Жанр: Научная фантастика
Крылья черепахи
...ственных медицинских карт, изучил зачем-то расписание
всевозможных процедур и прочитал, какие фильмы привезут на этой неделе (кинозал
все-таки действовал). Я оживал. Я подставлял солнцу лицо, лепил, посмеиваясь,
снежки из подтаявшего снега, швырялся ими в деревья и все время мазал. Я
высматривал фигуристых медичек, но не высмотрел ни одной пригодной для флирта.
Интересно, они сменами работают или как? Завтра будет смысл половить шансы?
Возвращаясь, я специально остановился на мосту, чтобы полюбоваться
"Островком" при дневном свете. Корпус был деревянный, на мощном каменном
фундаменте (натуральный дикий камень, не пошлый бетон, исчерканный надписями).
По-моему, строители тщились гармонично совместить в одном здании
комфортабельный охотничий домик для избранных гостей, генеральскую дачу и
расписной терем-теремок - и не преуспели в задуманном. Как ни крути, получалась
эклектика. На кой ляд они прилепили к краям фасада две жутко тесные и явно
нежилые восьмигранные башенки под островерхими крышами, увенчанными ржавыми
флюгерами в виде ландскнехтов с алебардами, - оставалось только гадать. На фоне
вполне старорусского, хотя и немного слащавого резного крыльца, рыжей
металлочерепичной крыши "под терем" и загогулистых оконных наличников эта
псевдоготика производила странное впечатление.
- Любуетесь? - послышался голос. Я тотчас ответил в том смысле, что да,
любуюсь, и обернулся. Кто такая?
- Здесь хорошо, - сказала удачно сохранившаяся дама лет сорока, прячущая
пол-лица за огромными очками в тонкой оправе. - Тихо... - Тут она с сомнением
поглядела на меня, вероятно, пытаясь понять по моему лицу, слышал ли я ночные
вопли. - Вы ведь в десятом номере живете? А мы с дочерью в девятом, он
двухместный. Надежда Николаевна, - церемонно представилась она и протянула мне
руку - то ли для пожатия, то ли для поцелуя, не поймешь. Я пожал и
представился:
- Виталий Павлович. Только почему номера? Мне сказали, что тут эти...
покои. Ну, в крайнем случае комнаты.
Она кокетливо рассмеялась.
- Это вам, наверное, Феликс сказал? Он любит разыгрывать. Вы ведь здесь
впервые?.. Я так и подумала. Мы с Инночкой тоже. Такую путевку, чтобы
непременно попасть в "Островок", достать, знаете ли, трудно...
Я пожал плечами - мне трудно не было. Трудность состояла в другом: дать
даме понять, что сейчас я не расположен разговаривать ни с нею, ни с кем иным,
и по возможности сделать это так, чтобы она не обиделась. Мало того, что в
голове у меня все еще шумело, так подлому случаю заблагорассудилось впихнуть
туда мучительный вопрос о разнице между дамой, приятной во всех отношениях, и
просто приятной дамой.
По-видимому, мое плечепожимание было истолковано Надеждой Николаевной в
мою пользу. Она тотчас расцвела.
- А вон там что такое? - вовремя упредил я вопросом следующую ее реплику и
указал влево. - Вроде фундамент?
- Вон те руины? Когда-то там была сауна. Только сгорела.
- А-а, - сказал я. - Пойду гляну. Я тут еще не осмотрелся. Вы извините.
Прежде чем она предложила мне себя в гиды, я уже шагал к руинам, радуясь,
что так легко отделался. Не нужны мне были никакие люди, включая дам, приятных
во всех отношениях. Правда, и руины горелой сауны были мне совершенно ми к
чему, но тут уж приходилось выбирать. Руины хотя бы молчали. И днем, и по
ночам.
Я не археолог и не следователь, но время возгорания сауны уверенно отнес к
послеобкомовскому периоду истории "Островка". Какой бы пьяный разгул ни царил
здесь во времена развитого загнивания, сгореть сауне обслуга не позволила бы.
