Рассказы

Владимир Фирсов
РАССКАЗЫ:
ПЕРВЫЙ ШАГ К БЕРЛИНУ.
ОХОТНИКИ ЗА ЭЛИКСИРОМ.
Твои руки, как ветер...
АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ И ВЕРОЯТНОСТНЫЙ ДЕМОН.
ПРОЖИГАТЕЛЬ.
АНГЕЛЫ НЕБА.
ЗЕЛЕНЫЙ ГЛАЗ.
КЕНГУРУ.
БУХТА ОПАСНОЙ МЕДУЗЫ.
Возвращение.
ГЕНИЙ ПО ЗАКАЗУ.
Исполнение желаний.
Камень.
Патруль.
Владимир ФИРСОВ
ПЕРВЫЙ ШАГ К БЕРЛИНУ
В 17.23 зарегистрирован разрыв силового поля на
хронотрассе А-7, Примерные отрицательные координаты
разрыва 502-510 годы Эры Коммунизма. Аварийная
группа выслана в 17.48 по восьмому каналу.
Запись в вахтенном журнале
В течение 23 ноября наши войска вели бои с
противником на всех фронтах, Особенно ожесточенные
бои проходили на Клинском, Волоколамском, Тульском
и Ростовском участках фронта.
Вечерняя сводка Совинформбюро
от 23 ноября 1941 г.

1

Когда на пульте вспыхнул красный сигнал, Росин почти не встревожился.
Разрывы силового поля иногда случались, но автоматика быстро подключала
какой-нибудь из дублирующих каналов. Но на этот раз авария, очевидно,
была серьезной - уже целых пять минут хронолет висел в зоне перехода, а
аварийная лампочка продолжала гореть. Надо было садиться, чтобы не тратить
зря энергию на бесполезное висение. Росин сказал "посадка" и сразу
почувствовал, что сиденье ушло куда-то вниз.
Владимир бросил взгляд на циферблат. Он знал, что при разрыве поля
счетчик врет безбожно, но большой точности ему не требовалось. Знать бы,
в каком веке случилась вынужденная посадка.
На табло отрицательного времени ярко светилось число 506. "Середина
двадцатого века" - подумал он с облегчением. Сделать посадку где-нибудь
во временах Ивана Грозного было бы, пожалуй, хуже.
Хронолет мягко проваливался в сумерки. Низкое закатное солнце обдало
пламенем верхнюю кромку облаков и улетело вверх, скрываясь в белой вате.
Под аппаратом лежал черный заснеженный лес. Владимир выбрал небольшую
полянку, подвел к ней хронолет и посадил его на снег.
Теперь оставалось ждать. Скоро дежурные восстановят или продублируют
энергоканал. Самое позднее через час-другой можно будет взлететь в зону
перехода.
Поляна выглядела достаточно уединенной, и Росин решил, что может не
опасаться любопытства местных жителей. Инструкция предписывала избегать
всяческих контактов с обитателями прошлых веков, потому что, по мнению
теоретиков, любой контакт был прямым вмешательством в прошлое, способным
изменить дальнейший ход истории. Никто не знал, скаль далеко распространяются
хроноклазмы, вызванные визитами путешественников во времени, поэтому
принимались максимальные предосторожности. Росин не был максималистом.
Он считал, что любой человек, любое общество постоянно вмешивается
в свое будущее, изменяя его. "В будущее, а не в прошлое, - возражали
максималисты. - Прошлое менять нельзя", - "Но мы не будем менять прошлое
- в любом уже прошедшем времени наше вмешательство изменит будущее,
предстоящее людям этого времени. Этого мира..." Однако окончательного
ответа не знал никто. Поэтому все принимавшие участие в хронорейсах получали
строгий приказ избегать любого вмешательства в дела предков.
На этой глухой поляне непредусмотренный контакт как будто бы не предвиделся.
Владимир еще не встречался с обитателями прошлых веков и плохо
представлял возможную беседу с ними - даже если сейчас действительно середина
XX века. Он оглядел кабину, себя и скептически усмехнулся. Хороший
у нас получится разговор!..

