на обед, усесться на лавку в столовой и разливать вам борщ из
бачка. И каждый из вас видел бы на моем месте своего сослуживца. Если будете заниматься
усердно, то через полгода каждый из вас в той или иной степени овладеет искусством обмана.
Как фокусники искусно отводят взгляд зрителей в нужный момент трюка, так и вы сумеете
отводить взгляд противника от себя и своих намерений. Вы не обретете невидимость, но
сможете подавать не те сигналы, которые ваше тело подает в той или иной ситуации, а другие
- те, которые нужно. В первую очередь для этого следует изучить язык этих сигналов, чем мы
с вами и займемся. Как компьютерный вирус в сети, вы сможете прикидываться безобидной
программой, а потом, в нужный момент, наносить неожиданный и точный удар.
Вообще-то Артем соврал. Тогда, на первом уроке. Соврал первый и единственный раз,
больше за ним такого не замечалось, И вранье заключалось в том, что далеко не каждый из нас
смог выучиться этому искусству. Выучилась едва половина, да и то в разной степени. Причем я
оказался в числе тех, кто обучению не поддался.
На то были две причины. Первая - я не мог понять, зачем на практике может
понадобиться наука Артема. Ведь даже если на тренировках удается запудрить сослуживцам
мозги, даже если получится веселить друзей подобными фокусами, то все равно страшно будет
применять столь странный способ маскировки в бою. Очень тяжело с моральной точки зрения
взять и выйти в полный рост на простреливаемую территорию, даже будучи в какой-то мере
уверенным, что противник не обращает на тебя никакого внимания. Кроме того, чаще всего в
боевой обстановке приходилось действовать не самому, а в паре с кем-то. И этот кто-то
подобным искусством, опять-таки чаще всего, обладать не будет. Так какой смысл тратить
усилия на приобретение бесполезного умения? Я и не тратил. Вслушивался в теорию, а когда
дело доходило до практики, просто халявил.
Вторая причина состояла в моей жесткости. Вот Катька бы, я был в этом уверен, без труда
могла научиться у Артема частичной невидимости. Она была чуткой, легко улавливала ритм
событий и подстраивалась к нему без труда. А я не мог. Зачастую я вообще не понимал, о чем
Артем говорит. С одной стороны, все слова понятные, а с другой - складываются в
совершенно безумный смысл. В общем, я оказался в этой науке бездарем и лентяем
одновременно. Но сейчас...
Сейчас я оказался совершенно в другой обстановке. Я был не разведчиком, который
подходит на безопасное расстояние, чтобы краем глаза подглядеть за противником, сейчас мне
предстояло, грубо говоря, выходить из окружения, чего еще ни разу в жизни делать не
приходилось. Вот дед мой из окружения выходил. А я нет. Но зато я знал, что выход из
окружения, когда надо физически проходить через боевые порядки врага, является одной из
самых трудных и опасных военных операций. Особенно выход из окружения столь малыми
силами. Особенно выход из окружения практически без оружия. Особенно выход из окружения,
когда три четверти личного состава имеют ранения.
В такой обстановке понадобятся все умения, накопленные в течение жизни, в том числе и
наука Артема. Я это понял. И теперь, пробираясь сквозь чащу леса в направлении Обрыва, я
вспоминал каждое слово необычного инструктора, вспоминал каждое действие тех, у кого
получалось применять его науку на практике. Я знал, что для этого надо поймать ритм
окружающего пространства - то состояние, которое в данный момент является главным. По
большому счету, чтобы слиться с лесом, надо физически стать лесом - поймать состояние
деревьев, кустов, грибов, падающих листьев и непрекращающегося дождя. Надо стать одним из
зверей, для которых лес является родным домом, которые знают каждый его запах, каждый
звук. Но в этом лесу водились столь необычные звери, что не стоило даже думать о том, чтобы
уловить их ритм. Поэтому мне оставались только деревья, кусты, грибы, листья и дождь.
С дождем получилось, кстати, на удивление легко. Я вдруг без всякого труда представил,
как высоко в небе на какой-то пылинке накапливается конденсат, собирается в каплю, а затем
срывается вниз под действием гравитации. Я ощутил невесомость падения, как в первые
моменты выхода с борта на десантирование. Головокружительное падение, а вокруг такие же,
как я, капли. Сотни, тысячи, миллионы. Дождь. Ливень. Я низвергался с небес, бил в желтые
листья и падал уже вместе с ними. Я кружился, планировал, влипал в грязь, а надо мной
нависали деревья, частью которых я был лишь секунду назад.