После - сколько угодно. Попарились начальник стройки санатория с прорабом...
Впрочем, мое-то какое дело? Я выздоравливающий от нервного переутомления, мне
не баня, а душ Шарко показан. И продолжительные пешие прогулки.
Я нашел, что остров невелик, сильно вытянут вдоль течения - примерно
триста на сорок метров - и довольно высок, хотя, конечно, не выше коренного
берега. Надо полагать, в самое мощное половодье вода и близко не подбиралась к
"Островку".
Могучие сосны настраивали на торжественный лад. Между ними вилась узкая
тропинка - как видно, иные обитатели привилегированного корпуса подчеркивали
свою оторванность от остального санаторного мира, ограничивая моцион куском
заснеженной суши посреди замерзшей воды.
Милена Федуловна - безусловно. Следов ее собаки вокруг тропинки было
предостаточно, и я посочувствовал ей, то есть собаке. Судя по следам, местами
тяжелая бульдожка в естественном стремлении к ближайшей сосне проваливалась в
снег по брюхо.
Помимо бульдожкиных, еще одни следы привлекли мое внимание - мелкие
вдавлины в виде крохотной пятерни на подтаявшем рыхлом снегу. Они начинались от
тропинки, бежали метра три вдоль нее и возвращались на натоптанное. Как раз в
этом месте с сосновой лапы недавно упал пласт свежего снега, и цепочка следов
отпечаталась отчетливо. Следы левой пятерни и правой пятерни, каждый не более
пятирублевой монеты. Ниже пальцев - что-то вроде крошечной пятки. Не то кто-то
забавлялся, не то приехал сюда с обезьянкой.
Гм. А мне-то какое дело, собственно?
На ближнем берегу какой-то лыжник развлекался тем, что карабкался
"елочкой" на склон и по разъезженной лыжне сказывался с него на лед, отчаянно
балансируя руками и теряя палки. Выглядело это забавно. Кто-то, пытаясь
загорать, подставлял солнцу бледную спину. На середине реки одинокий рыболов
гипнотизировал лунку; Матвеич или кто другой - не разобрать. Спускаться на лед
я не стал, а вместо этого вернулся в дом. Предварительно убедившись, что возле
входа меня не караулит Надежда Николаевна, милейшая дама с язвой желудка.
В холле меня встретил ор. Уже знакомый мне крепкий стриженый парень тащил
из коридора первого этажа взбрыкивающего мальчишку, держа его на весу за штаны
и воротник, а остальные присутствующие - я насчитал их четыре или пять, в том
числе Феликса в вязаной шапочке и с лыжами - громко возмущались бессердечностью
стриженого громилы, крупными, дефектами в воспитании мальчишки и друг другом.
Один толстый Леня не лез в перепалку, а откровенно веселился, колыхаясь студнем
и подфыркивая. На него глухо рычала французская бульдожка Милены Федуловны,
явно избрав цель не самую шумную, но самую крупную. Вот и говори после этого,
что стратегическое мышление свойственно только людям.
Чувствуя, что в бедной моей голове вот-вот вновь заворочается ржавый
гвоздь, я поспешно поднялся на второй этаж, оставив скандал позади, и по пути
успокоил совесть, удостоверившись, что, как я и думал, мальчишке ничего не
грозило. Стриженый парень молча поставил его посреди холла и удалился с
каменным лицом. Полез, значит, малый куда не надо. Я вспомнил о неизвестном мне
Борисе Семеновиче с манией преследования и телохранителями и перестал
удивляться. Все правильно, манию надо беречь от посторонних посягательств.
Крику в холле меньше не стало, но теперь он меня нисколько не интересовал.
