Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...не. Я сделал
себе уколы и потом долго лежал неподвижно, потому что сил совсем не было.
В те минуты, когда я забывался, память опять и опять прокручивала передо
мной события прошедшей ночи - полет глиссера, удар, боль...
Глиссер! Мне не надо было проверять, но я все же приподнялся и долго
осматривал берега бухты, хотя знал, что это бесполезно и что ночной
водоворот - не просто кошмар, привидевшийся отравленному мозгу. Я оглядел
берег очень тщательно, камень за камнем. Я знал, что ищу напрасно, что
глиссера нет, но мне хотелось удостовериться, что на берегу не осталось
даже обломков, что все поглотил водоворот. И когда я убедил себя в этом, я
стал сползать к кромке воды - туда, где развесил ночью одежду, где бросил
ружье... Я не нашел ничего.
У меня еще хватило сил вернуться обратно, к аптечке. Последнее, что я
сделал, перед тем как потерять сознание, стянул с себя гидрокостюм. А
когда вновь обрел способность воспринимать окружающий мир, понял, что
слышу шум автомобильного мотора.
На той стороне залива стояла огромная автоцистерна, около которой возились
два человека. Я пытался встать и закричать, но сил не было. Возможно, они
и услышали бы мой хриплый крик, но у них над ухом работал мотор, а
посмотреть на этот берег, где я слабо размахивал единственной яркой вещью,
которая имелась в моем распоряжении, - надувным жилетом, они не
удосужились.
Я знал, что самое позднее завтра Сергей отыщет меня, но мне было очень
плохо, и еще неизвестно, смогу ли я ввести себе лекарство, без которого
мне грозит удушье и остановка сердца.
Люди на том берегу тем временем развернули толстый шланг, подключенный к
цистерне, и опустили его в воду. Мотор заработал громче, и через несколько
секунд по воде стали расплываться черные пятна.
Я смотрел, оцепенев. Эти люди выливали в прекрасный, чистый залив какую-то
неимоверную гадость! Ветер донес до меня отвратительный запах. Мотор
гудел, пятно расплывалось все шире. Емкость цистерны была самое меньшее
тонн пять, и это значило, что залив вскоре погибнет: пленка маслянистой
жидкости покроет поверхность воды, погибнут рыбы, растения. Кто бы ни были
эти люди, они совершали преступление, и их следовало остановить. Но у меня
не было сил, чтобы сделать это.
Я все-таки попытался подняться снова, но ноги не держали меня. Люди на том
берегу закончили свое черное дело и уехали. Огромное, ужасное пятно,
источая невыразимый смрад, расползалось по заливу, захватывая его целиком.
Летнее солнце палило нещадно, и, когда вода в заливе начала снова
кружиться перед моими глазами, я понял, что ночной кошмар повторяется.
Проснулся я от жажды. Солнце ушло за скалу и не так палило, но пересохшую
глотку саднило. С трудом, изнемогая от усилий, я проколол острым камнем
банку сардин, но в банке было густое, отвратительно теплое масло. Организм
требовал воды, и только воды.
Я понимал, что умру, если не найду хоть немного воды. С трудом я стал
пробираться между скалами в поисках какой-нибудь лужицы - дожди этим летом
шли довольно часто. Кое-где мне удавалось найти влажную землю, но это все,
что я смог обнаружить.
Инстинктивно я старался не удаляться от своего убежища, и, когда мне стало
совсем плохо, успел-таки сделать себе укол.
Когда я открыл глаза, синее небо по-прежнему светилось надо мной. Я лежал
в расщелине между камнями, видимо скатившись туда во время кошмара. Но не
было тишины и покоя - скалы дрожали от рева авиационных моторов, а прямо
над центром залива висел огромный вертолет, и от него отделился и
стремительно полетел вниз какой-то предмет...
Я снова пришел в себя уже под вечер. Яд медузы, голод и особенно жажда
туманили мозг, и поэтому новое появление автомашины я воспринял как нечто
само собой разумеющееся.
На том берегу разворачивался большой самосвал. Он пятился к самой кромке
воды, и человек в высоких сапогах шел перед ним, показывая, как ехать.
Когда колеса автомобиля въехали в воду, кузов начал медленно подниматься,
и из него посыпался какой-то мусор - доски, ящики, мешки и даже несколько
бараньих туш.