Лес, ощутив мое желание слиться с ним, охотно подчинился, принял меня. Это было
удивительное ощущение. Я не мог двинуться с места, поскольку единственным вектором
движения для меня был вектор сверху вниз - вместе с ливнем и вместе с листьями. Сделай я
хоть шаг в выбранном направлении, меня бы вышвырнуло из этого состояния. Но я не стал
делать шаг. Я начал еще больше сливаться с лесом, чтобы выискать те вектора его собственного
движения, которые вывели бы меня, его часть, к цели. И меня тут же подхватил ветер. Он понес
меня, закружил вместе с каплями, вместе с листьями.
Я не удивился и не испугался, когда впереди заметил троих пацанов с автоматами и
одного командира в очках. Разве могут удивляться или пугаться листья? Разве могут капли
испытывать чувства? Я просто продолжал двигаться вместе с ветром. Во мне не было места для
чувств. Я не помнил уже Артема, я не помнил Катьку и Макса, я сконцентрировал собственную
волю настолько, что подавил ее в себе, оставив крохотный сторожевой центр, как во время сна.
Тот центр, который в нужный момент выведет меня из этого состояния, а затем снова забросит
в него.
Я падал вместе с листьями под ноги вооруженным солдатам, они мяли и топтали меня. И
когда я оказался у них за спиной, сработал тот самый сторожевой центр, вышвырнув меня из
состояния слияния с лесом. И в тот же миг я выбросил вперед руку с ножом, всадив клинок
командиру под основание черепа. Он даже не вскрикнул, просто повалился вперед, словно
споткнувшись о корягу. Пацаны, конечно, не сразу поняли, что случилось. Это дало мне еще
секунду на то, чтобы вложить энергию всего тела в удар локтем, направленный в позвоночник
ближайшего автоматчика. Пацан изогнулся назад, как натянутый лук, выставив вперед автомат.
Я ударил кулаком в магазин "калаша", с огромной скоростью провернув оружие и вырвав его
таким образом из пальцев владельца. В следующий миг задняя подсечка с ударом - парень
падает спиной в траву, а автомат остается у меня в руках.
Этот трюк, отточенный на тренировках, все же занял пару секунд, а пара секунд - бездна
времени. Ее хватило оставшимся парням, чтобы взять меня на прицел. Но это нормально,
потому что обычно так и бывает. Пришлось бросаться на землю, пропустив над собой клин
автоматных очередей, и кувырком уходить за спины противников.
Там, вне зоны видимости, можно было снова попробовать слиться с лесом, но я уже
понял, что не получится. Во-первых, схватка меня здорово возбудила, а для того, чтобы
прикинуться деревом или кустом, нужно иметь необычную ясность сознания, от которой я был
сейчас далек, как Юпитер от Проксимы Центавра. Во-вторых, ребята знали, что я у них за
спиной, они ожидали меня там увидеть, а это значило, что увидят, несмотря на любые усилия.
Они будут меня выискивать, а против этого наука Артема бессильна. Потому-то она и
называется частичной невидимостью. Она хороша лишь для тех случаев, когда противник не
знает в точности, что должен увидеть, где и в какой момент. Иначе все пустое.
Поэтому, не имея возможности выкинуть этот фокус, я вынужден был выворачиваться из
ситуации более традиционными способами. На самом деле автомат Калашникова на близкой
дистанции - беспомощное оружие. В отличие от любого пистолета он наиболее эффективен
для ведения огня на дальностях свыше пятидесяти метров, а для стрельбы в упор приспособлен
плохо. Он имеет ряд технических особенностей, позволяющих легко вывести его из строя в
рукопашном бою. К этим особенностям можно причислить устройство предохранителя,
расположение магазина, а также способ его крепления. Например, длинный флажковый
предохранитель очень легко переводится в режим запирания ударом ноги по боковой части
автомата. Причем удар для этого необходим не какой-то особенный, а самый простой - снизу
вверх. Если же боковым ударом достать магазин, то автомат прокручивается в руках, вылетая
из переломанных спусковой скобой пальцев. Рычаг получается не в пользу стрелка. Если же
противник оказывается совсем близко, то магазин без труда можно отстегнуть одним ударом,
после чего стрелять вообще невозможно. Подобным приемам нас учили в отряде, а затем мы
оттачивали их применение на тренировках.