Перед своей дверью полез в карман за ключом - в брючный левый, как обычно, - и
сделал неприятное открытие: ключа там не было. В одну секунду в моей несчастной
голове пробежал целый ряд неприятных картин: спешить, проклиная себя, к месту
своего падения на льду (а где еще он мог выскользнуть?), искать там, скорее
всего напрасно, затем тащиться в административный корпус, унижаться и клянчить
запасной ключ, вероятно, платить штраф - небольшой, а неприятно... Я захлопал
себя по карманам, и возликовал, обнаружив ключ в правом, курточном. Ну, это
бывает, с похмелья и рефлексы отказывают... Я вонзил ключ в скважину, и тут
неожиданно дверь распахнулась. Она не была заперта.
Как хотите, а это был сюрприз похлеще якобы потерянных ключей. Демон
нехорошего подозрения, зашевелившийся в моей голове, был нисколько не приятнее
царапающего ржавого гвоздя. А запирал ли я дверь перед уходом? Вроде да. Хотя,
если честно, этот момент как-то выпал из моей памяти и вернуться назад не
пожелал, сколько я ни напрягался. Э! А не пропало ли у меня чего?!
Первым делом я кинулся к сумке. Деньги, документы - на месте. Ноутбук -
тоже на месте. На душе сразу отлегло и как-то потеплело. А что в сумке
шурум-бурум, так это я сам вчера все перевернул, когда доставал водку и
грибочки. Стоп.!
- Где сотовик?!
Я заметался было, но вскоре обнаружил свой мобильник в складках неубранной
постели. Выходило, что ничего не пропало. Но кто дверь-то открыл?
Уборщица? Я с сомнением посмотрел на стол, пол и постель. Нет, только не
уборщица. Не было тут уборщицы. Неужто я все-таки сам не закрыл? Наверное, сам.
Старею. Наверное, старость определяется не количеством прожитых лет, а
размерами дыры в голове.
Утешив себя этим соображением, я посмотрел на часы: половина первого.
Прислушался: в холле продолжали орать. Выждать полчаса и поплестись на обед? Я
в сомнении пожевал губами. Пожалуй, ну его. Представляю себе здешний
питательный бобовый суп. Лучше чай с печеньем, одна сигарета перед сиестой - но
только одна! - и баиньки. С настежь распахнутой форточкой для окончательного
просветления головы.
Так я и сделал.
На этот раз сон ко мне пришел какой-то левый, посторонний и никчемушный. В
этом сне я ездил на экскурсионном автобусе по асфальтированной Москве-реке,
расположенной почему-то выше кремлевских стен, и вполуха слушал болтовню гида.
Глупый сон и предельно прозрачный в толковании. Вон за окном замерзшая Радожка,
насмотрелся, а остальное - шутки урбанизма. Пренебрежем.
Зевнув и сказав себе "агу", я почувствовал себя бодрым и готовым к
трудовым подвигам, после чего столь решительно вогнал в розетку шнур ноутбука,
будто собирался ее дефлорировать. Мои силы вторжения в неизведанную область
копились у границы, тылы подтягивались, танковые армии начинали выдвижение из
глубины, а стратегическая авиация раскручивала моторы. Ну, вперед!..
Многие не любят писать начало романов, а я люблю. Вариантов - сотни, бери
любой, кроме занудных, и не прогадаешь. Вот дальше - сложнее, потому что чем
ближе к финалу, тем больше всякой всякости, тобою же написанной, приходится
держать в памяти, тем больше шлагбаумов неожиданно опускаются перед самой
физиономией: того уже нельзя, этого тоже, и в конце концов широкая, как
аэродром, дорога, превращается в узенькую кривенькую тропинку... бр-р. Нет,
начало - лучше. Каких персонажей захочу, таких и выдумаю, и сделаю с ними то,
что мне левая пятка подскажет. Пока можно. Эх, веселись, душа!..
Скажем, стоят на мосту двое влюбленных (где ж им и стоять, как не на
мосту?). Тридцать семь лет на двоих, в головах сквозняк, в желудках немного
пива, в карманах - шиш. Обалдуй и обалдуйка. Или даже не влюбленные, а так,
допустим, он к ней клеится, не очень умело, но старательно. Холодно. Ветер. На
воде - рябь. На обоих - куртки, обширные такие, как с поддувом от компрессора.