То, что люди на том берегу - преступники, я осознал уже давно. Закон об
охране природы был хорошо известен каждому, и все, что делали неизвестные,
очень четко подпадало под его параграфы. Поэтому, когда они вдруг заметили
меня, стали кричать и размахивать руками, а потом, швырнув окурки в воду,
кинулись ко мне вдоль берега, я понял, что ничего хорошего мне ждать не
приходится.
Оружия у меня не было никакого, и в таком состоянии, как сейчас, я не мог
оказать сопротивления двум здоровым, сильным мужчинам, поэтому стал
забираться выше в скалы. Надежда была только одна: может быть, появится
Сергей. Я упрямо лез вверх, срываясь и падая, а те все преследовали меня.
Я слышал их отрывистые крики, но слабость снова накатила волной,
перехватив дыхание и больно сжав сердце, и, когда они были совсем рядом,
последним усилием свалил на них каменную глыбу. Камень запрыгал по скалам,
не задев преследователей, и тогда я подобрал острый обломок и встал им
навстречу, но тут удар по голове опрокинул меня.
Возвращалось сознание очень медленно. Вначале я увидел что-то белое и
понял, что это потолок. Затем возникли два пятна, которые через какое-то
время превратились в человеческие лица, и одно из них было лицом Сергея.
- А тех... поймали? - спросил я шепотом. Голос меня еще не слушался.
- Кого? - не понял Сергей.
Я попытался ему рассказать о том, что видел в заливе, о нападении на меня.
Но слабость снова сомкнула мои веки.
А на следующий день Сергей привел в палату какого-то человека, лицо
которого показалось мне знакомым.
- Вот, познакомься со своим спасителем, - сказал Сергей. - Это Юрий
Иванович Чеботарев, доктор технических наук, руководитель проекта "Вихрь"
в Институте охраны океана.
- Юрий... - пробасил незнакомец, протягивая руку. И тут я узнал его: он
был одним из тех двоих...
Возмущенный, я попытался рассказать о безобразиях, которые вытворял этот
человек на острове.
- Зачем вы лили в залив всякую гадость? - кричал я ему. - Сваливали туда
мусор? Вы... вы преступник!
- Я вижу, мне надо познакомить вас со своей работой, - сказал мой гость. -
Вы случайно попали на участок испытаний и подумали невесть что.
Вот что он рассказал.
Всевозрастающее загрязнение Мирового океана уже давно тревожило ученых.
Нефть, масло, промышленные стоки и многое другое постепенно превращают
океан в гигантскую свалку нечистот. Робкие меры, вроде запрета промывать
баки танкеров забортной водой, успеха не имели. Как очистить океан? Для
этого и был создан вихревой очиститель, очередную, шестую по счету модель
которого испытывали в бухте. Предыдущие проверяли в лаборатории, шестая
была изготовлена в натуральную величину.
Чеботарев рассказал, что их "Вихри" должны во множестве дрейфовать в
океане. По существу каждый такой агрегат - это устройство по переработке
любых продуктов, загрязняющих океан, упрятанное в автоматическую подводную
лодку. Там, где вода чиста, "Вихри" тихо дрейфуют по течению, обшаривая
пространство вокруг ультразвуком и радиоимпульсами, чтобы в случае
необходимости уклониться от встречи с кораблями. Но вот приборы "Вихря"
зафиксировали, что вода загрязнена. Автоматически включается циклонное
устройство, и через несколько минут возникает водоворот, засасывающий всю
грязь в приемники агрегата. Стволы деревьев, обломки погибших кораблей
измельчаются плазменными резаками и тоже засасываются внутрь. После
обработки отвердителями уловленные отходы прессуются и попадают в
накопительный бункер - уже в виде плотно спрессованного кубика, пригодного
для строительства плотин, насыпей, фундаментов. При заполнении бункера
автоматически вызывается корабль-грузовоз, производящий дозаправку
агрегата и забирающий отходы.
- Мы заимствовали идею заправки у космических аппаратов, - рассказывал
Чеботарев, явно гордясь тем, что нашел новое применение этой идеи. -
Бункер смонтирован в блоке с аккумуляторами и баками химических реагентов
для обработки отходов. По сигналу с грузовоза он отделяется и всплывает,
выбрасывая тросовую петлю, за которую его вылавливают. Одновременно
включается циклон, и остается только сбросить с корабля сменный блок - с
заправленными емкостями и заряженными аккумуляторами - поближе к воронке.
Воронка сама втянет его внутрь аппарата, где он автоматически встанет на
замки. Вся операция будет занимать около пяти минут при любой погоде, даже
восьмибалльном шторме.
- Значит, мой глиссер сейчас... - Я изобразил ладонями кубик.