А вот пацаны ничего этого не знали и не были готовы к такому способу ведения боя. Они
привыкли, что вооруженный человек всегда имеет преимущество над безоружным. Но это не
так. К оружию должна прилагаться решимость его применить, умение им пользоваться в
разных ситуациях, возможность устранять технические задержки стрельбы, а также знание
приемов, которыми враг может оказать противодействие. Без всего этого владение оружием
превращается лишь в причину беспочвенной самоуверенности, которая никогда к добру не
приводит.
Поэтому, когда пацаны развернулись, поняв, что я у них за спиной, мне оставалось лишь
откатать привычную рукопашную связку - ударом правой ноги я поставил один из автоматов
на предохранитель, затем подшагнул к другому противнику, отстегнул у него магазин и ударом
в крючок затвора выбил из "ствола" последний оставшийся патрон. Воцарилась гнетущая
тишина. Только дождь шумел, сбивая желтые листья с деревьев.
Ребята почувствовали себя неловко. Мне кажется, что человек, неожиданно оказавшийся
голым на Красной площади, не был бы столь обескуражен, как эти пацаны на лесной поляне.
Перед ними стоял непонятно откуда взявшийся мужик с ножом в руке и пистолетом-пулеметом
на ремне, а они держали две бесполезные железки, которыми только свиней в деревне глушить.
- И что дальше? - спокойно спросил я.
Они не знали, что ответить. А я был зол на них. Зол, что они приперлись в сферу
взаимодействия, зол на то, что они собирались убить меня, Катьку, Макса и Алису. Они бы
сделали это не задумываясь. А я не мог. И не хотел. И не имел права, по большому счету. Алиса
права - убивать плохо. Убийство портит энергетику. А с некоторых пор я к этому начал
относиться всерьез.
Я срезал пацанов двумя точными ударами. Одному ребром ладони по шее, другому с
разворота локтем в солнечное сплетение. Они еще не успели осесть в траву, а я уже шел
обратно, в тыл, где остались Катька и раненые. Листья кружили над моей головой в
трепещущем танце, ливень падал с небес трассирующими водяными снарядами. На плече я нес
один из "калашей" - с этим оружием я хорошо умел обращаться.
Вернувшись, я повел за собой Катьку и Алису, которые несли на носилках Макса. Было
ему совсем плохо - он потерял сознание, дышал прерывисто и неровно, По лицу разливалась
нехорошая бледность с зеленоватым отливом. По большому счету, это были признаки болевого
шока и спазма периферийных сосудов. Но я старался не думать об этом. Все равно помочь
нечем.
Ребята на поляне все еще не пришли в себя, когда мы мимо них проходили. Я обыскал их,
забрал две рации, оставшееся оружие и патроны. Теперь девушки были вооружены, что само по
себе неплохо, а с тыла нам теперь ничего не будет угрожать, даже когда пацаны очнутся. Хотя
не думаю, что им теперь придет в голову еще раз отправиться на непонятную для них войну.
Намучается государство с ними. Один раз они уже крепко получили по башке за чужой
интерес, и припахать их повторно будет непросто.
Заметив в траве очки командира, Алиса не удержалась от ехидной улыбочки. Ей
нравилось, что Кирилл постоянно помнил о Хранителях, хотя для нас это было скорее
неудобством, чем благоприятным обстоятельством. Наверное, все командиры отрядов, которых
мы встретим в лесу, будут носить очки без диоптрий. Логично. Потому что, в отличие от меня,
Алиса владела полной невидимостью совершенно другого рода. Было бы глупо забывать об
этом.
Мы цепью пробирались через лес под дождем - я двигался первым, иногда сменяя у
носилок Алису, а Катька замыкала колонну. Время от времени в шипении раций можно было
различить голоса командиров и пацанов. Они переговаривались, передавая друг другу
координаты для наиболее эффективного перемещения. Из радиоперехвата я понял, что они шли
не вслепую, а вели охоту на нас. Очевидно, Кирилл разработал инструкцию для них таким
образом, чтобы она эффективно работала даже в случае его смерти. Он, зараза, с самого начала
заложил в план возможность своего окончательного поражения, но создал его таким, чтобы с
огромной долей вероятности месть настигла нас на обратном пути.