Она, дура, естественно, романтическая... или нет, пусть изображает дуру из
спортивного интереса: будет ли парень ей подыгрывать и насколько далеко зайдет
в имитации кретинизма... так вот она, понимаете ли, вслух любуется мерцанием
звезд, динамистка, а парень-то уже понимает ее игру и, ясное дело, злится. И -
хлоп! - одной звездой на небе меньше. Вдруг. Стухла. Это мой Гордей поглядел на
нее дурным глазом. Померещилось? Очень может быть. Оба так и подумали. Да и
звездочка была так себе, не Сириус. Ну и ладно. Девчонка динамит, Гордей
доходит до белого каления, ссора, "катись отсюда" и другие милые словечки,
мысль прыгнуть в воду, зябко, много чести стерве (стервецу), проще выбросить ее
(его) из головы - и разошлись, как в море корабли. Сколько-то времени спустя
повзрослевший Гордей в сходное время суток случайно оказывается на том же самом
мосту (непременно на том же - реперный знак в памяти!), что-то припоминает и,
усмехаясь, вперяет взгляд во-он в ту звездочку. Хлоп - нету. Как корова языком.
А ну-ка еще эксперимент! Хлоп - еще одной звезды нету. Место такое аномальное,
да? Гордей стремглав бежит с моста на набережную. Хлоп - третьей нету! "А если
так же на Солнце поглядеть?!" - здравая деструктивная Мысль. Энтропийный гений
Гордей бредет по ночным улицам, ничего не замечая, зачерпывая ботинками осенние
лужи, колени дрожат, на лице - безумная улыбка... Стоп. Достаточно. Конец
пролога. Кстати, насчет моста - это я хорошо придумал. Мост пригодится. Вот при
прыжке с этого самого моста моего Гордея впоследствии и подстрелят в коленный
мениск...
Текст лился на магнитный носитель ровно и солидно, как нефть из удачно
пробуренной скважины. Дважды я совал в кружку кипятильник и сыпал в кипяток
растворимый кофе. Грыз сахар, полезный для извилин. Нефть шла хорошо, насос не
надрывался и не захлебывался. Самое оно. Я дописал пролог и приступил к первой
главе.
Обсерватория на плато в пустыне Атакама. Жара, адова сушь. Почта.
Почтальон-индеец в гигантском сомбреро, клетчатом пончо и верхом на облезлом
гуанако. Не гуано, а гуанако. Местный колорит. Не уверен, что бывают верховые
гуанако, ну да потом проверю, а пока поставлю в скобках знак вопроса. Письма.
Бумажные, в конвертах. Электронную почту - отринуть, потому что тогда не будет
колоритного почтальона. Сразу два послания от взволнованных любителей
астрономии - куда, черт подери, девалась звезда Гемма из созвездия Северной
Короны (В скобках вопросительный знак - проверить принадлежность звезды
указанному созвездию!) Аспирантка с тяжким вздохом велит студенту-практиканту
разобраться, что там с этой Геммой... Ночь. О ужас!!! Где Гемма? У всех тихо
едет крыша. Нет Геммы, ни визуально, ни телескопически...
Тут моя нефтяная вышка закапризничала, нефть пошла нерегулярными толчками
и вскоре иссякла. Ну и ладно. Завтра восполнится и еще накачаю, а на сегодня
достаточно. Я почувствовал такой голод, будто неделю не ел. Ну да, конечно,
прозевал ужин! Так мне и надо, нефтяному магнату, арабскому шейху...
Посмеиваясь, я умял банку шпрот с хлебом и запил крепким чаем. Полегчало.
Вытряхнул в корзину полтарелки окурков, достал из сумки новую пачку сигарет и
раскрыл пошире форточку.
Я улыбался. Текст пошел, и живой текст. По-настоящему книга живет только
до тех пор, пока ее пишешь. Вышла из печати - умерла, превратилась в зомби. С
виду вроде живее всех живых, а души в ней уже нет, и начинает она постепенно
умирать, пока тихо и неприметно не уляжется где-нибудь сухой мумией. Кто о ней
вспомнит через десять лет? Разве что какой-нибудь дотошный библиограф... А
бессмертные книги я делать не умею и, похоже, уже не научусь...