- Увы... - вздохнул мой собеседник. - Наш агрегат работает безотказно.
- А если бы я не упал в воду? Или решил искупаться? Меня бы тоже?.. - Я
снова изобразил кубик.
- Но ведь вы случайно оказались в районе испытания... - развел руками мой
спаситель. - Теперь мы применим еще более надежную блокировку для
предотвращения подобных случаев. Рыбу уже сейчас отпугивает ультразвуковой
генератор, который включается вместе с циклоном. А вообще-то мы объявили
залив запретной зоной и никак не думали, что кто-нибудь попадет туда через
наше ограждение.
- Это все из-за тумана, - сказал я. - Слишком поздно заметил ваше
ограждение.
- Ну а теперь вот какая приятная новость, - наклонился надо мной Сергей.
Он взял с тумбочки газету, сложенную так, что в глаза сразу бросалось
сообщение, набранное жирным шрифтом.
Я взял газету и прочел:
"Службой сейсмической разведки два дня назад было зарегистрировано
подводное землетрясение значительной силы в северной части океана.
Возникла мощная волна - цунами, которая, как показали приборы службы
оповещения, со скоростью до 700 километров в час движется по направлению к
Восточным Островам. Население угрожаемой зоны своевременно оповестили и
эвакуировали в глубинные районы.
Одновременно была включена опытная Станция интерференционной защиты,
разработанная коллективом ученых Института физики океана Академии наук
СССР. Сигналы датчиков, расположенных в различных районах океана,
автоматически обработала электронно-вычислительная машина, что позволило
уточнить параметры волны и ее энергию. Подводные излучатели
интерференционной защиты по указаниям ЭВМ были сориентированы
перпендикулярно фронту цунами и подключены к конденсаторам - накопителям
энергии. По мере приближения волны ее параметры непрерывно уточнялись с
помощью автоматической системы прогнозирования цунами и немедленно
вносились необходимые поправки в пусковое устройство защитной установки.
Волна в районе Острова должна была достичь двенадцати метров высоты при
скорости около 200 километров в час на кромке береговой полосы. Ее удар
мог причинить городу и портовым сооружениям огромные разрушения.
Когда цунами приблизилось, автоматическое пусковое устройство с помощью
энергии накопительных конденсационных батарей создало встречную волну
равной мощности. Произошло взаимогашение волн. По фронту цунами
образовался разрыв около пяти километров. Опасность для города была
ликвидирована. Волнение в прибрежной зоне, возникшее как следствие гашения
волны, существенно не отличалось от сильного шторма и не причинило
повреждений портовым сооружениям и прибрежным постройкам".
По мере того как я читал, буря восторга поднималась в моей душе. Расчеты
оказались правильными, а наша работа ненапрасной! Побежден страшный и
коварный враг! Я не удержался и захлопал в ладоши. Сергей и Юрий с улыбкой
наблюдали за мной. Потом Чеботарев сказал:
- Как видите, и наша, и ваша работа оказалась успешной. Да в сущности ведь
она едина. Все мы работаем над проблемой "Человек и океан" - только
находимся на разных концах этого "коромысла". Вы защищаете людей от
океана, мы - океан от людей...
Я взглянул на улыбающегося Чеботарева. А ведь верно: мы солдаты одной
армии. И как это раньше не пришло мне на ум?
- У меня только один вопрос: а для чего все-таки там, на острове, вы
ударили меня по голове?
Он сделал круглые глаза.
- Да ничего подобного. Вы упали от слабости и ударились затылком о
камень...
Я приподнялся и крепко пожал Юрию руку.
Владимир Фирсов
ВОЗВРАЩЕНИЕ
- 505909
’ Авт.сб. "Звездный эликсир". - Москва, Знание, 1987, 192 с. ’
’ OCR and spellcheck by Andy Kay, 04 October 2001 ’
ҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐ”
Из приказа по Институту времени: Росина Владимира - временно, до слушания
его дела Трибуналом Чести, - от полетов отстранить.
1
Он прекрасно понимал, что жить ему осталось несколько минут, потому что
чудес не бывает, и пытался сохранить последние душевные силы на то, чтобы
этот свой смертный путь пройти перед односельчанами твердо, с поднятой
головой. Но голова то и дело опускалась, словно шею ему оттягивала фанерка с
надписью "Партизан", и тогда он видел свои босые ноги, медленно разгребающие
свежевыпавший снег. Когда же он поднимал голову, то видел все приближающуюся
к нему желтую букву П, с перекладины которой свисала петля из толстой
веревки. Избитое тело болело, но эта боль воспринималась как-то странно,
словно во сне, когда тебя мучает кошмар, понимаешь, что он только снится
тебе, но проснуться не можешь.