Сначала я подумал, что можно обойти возвращающийся отряд с ближайшего восточного
фланга. Даже с учетом потери времени и увеличения расстояния до Обрыва в этом был
немалый резон, поскольку таким образом можно было избежать серьезного вооруженного
столкновения, к которому мы не были готовы ни морально, ни физически. Однако все оказалось
не так просто. Несмотря на кажущуюся безграничность пространства леса, справа нас отсекали
высокие известковые дюны, штурмовать которые с носилками было смерти подобно. А с
западного фланга мы не могли обойти противника по той банальной причине, что попросту не
успели бы этого сделать - ребята растянулись широким фронтом примерно на километр,
перемещаясь небольшими отрядами по четыре-пять человек на расстояние быстрого подхода.
По большому счету, с тактической точки зрения они прижимали нас к неприступным дюнам,
постепенно сокращая ширину фронта, концентрируя силы и готовя нам жаркую встречу на
невыгодных для нас условиях. Если в течение ближайшего часа не придумать адекватных мер
противодействия, мы окажемся зажатыми между дюнами и уплотненными боевыми порядками
противника Тогда единственным выходом будет зарываться в окоп и занимать глухую оборону.
Но и это не было выходом, поскольку с каждой минутой жизнь покидала Макса. У нас не было
времени ни на что. У нас было время и силы только добраться до Обрыва и эвакуироваться из
сферы взаимодействия. Если бы нам никто не мешал, если бы не отнимал драгоценного
времени, мы бы успели и справились. Атак...
А так я понемногу переставал верить в успех. В глубине подсознания даже рождались
слова успокоения для Катьки, на тот случай, когда неизбежность смерти Макса станет явной
для всех. Но я знал, что в подобных обстоятельствах Катька может начать действовать
неадекватно, что еще больше усугубляло ситуацию. Я впервые не мог выдать ей правду,
поскольку правда всех нас могла до предела деморализовать. Если бы душа Кирилла не
агонизировала сейчас в тонких сферах, я бы подумал, что он над нами хохочет. Но скорее всего,
он хохотал над нами, когда разрабатывал план для своих войск. С него станется.
Давно я не испытывал такого отчаяния, как на этом марше. С какой стороны ни возьмись,
а получалось, что выхода нет. Нас прижмут к дюнам и перестреляют. Мне даже подумалось,
что это не худший вариант - погибнуть всем вместе. Если Олень не соврал, то посмертное
существование может оказаться даже лучше прижизненного. Что же тогда заставляло меня
цепляться за жизнь и терпеть лишения? Недоверчивость? Боязнь того, что Олень не властен над
душами? Или просто инстинкт самосохранения?
Понятно, что в обычных условиях любая преждевременная смерть является злом. Потому
что не позволяет накопить нужного количества энергии для перемещения энергетической
оболочки в более плотные сферы. Но мне-то что? И мне, и Катьке, и Максу было обещано
теплое местечко на острове в океане, независимо от той энергии, которую мы накопим. Так что
же меня беспокоило? На самом деле я уже ощутил причину своего беспокойства, но она была
настолько страшной, что сознание отказывалось ее принять. И состояла она в том, что никакого
"независимо" не может быть. И Алиса, и Олень, и Дьякон говорили, что энергетические
оболочки попадают в ту или иную сферу именно в зависимости от накопленной в течение
жизни энергии. Так, в зависимости от энергии электрона, он попадает на ту или иную
энергетическую орбиту. И если у него не хватает собственной энергии для попадания на
нужную орбиту, то ему эту энергию придется сообщить извне.
Получалось, что Олень врал. Попросту врал, и все. Он был способен контролировать
энергетические оболочки людей во время сна, но не после смерти. Потому что смерть включает
совершенно другие законы, такие же непреодолимые, как законы физики. Точнее, вступают в
действие именно законы физики, просто те из них, которые ученые пока не открыли или не
обобщили до такой степени. Оленю было нужно направить мои усилия в нужное русло. Я был
ему безразличен, и Катька, и Макс, и даже Алиса, хоть она из Хранителей. Для него
существование нашей Вселенной всего лишь незначительный эпизод его собственной истории.
Так можно ли ожидать от него выполнения каких-либо обязательств?