Интересно знать: чего ради редактор серии "Абсолютное убийство" в
издательстве "Бомбарда" подбил меня написать не просто детективный, а
детективно-фантастический роман? Если исключительно в целях расширения
читательской аудитории, то бога ради, какой автор сдуру станет возражать? В
таких делах у автора и издателя всегда трогательный консенсус. А может,
задумана новая серия, чисто фантастическая, без громких имен, кои давно
расхватаны конкурентами, и мне уготована роль паровоза? Тут надо было серьезно
подумать, прежде чем брать аванс: а на кой это мне? Вместо сомнительных
экспериментов писал бы и дальше о разборках "братвы" и в ус не дул. Продолжил
бы цикл о Перееханном Дрезиной, типаж себя еще не исчерпал. Покупают ведь. Что
еще надо, кроме ноутбука, крепкого кофе, коньячка по вечерам да штанов,
устойчивых к истиранию? Талант? Не смешите. Только желание работать, каковое
желание все чаще замещается банальной необходимостью. Больше ничего. А то, что
сам себя не можешь перечитывать, не говоря уже о текстах коллег, - кого это
интересует? Никого. Еще не спекся? Нет. Ну и пиши.
За праздными мыслями надо следить и не давать им воли, иначе они
непременно схватят тебя за шиворот и окунут мордой в пессимизм, я себя знаю.
Поэтому я взял себя в руки, проделал несколько физкультурных упражнений, умылся
холодной водой и без жалости растер физию жестким полотенцем. Так ей и надо.
Стояла тишина. Безусловно, отвратная склока в холле завершилась до моего
пробуждения, иначе черта с два я смог бы работать. Начать - точно не смог бы.
Это потом меня несет и все посторонние звуки исчезают. Нечто подобное, если
верить Джеку Лондону, происходит с ездовыми собаками: самое главное не свезти
нарты, а стронуть их с места.
Теперь душе хотелось общества, разговора и, может быть, толики спиртного,
но именно толики, не больше. Прислушался. В холле вроде кто-то был. Ну вот и
хорошо.
Уже уходя, я бросил взгляд на свои апартаменты. Нет, свину - свинское, а
мне не чуждо ничто человеческое. Я собрал с пола пустые бутылки и запихнул их в
мусорную корзину. Поправил простыню на кровати и аккуратно застелил ее одеялом.
Взбил подушку, перевернул ее другой стороной вверх - и разом утратил хорошее
настроение. На белоснежной наволочке темнело грязное пятно. В виде маленькой, с
пятирублевую монету, пятерни.
- Значит, в Радогду все еще не проехать? - сокрушенно спросила Мария
Ивановна. - Только через Юрловку?
Снявши свой старушечий платок, она больше не выглядела бабкой. Очень
сухая, очень подтянутая пожилая женщина вполне интеллигентного вида. Тоже,
кстати, учительница, как и отсутствующая Милена Федуловна, которой, по правде
говоря, куда больше подошло бы называться Марь-Иванной. Географичка с
непогасшим энтузиазмом в глазах. Наверняка таскает своих недоразвитых оболтусов
по музеям и походам, учит их не блудить, то есть не заблуждаться... тьфу, не
блуждать в лесу и определять минералы по внешнему виду. Примерные ученики к
таким учителям равнодушны, шпана их ненавидит, зато середнячки с кое-какими
мозгами под черепной крышкой от них без ума. По себе помню, у нас в школе был
такой типаж, только преподавал тот типаж не географию, а физику. Магия
личности. После школы я чуть было не решил поступать в физтех, даже подавал
документы... Интересно, что бы я делал сейчас с физте-ховским образованием?
Хм... Возможно, то же самое.
- Прямо - никак, - подтвердил Феликс и развел руками. - Озеро. Пар от
него, как от Везувия...