Петля закачалась прямо перед лицом, а под ногами заскрипел шаткий ящик, и
он понял, что сейчас, через несколько секунд, жизнь оборвется. И тут его
охватило удивительное чувство, какое, наверно, бывает в жизни у человека
лишь единожды, в минуты высочайших свершений - таких, что превыше жизни и
смерти и других величайших ценностей на свете. Ощущение было ошеломляющим,
оно разом высветлило измученный ожиданием смерти мозг, сняло боль с
отмороженных ступней, со скрученных проволокой рук, прояснило зрение и слух.
Тогда он взглянул на своих палачей, и под его взглядом железное каре
дрогнуло, попятилось, побежало. Но взгляд был быстрее бега тяжелых
солдатских сапог, которые совсем недавно беспощадно били его в лицо, грудь,
живот, и он с радостной ненавистью видел, как настигнутые его взглядом
фашисты опрокидывались на снег и замирали, царапая коченеющими пальцами ту
землю, которую пришли поработить. Он хотел что-то крикнуть, но петля сдавила
горло, дыхания не хватало, и он вдруг подумал, как обидно умирать в тот миг,
когда свершилось величайшее в его жизни событие. И с этой мыслью он
проснулся.
Над его головой был белый потолок, за открытым окном шелестели под теплым
ветром березы, и от их дрожания по стене плясали веселые солнечные зайчики.
Боль в перехваченном веревкой горле исчезла. Он несколько секунд лежал
неподвижно, пытаясь осмыслить кошмарное видение, а когда память подсказала
ему, что это был вовсе не сон, резко сел на кровати, откинув одеяло.
В том, что приснившиеся ему события происходили на самом деле, он был
теперь уверен на сто процентов - ну, может быть, на девяносто девять с
половиной. Но раз он жив, не повешен, а лежит в удобной одноместной палате
госпиталя или больницы, значит, чудо все-таки случилось, и его спасли и даже
вывезли в тыл, потому что в прифронтовых госпиталях, где ему уже пришлось
побывать в самом начале войны, таких условий быть не может.
Его трезвый крестьянский ум деятельно заработал. Он внимательно оглядел
комнату. В ней не было ничего, кроме кровати да тумбочки рядом. Тумбочка
была не фанерная или деревянная, а неизвестно из чего - стекло не стекло,
металл не металл. На ней стоял графин с водой и стакан. Непривычным
показалось ему и окно - без рам, стекол и ставен, словно здесь никогда не
бывает холодов, дождей или ветров. Не иначе в Среднюю Азию отвезли, подумал
он, но тут же засомневался, потому что березы за окном выглядели совсем
по-русски. Тогда он оглядел себя: вначале пижаму, которая показалась ему
очень уж легкой и удобной (он снова не мог понять, из чего она сшита),
расстегнул пуговицы и увидел поперек своей груди цепочку шрамов от пуль и
еще какую-то белую пуговку, прилипшую к коже напротив сердца. Он попытался
отколупнуть ее, но в это время бесшумно открылась дверь и в комнату вошел
высокий загорелый человек в белом халате.
- Доброе утро, - произнес он неторопливо и сел на уголок кровати. - Я ваш
лечащий врач, зовут меня Сергей Иванович. Как вы себя чувствуете?
Голос у врача был красивый и певучий, но звучал слегка непривычно -
словно с каким-то иностранным акцентом.
- Хорошо, - коротко ответил раненый. Странные интонации в голосе врача
вызвали в нем затаенное чувство тревоги, причин которой понять он не мог, и
смотрел на своего собеседника во все глаза, еще не разделив ощущений сна и
пробуждения.
- Ну и замечательно, - улыбнулся врач. - Ранения у вас были тяжелые, но
сейчас все позади, опасности для жизни никакой. Функции мозга тоже, судя по
всему, не нарушены. Тем не менее, я задам вам несколько вопросов, главным
образом для проверки памяти. Итак, имя, отчество, фамилия?
- Дедом меня кличут, - буркнул в ответ раненый. Странный, словно не
русский певучий голос врача мешал ему отвлечься от кошмаров недавнего сна.