С другой стороны, я предполагал, что вранье не такое уж полное. Выполни я
возложенную на меня миссию, это могло позволить мне накопить достаточную энергию. Хотя
нет. Не сходятся концы с концами. Олень предложил мне выбрать место для посмертного
существования, но ведь энергии я могу накопить лишь определенное количество! Значит, в
нужную сферу мне не попасть, как ни крути. Разве что случайно. Олень мог позаботиться
только о том, чтобы накопленная мною энергия переместила мою душу в достаточно
комфортные сферы, не слишком тонкие. С Алисой все иначе. У нее действительно могла быть
посмертная привилегия в силу того, что грибница, живущая в ней, выделяла в момент смерти
очень определенную и дозированную энергию. Я вспомнил, как шевелилась грибница на теле
убитого мной невидимки, и еще больше уверился в своей мысли. Когда Олень давал мне
обещание переместить после смерти на тот замечательный остров, он, скорее всего, имел в виду
то, что и я, и Катька, и даже Макс к тому времени будем заражены грибницей, Именно так: А
чего я хотел от древнего демона? Ему ведь не понять простых человеческих эмоций и
мотиваций. Он может их изучить, но понять не сможет.
Получалось, что не было никаких гарантий даже того, что мы с Катькой и Максом
окажемся после смерти в одной сфере. Такого расставания я не хотел. Я готов был приложить
любые усилия, чтобы оттянуть его на как можно более длительный срок, и это был серьезный
стимул для выживания. Настолько серьезный, что я с корнями и метастазами вырвал из себя
зародыш паники. Я был готов драться и победить, шутки и сантименты для меня в тот момент
кончились. Это можно было назвать отчаянием, но не тем, когда люди рвут на себе волосы, а
тем, с которым рубились древние воины в одиночку против десятков врагов. Я внезапно
ощутил порыв, двигавший ими.
- Из автоматов все умеют стрелять? - спросил я, отклоняясь в сторону дюн.
- В детей? - подняв брови, спросила Катька.
- Да. Потому что нашей задачей сейчас является донести до Обрыва всего одного
ребенка. Макса. А об этих - я неопределенно указал на запад - пусть заботятся их родители.
Раз не уследили, то в данный момент я не готов брать на себя ответственность за весь мир. Она
и так лежит на мне, черт бы ее побрал. На нас всех она лежит.
- Что ты имеешь в виду? - нахмурилась Алиса.
- То, что, когда мы отсюда выберемся, я очень сильно тебя попрошу указать мне
проекцию Спящего Бога на нашу реальность. Но не затем, чтобы его разбудить.
- Не выбросил еще эту идею из головы?
- Почему я должен был ее выбросить?
- Потому что она невыполнима. В принципе невыполнима, понимаешь? Проекция
Спящего Бога на реальность не является чем-то стабильным. Ее нельзя надолго физически
локализовать в одном месте, не меняя всей системы проекций. Поэтому и тот фактор, который
превращает сон Бога в кошмар, не является чем-то стабильным. Он постоянно меняется в
зависимости от того, в каком месте реальности в настоящее время локализуется проекция
Спящего Бога.
- Не понимаю, - признался я.
Катька понимала еще меньше моего, поскольку была совершенно не в курсе, но она
молчала, прекрасно сознавая, что мы решаем какую-то важную стратегическую проблему. Она
остановилась и опустила носилки с Максом в траву.
- Это не так просто понять, - вздохнула Алиса, тоже опуская носилки. - В мире
существует только то, что снится Спящему Богу. В том числе и фактор, ухудшающий его сон.
Фактически Богу снится, что какая-то хреновина превращает его сон в кошмар, поэтому эта
хреновина существует. Причем совершенно не важно, какая именно это хреновина. Ее
физическая суть не меняет сути происходящего.
- Стоп! - сказал я. - Существует древний текст, я слышал это от Дьякона, в котором
говорится о ликвидации поражающего фактора. Какой-то шумер осушил болото вокруг грибапроекции,
и сон Бога сделался лучше на тысячу лет.
- Скорее всего это сказка. - Алиса помотала головой, раскидав по плечам рыжие
волосы. - Или в те времена система проекций была иной. Грибов-проекций в сфере реальности
было больше, намного больше, чем сейчас, и это делало саму реальность гораздо более
стабильной. Соответственно, и стабильность проекций Бога была значительно выше. В одном
месте такая проекция могла существовать несколько лет, а то и десятилетий, являясь частью
общей системы. На самом деле, даже если это не сказка, твой шумер не мог улучшить сон
самого Бога. Он мог только оказать воздействие на одну из точек системы проекций. Не
устранить причину кошмара полностью, а только уменьшить ее воздействие.
- Погоди, - вмешалась в разговор Катька. - А сейчас количество точек в системе
меньше, чем в древние времена?