- От Везувия - дым, едреныть, - поправил Матвеич и был сам тотчас
поправлен Марией Ивановной. По ее словам выходило, что вулканы выбрасывают в
основном водяной пар, а вся остальная гадость идет к пару примесями. Надо же,
не знал.
Мы уже давно исчерпали запас дежурных тем, как то: погода, природа,
литература, целебные качества местной минеральной воды, налимы и их ловля на
живца, а я также выяснил, что Феликс живет в восьмом номере, толстый Леня - в
пятом, а Марию Ивановну с внуком, оказывается, подселили в четвертый, к Милене
Федуловне, очень недовольной этим обстоятельством, тем более что седьмой номер
уже три дня никем не занят.
По сведениям Лени, Милена Федуловна уже ходила в административный корпус
жаловаться и качать права. Кроме того, я узнал, что номер первый, а равно
находящийся над ним шестой также пустуют и вообще заколочены по причине
аварийности не то водопровода, не то канализации, так что неведомый мне Борис
Семенович с двумя молодыми людьми фактически занимают все левое крыло на первом
этаже и очень не любят, когда кто-нибудь заходит в тот коридор - однако
мальчишка есть мальчишка, у них у всех шило в одном месте... Весь этот
малосущественный информационный массив я принял вполуха, попивая хорошо
заваренный чаек из эмалированной кружки и сочувственно поддакивая. Негодяй
Феликс успел меня представить как известного писателя, но разговоры о ремесле я
пресек на корню. Имею я право отдохнуть или нет?!
Теперь же мы выслушали краткий рассказ Феликса о том, как он спозаранку,
даже не позавтракав, надел лыжи и, пока наст еще не подтаял на солнышке,
совершил десятикилометровый бросок через леса и поляны. О причинах столь
трогательной заботы о своем здоровье Феликс умолчал, а я, вспомнив себя
утреннего и содрогнувшись, с уважением подумал, что он железный человек. По
словам Феликса, он и дальше бы бежал, но наткнулся посреди снежной целины на
море разливанное и вынужден был повернуть. Матвеич тут же снова встрял, на этот
раз к месту, и со смешком сообщил, что утреннего автобуса, едреныть, не было а
дневной, едреныть, пришел с опозданием, и негодующие пассажиры, опаздывающие на
поезд, впихнулись в него что сельди, едреныть, и сломали заднюю дверь. Толстый
Леня хрюкнул. Мария Ивановна вздохнула.
- Жаль... Хотела с Кешкой в Радогду съездить, народные промыслы там
знаменитые. И наличников таких нигде больше нет. Знаете, их посмотреть издалека
приезжают...
- А здесь разве не такие? - спросил я.
- В этом корпусе? - Она махнула на меня крепенькой желтой ладошкой. - Что
вы, Виталий. Разве это искусство? Это кич. Да вы завтра взгляните сами. А это
панно? Разве искусство?
Мы все посмотрели на попорченное резное панно. Как и положено в охотничьем
домике, оно изображало сцену охоты. Деревянные собаки азартно кусали за лапы
деревянного орущего медведя, а одна вроде бы целилась вцепиться медведю в
деревянное ухо. Правда, ухо это было отбито, и вцепиться было некуда. Очень
может быть, что в это панно спьяну швырялись бутылками, а возможно, судя по
некоторым следам, и томагавками, как ирокезы. Народные чиновничьи забавы.
Или мне показалось, или на медвежьей морде и в самом деле темнел грязный
след - небольшой такой, не более пятирублевой монеты. Не утерпев, я поставил на
стол свою кружку с недопитым чаем, покинул обширное кожаное кресло, где полчаса
назад так уютно устроился, и ринулся проверить.
На меня посмотрели с интересом. Пухлый Леня заколыхался, как будто желая
что-то сказать, пожевал толстыми губами, но не издал ни звука. Зато Феликс
произнес заинтересованно:
- Что там, Виталий?