Ему в голову вдруг пришла дикая, сумасшедшая мысль, которая объяснила все
странности, - он все еще в плену, и все эти немецкие вежливые штучки -
только способ втереться в доверие и разузнать что-то об отряде. Ему
показалось подозрительным и не наше белье - он всю жизнь носил исподнюю
рубаху и кальсоны с завязками, а о пижамах и не слыхивал, - и сверкающая
тумбочка, словно не русскими руками сделанная, и такая просторная палата,
какой не может быть у армии, понесшей огромные потери, и странное, нерусское
окно без рам.
- Да, - согласился врач. - Дед - ваша партизанская кличка. Вы командир
Столбовского партизанского отряда. Нам рассказал об этом Владимир Росин - вы
его помните?
- Не знаю такого, - ответил Дед. Он действительно слышал эту фамилию
впервые и не знал, что так зовут летчика, прилетевшего к ним на чудной
секретной машине.
- Росин - это тот человек, которого вы отбили у немцев, из- за которого
попали в плен. Вы видели его мельком, в горячке боя, и имени его не знаете.
Поэтому пока не будем о нем говорить. Но мне неудобно называть вас Дедом, к
тому же, по-моему, вы моложе меня, а мне сорок лет. Скажите, вы помните, как
вас зовут?
"Ишь, как завертывает, - подумал с внезапной яростью раненый. - Хрен я
тебе скажу хоть слово. Три дня, три ночи терзали - не добились, так теперь
лаской хотите?"
- Не помню! - закричал он с ненавистью. - А вот что помню хорошо - что
вас, гадов, разбили под Москвой, и драпаете вы теперь без порток по русскому
морозу, и будете драпать аж до самого Берлина! И больше ничего я тебе,
фашистская сволочь, не скажу!
Сердце у него бешено колотилось. Он откинулся на подушку и даже не
обратил внимания на странную, не то металлическую, не то стеклянную, змею,
которая поднялась из-за кровати и на миг прижалась к его плечу. Он глядел на
врача ненавидящим взглядом, а тот... тот растерянно хлопал глазами, затем
рассмеялся - прямо закатился от смеха, потом вдруг посерьезнел, вытер слезы.
- Мы все могли предположить, - сказал он, поднимаясь с кровати, - но что
вы примете нас за фашистов... - Он развел руками. - Я пока вас покину, вы
поспите, успокойтесь. Через несколько дней вас отвезут в Москву, и тогда мы
сможем снова побеседовать. И с Росиным вы повидаетесь - в лицо-то вы его,
надеюсь, помните?
В дверях он остановился и повернулся к раненому.
- У меня нет сомнений в полном вашем выздоровлении. Память ваша в
порядке, поскольку вы прекрасно помните о разгроме фашистов под Москвой. Так
что мои вопросы об имени теперь, наверно, не нужны. Отдыхайте, Николай
Тимофеевич... И еще прошу вас - не снимайте пока датчики. - Он показал
пальцем себе на грудь.
Раненый хотел остановить врача, спросить, откуда тот вызнал его имя, как
дела на фронте - ведь сейчас уже лето, а за полгода многое могло измениться,
но тело сделалось каким-то воздушным, невесомым, мысли ленивыми, язык
неповоротливым. Он покосился на змею, которая опять замаячила над его
плечом, и закрыл глаза.
Последующие дни он много размышлял, пытаясь осознать происходящее. Память
его работала превосходно, он в деталях вспомнил и свой плен, и свою казнь, и
многое другое. Не мог он только понять одного: откуда ему стало известно о
разгроме фашистов под Москвой. Почему-то ему казалось, что он слышал об этом
по радио, но здесь явно концы с концами не сходились, поскольку в их деревне
не только радио - электричества не было с самого прихода немцев.
Врач Сергей Иванович появлялся совсем ненадолго, щупал пульс, спрашивал
об аппетите и исчезал, не отвечая на вопросы. Кормили его превосходно - в
соседней комнате две смешливые девицы, обе в белом, словно невесты, ставили
перед ним тарелки с такими разносолами, что аж слюнки текли. Что было плохо
- так это полное отсутствие курева, да и стопку выздоравливающему никто
поднести не догадался. Николай Тимофеевич хотел попросить девиц принести ему
хотя бы махорочки, да застеснялся, понимая, что без денег нынче курева не
достанешь, а денег у него, естественно, не было.