Мы с Алисой удивленно на нее посмотрели.
- Да. Грибов, которые являются проекциями Бога, стало значительно меньше. Точнее,
уже пару сотен лет гриб только один. То ли климат стал другим, то ли это следствие каких-то
иных причин, - пожала плечами Алиса. - А что?
- Тогда получается, что воздействие на одну эту точку полностью решит проблему!
- Нет. Ты забываешь о множестве сфер. В них отображается все, что существует в
реальности, но несколько в другой интерпретации. Поэтому, когда я говорю об одной проекции,
надо эту единицу умножать как минимум на два, по числу самых плотных сфер. Если гриб
существует в реальности, то он существует и в сфере взаимодействия. Кроме того, нельзя
забывать о том, что, чем меньше проекций Бога, тем меньше стабильность мира. Поэтому
воздействовать на них сложно - грибы локализуются в какой-то точке пространства очень
ненадолго. По большому счету, на воздействие сейчас отпущены не десятилетия, не годы, а
всего несколько часов или в крайнем случае дней.
- Но если в эти часы убрать поражающий фактор, о котором вы говорили, можно
полностью исправить ситуацию, - сказала Катька.
- Почему ты так думаешь? - спросил я.
- Потому что память о поражающем факторе не сохранится в других точках системы. Их
попросту не будет, этих точек. Или будет слишком мало.
- Не годится, - вздохнула Алиса. - Мысль, конечно, верная, но только в том случае,
если проекция останется одна. Если же сохранится еще хоть одна, то поражающий фактор
продолжит на нее действовать, и проблема будет решена лишь на короткое время, учитывая
низкую стабильность реальности. Это во времена древних шумеров можно было ухаживать за
грибом несколько десятилетий, устраняя вокруг него факторы, ухудшающие сон. А сейчас, что
бы ты ни сделал, уже через несколько часов проекция Бога переместится в другую точку
пространства под удар другого поражающего фактора.
- Погоди... - не понял я. - А как же Кирилл собирался воздействовать на гриб?
Думаешь, ему бы хватило нескольких часов?
- Да. Если он нашел способ сильного ухудшающего воздействия, то и нескольких часов
бы хватило, чтобы превратить реальность в кошмар.
Катька задумалась. Я видел, что в таком объяснении что-то ее не устраивает.
- Интересно, - сказала она после паузы. - А что будет, если уничтожить проекцию
Бога здесь, в сфере взаимодействия? Тогда останется только одна - в реальности. И
воздействие на нее, пусть и кратковременное, будет иметь стопроцентный результат. Уберешь
поражающий фактор, и ему уже неоткуда будет взяться, поскольку не найдется проекций, на
которые этот фактор воздействует.
- Это точно невозможно, - возразила Алиса. - Что бы ты ни сделала в сфере
взаимодействия, оно отразится в реальности спустя короткий промежуток времени.
Уничтожение проекции здесь приведет к ее уничтожению там. Спящий Бог погибнет в
собственном сне, а значит, проснется, и наш мир навсегда исчезнет.
- А если наоборот? - совсем тихо спросила Катька.
До меня дошло раньше, чем Алиса ответила. Ну конечно! Можно ведь уничтожить
проекцию Бога в реальности, а здесь с ней ничего не случится. И останется только один гриб во
всем мироздании, и тогда с ним можно будет делать что хочешь, перекраивая реальность как
вздумается.
- Так... - Алиса не на шутку встревожилась. - Наоборот получилось бы. Но тогда
контроль над реальностью остался бы только здесь, в сфере взаимодействия. Черт!
- Кирилл наверняка об этом подумал еще до того, как получил от меня пулю в голову, -
кивнул я. - А раз так, значит, у него есть способ выведать у тебя, как у последнего Хранителя,
местоположение проекции Бога в реальности. Думаю, что сейчас твое физическое тело
находится в руках Эдика.
- В руках урода из вашей службы безопасности?
- Типа того, - вздохнул я.
- Очень мило. А то я чувствую - что-то не так.
- Что именно? - насторожился я.
- Сознание у меня тут мутнеет время от времени, - неохотно ответила Алиса. - Это
плохой признак. И означает он, что в реале меня пытаются будить.
- Знаю, - сказал я, вспомнив события годичной давности. - Похожее ощущение
возникает, когда закинешься грибной дурью. Т
...Закладка в соц.сетях