- Если кто-то привез сюда макаку, - медленно закипая, проговорил я с
нарастающей угрозой, - то пусть сам моет ей ноги. - И, снова плюхнувшись в
кресло, добавил: - А если это чьи-то дурацкие шутки...
В последнем я был убежден. Откуда взяться макаке? Явно кто-то шутил с
дурна ума, и я догадывался кто.
- Кеша! - спохватилась Мария Ивановна. - Куда он пошел, вы не видели?
Несносный ребенок. Кеша!
- Какой я тебе Кеша, ба? - донесся сверху обиженный дискант, и над
балюстрадой показалась возмущенная лопоухая физиономия. - Называй как надо, а
то меня нет. - И возмущенная физиономия убралась вместе с ушами.
- Викентий! Сейчас же спустись!
Внучек Марии Ивановны соизволил вновь явить свою физию из-за балюстрады и
вызывающе шмыгнул носом.
- Другое дело. А мультики по телику скоро?
- Не знаю я, когда мультики! Лучше скажи: это ты следов понаставил?
Только не врать!
- Каких следов, ба? - невинно поинтересовалось дитя.
- Обезьяньих!
- Не-а. А где следы?
- Вон, - показала Мария Ивановна. - И на нашей двери - тоже. Милена
Федуловна уже возмущалась. Скажешь, не ты?
- Не-а, - уверенно отрицал внучек Викентий.
-А кто?
Мария Ивановна кипела. Марии Ивановне было мучительно стыдно перед нами за
своего внука и за свое раздражение. Вот тебе и педагог-любимец, подумал я. А
впрочем, сапожник всегда без сапог.
- Позавчера я такой след видел у себя в номере, - густо проклокотал Леня.
- Утром умылся, хотел лицо вытереть и все такое - и на тебе. Прямо на
полотенце.
- А у меня на оконном стекле, - проворчал Феликс. - Только не позавчера
утром, а вчера. - Он потянулся к панно посмотреть, щелкнул по носу безухого
медведя и уверенно кивнул. - Ага. Точно такой же грязный след и, что любопытно,
с внешней стороны. На втором-то этаже. Что делать - не люблю грязи. Пришлось,
знаете ли, открывать окно и оттирать, номер выстудил совсем. - Он покосился на
меня и поправился: - То есть комнату...
Я усмехнулся про себя. Знаем ваши штучки. Покои, мол.
Апартаменты. Но кто же в них, апартаментах, комнатах, покоях и так далее,
наставил обезьяньих следов, если не мальчишка?! Больше-то некому. Разве что
незнакомый мне Борис Семенович на почве шизофрении подбирает ключи к чужим
номерам, а также карабкается по наружным стенам, чтобы посадить отпечаток на
стекло... а два телохранителя его, значит, подсаживают. Угу. Замечательная
гипотеза, как раз годилась бы скрасить промежуток между двумя рюмками...
Стоп! Сегодня никаких рюмок. Стаканов - тем более. Феликс с Матвеичем -
пусть пьют хоть вдвоем, хоть с толстым Леней, если возьмут к себе третьим эту
двуногую клокочущую цистерну с эндокринными проблемами, а я - пас.
Что я, пить сюда приехал?
Пластмассовый чайник на краю стола закипел, забулькал и выключился. Феликс
захлопотал:
- Еще чаю? Вам кофе, Леня? Сахар берите. А вам, Виталий? Чаю? С коньячком?
- Коньячку чуть-чуть, - предупредил я.
- А я знаю, кто следы оставляет, - донесся сверху дискант. - Нанопитеки.
А Толстый Леня хрюкнул в чашку и набрызгал.
- Кто?
- Нанопитеки, - последовал ответ сверху. - Маленькие такие
обезьяночеловеки, они в сугробах живут. Им там хорошо, когда зима, А когда снег
тает, они выползают и начинают всюду лазать. Это их следы, чесслово. Значит, и
сюда уже залезли.
- Ты их видел? - не без иронии улыбнулась Мария Ивановна и обернулась к
нам,- Вы, пожалуйста, не об внимания, он такой выдумщик...
...Закладка в соц.сетях