Девицы были хохотушки, но какие-то чудные, на вопросы не отвечали и лишь
твердили, что ему волноваться вредно, а надо гулять, дышать воздухом да
побольше кушать. Николай Тимофеевич никак не мог понять, действительно они
такие бестолковые или только притворяются перед ним - вроде обе красивые,
собой ладные, высоченные, все у них на месте, есть на что поглядеть, обе
чистюли и старательные: он как-то зашел в комнаты, когда они там убирались,
так поразился - они словно не полы протирали, а танцевали какой-то
диковинный танец. В этот момент они были как кошки бенгальские, правда,
всего на миг, пока на него не оглянулись, а так были девки как девки, но
даже на самый пустяковый вопрос ответить не могли. Он спросил их как-то,
какое сегодня число, так и то захихикали, фыркнули сквозь смех: "Десятое" -
и мигом шастнули за дверь. Вот тебе и вся информация. Десятое! Ему не число,
а месяц было интересно знать, сколько он в беспамятстве провалялся, потому
что вешать его вели в декабре, а сейчас в саду березы вовсю зеленели, птицы
чирикали, да шмель толстый, мохнатый с гудением по цветам елозил.
Сад был очень большой, скорее даже не сад, а кусок леса, отгороженный
высоким забором, за которым тоже виднелся лишь лес. Николай Тимофеевич гулял
по тропинкам, отдыхал на удобных скамейках, читал - газет ему не давали,
ссылаясь на запрещение врачей, но на книги не скупились. Девицы приволокли
ему две охапки классиков - Пушкина, Гоголя, Бальзака. В детстве и юности
читать Николаю было некогда, потом сельские заботы, женитьба да дети и вовсе
времени не оставили, и сейчас он с радостью решил наверстать упущенное и
первым делом взялся за "Войну и мир" - четыре опрятных, чистеньких томика,
выпущенных совсем недавно - на титульном листе был обозначен 1941 год. В
школе, он помнил, они Толстого проходили, но тогда он этого романа не читал
- вся их деревенская библиотека умещалась в сельсоветовском шкафу, и были
там, как запомнилось Николаю, воспоминания челюскинцев, роман Вальтера
Скотта "Ивангое" и множество стихов, которыми парень по молодости пренебрег.
Сейчас делать было нечего, как только копить здоровье, и Николай Тимофеевич
целыми днями читал или думал. Думал он в основном о войне.
О том, что происходит на фронтах, ему ничего не говорили, сколько он ни
расспрашивал. Единственное, что ему сообщили, это то, что фашисты повсюду
разбиты, а о подробностях умалчивали, ссылаясь на запрещение медицинской
науки. Сергей Иванович в свои короткие визиты от всех вопросов отмалчивался,
говорил, что еще не время. Сильными пальцами мял живот и грудь, не очень
внимательно выслушивал через трубочку сердце и легкие, девицы ставили ему
градусник - тем все и ограничивалось. Ни таблетками, ни уколами Николаю не
докучали:
видимо, все шло хорошо и без них. Чувствовал он себя вполне здоровым,
только слабым, но и это с каждым днем проходило.
Обратил внимание Николай Тимофеевич на удивительную способность врача
сразу успокаивать любую боль - потрогает, помнет руками, иногда слегка,
иногда очень сильно, а иной раз и не прикоснется вовсе, а только поводит
ладонями, словно паутину в темноте собирает, и боль становится тише, тише и
вот уже уходит совсем, а доктор проведет перед лицом, словно погладит,
скажет "спите", и глаза сами закрываются. К счастью, боли появлялись все
реже и очень ненадолго, да и доктор словно в воду смотрел - стоило начаться
боли, он уже тут как тут, хоть днем, хоть ночью. Николай Тимофеевич
поудивлялся вначале такому совпадению, а потом удивляться перестал и понял,
почему нигде нет даже кнопки, чтобы позвать на помощь в случае чего, - в
хороших больницах, он слышал, обязательно должны быть звонки в каждой
палате. Но тут прекрасно обходились и без них.
Вскоре произошел странный случай. Однажды Николай Тимофеевич попросил
бумагу и карандаш, чтобы отписать в свою деревню о здоровье и прочем, - он
надеялся, что семья его уже вернулась из эвакуации или хоть весточка пришла
от них. Это простое требование вызвало на миг тихую панику у девиц, потом
они опять фыркнули, словно он им анекдот рассказал, и умчались галопом. Ни
бумаги, ни карандаша ему так и не принесли. На следующий день он спросил об
этом доктора - тот сделал круглые глаза, обещал накрутить девкам хвосты,
чтобы не забывали, однако дело так и не сдвинулось. Ничего не понимая,
Николай Тимофеевич решил не уступать - он не мог поверить, чтобы
...Закладка в соц.сетях