Обзорный экран не показывал никакого движения. Владимир открыл люк и
спрыгнул на снег. Лицо словно ошпарило - мороз был градусов двадцать. Он
потянул воротник своего синего, в обтяжку терилаксового комбинезона - с
легким хлопком капюшончик развернулся и удобно лег на голову, - из него
тотчас поползли струйки теплого воздуха, обволакивая лицо. Росин обошел
вокруг аппарата, оглядел шасси, сложенные панели энергоприемника, антенну
хронолокатора, радиатор кварк-реактора, потом решил размять ноги и
начал бегать по твердому, как бетон, кругу, выдавленному среди пушистого
снега силовым полем антигравитатора.
- Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, - задал он привычный ритм.
- Вдох-вдох-вдох - выдох, вдохвдох-вдох - выдох... Как нехорошо получается
с этими визитами в прошлое. Вмешиваться нельзя, помогать нельзя...
Никто толком не знает, возникнут хроноклазмы или нет, как глубоко они
распространятся, - и все равно страхуются. Вот и приходится бояться каждого
встречного. Бедняги-разведчики учат древние языки, одеваются черт
знает во что, аппараты прячут в глухих лесах, чтобы только никто не догадался
о гостях из будущего. Вдохвдох-вдох - выдох! А зачем прятаться?
Почему не дать предкам вакцину от рака, синтезаторы пищи, чертежи
кварк-реактора? Вдох-вдох-вдох - выдох...
Тут он остановился, словно налетел на стену, потому что на пути у него
стояли три человека.
Было уже темно, и Росин в первый момент разглядел только, что загородившие
ему дорогу люди были усталы, злы и небриты. Все они держали в руках
какие-то приборы. "Вот тебе и контакт, - подумал Росин. - Теперь
объясняйся в Хроносовете... Ох, будет мне нагоняй!"
Стоявший в середине человек отрывисто произнес несколько слов - что
именно, Владимир не понял, но решил, что поздороваться следует.
- Здравствуйте, товарищи, - сказал он, протягивая руку. Тут средний
что-то снова хрипло крикнул, и в следующий момент страшная боль заставила
Росина согнуться пополам - это незнакомец что было силы ударил его в
живот тяжелым сапогом. На плечи и голову ему обрушились новые удары, его
сбили с ног, заломили за спину руки. Все это произошло в несколько секунд.
Когда ошеломленный болью Владимир пришел в себя, он уже лежал связанный,
а один из незнакомцев, поставив ногу на ступеньку, с опаской
заглядывал в люк интрахронолета.
Росин представил, как кованым сапог незнакомца крушит приборы, и похолодел.
Надо все объяснить этим людям, выяснить недоразумение...
- Стойте! Туда нельзя, товарищи! - закричал он, приподнимаясь. Новый
удар в лицо опрокинул его на снег.
Этот удар словно расставил все предметы и явления по своим местам, и
картина происходящего сразу стала такой понятной, словно невидимая рука
распахнула шторку перед глазами Владимира. Он понял, куда и в какое время
попал, кто эти обросшие люди, одетые в одинаковую одежду, что означают
их приборы-трубочки, висящие на ремнях через шею.
Солдат на ступеньке уже поднимал ногу, собираясь шагнуть в люк. Росин
представил, что случится с человеком, когда силовое защитное поле ударит
его со скоростью света, закрыл глаза и шепотом приказал защите включиться.
Размозженное тело солдата описало дугу над их головами и зарылось
в сугроб. Два других мгновенно попадали в снег, выставив вперед автоматы.
"Партизанен!" - кричали они, поводя стволами. Потом один из них
подполз к убитому. Очевидно, увиденное настолько его потрясло, что он
вскочил и с криком кинулся бежать. Второй чуть приподнялся и швырнул в
люк гранату. Она мелькнула на фоне светлого овала люка, затем отлетела
назад и разорвалась. Взметнулся снег, взвизгнули осколки. Солдат подскочил
к Росину, рывком поднял его на ноги и погнал по поляне, тыча автоматом
в спину.

2

Брезентовый верх "хорха" спасал от ветра, но не от мороза, и сторожившие
Владимира немцы чувствовали себя очень неуютно в своих шинелишках,
не приспособленных к русским морозам. Руки у Росина на этот раз были
развязаны, и едва грузовик тронулся, он стал прикидывать, удастся ему
выброситься наружу или нет. В кузове сидело шестеро солдат, еще двое в
кабине... Нет, сейчас ничего не выйдет. Вот через час-другой, когда солдаты
как следует замерзнут. Но есть у него этот час?
Росин понимал, что рапорт о нем уже дошел до высокого начальства -
только этим можно объяснить, что допросы и бестолковое избиение прекратились.
Росину вернули его комбинезон, накормили какой-то бурдой и даже
смазали йодом ссадины и ушибы, а вскоре втолкнули в машину и куда-то повезли.
"Ты есть флигер?" - вот что интересовало тощего обер-лейтенанта, проводившего
допрос. "Ты летать из Москва? Кто есть твой командир? Какой
название иметь твой аппарат? Как он летать? Как он стрелять? Он иметь
бомбен? Что его охранять?" - эти вопросы он повторял десятки раз, перемежая
их ударами.

Росин догадывался, что немцы уже пытались проникнуть в интрахронолет.
Они, очевидно, принимали его за новое секретное оружие русских, захват
которого сулил награды и почести. За сохранность аппарата Росин не боялся
- невидимое защитное поле превосходило по прочности стометровый слой
бетона и могло с легкостью выдержать залп крепостных орудий. Но как отвечать
на вопросы немца, Владимир не знал. Конечно, он мог сказать, что
защита аппарата создается Ф-пространетвенной структурой гравиполя, стабилизированного
квазисинхронным излучением кварк-реактора, не опасаясь,
что в результате его ответов хронофизика возникнет на триста лет раньше,
чем следовало. Но немец был враг, и бил он изо всех сил, хотя и не очень
умело, поэтому Росин предпочел молчать.
"Как уметь войти в твой аппарат? - продолжал вопить фашист, обрушивая
на пленного новые удары. - Отвечать! Отвечать! Или я буду тебя повесить!
" Допрос продолжался с перерывами уже вторые сутки, и Росин начал понимать,
что силы его на исходе, но тут все прекратилось. Теперь его куда-то
везут, и он мог только гадать, лучше это или хуже. К счастью для
себя, он ничего не знал о специалистах по допросам, встреча с которыми
ожидала его впереди, и о тех методах, с помощью которых они заставляют
людей говорить. Росин был всего-навсего хронофизик, испытатель интрахронолетов,
и хотя неплохо знал историю бурного и героического "ХХ века, но
имел очень смутное представление о таких организациях, как СС, гестапо,
абвер и СД, их функциях и методах. Только в одном он был сейчас твердо
уверен - что ничего хорошего для себя ждать ему не приходится.
Промерзлый "хорх" подскакивал на рытвинах, солдаты, закутанные кто во
что, мотались на холодных скамьях. Пар от их дыхания обмерзал на воротниках
шинелей, на металлическом каркасе автомашины, на бабьих платках,
Росин холода не чувствовал - его комбинезон работал исправно. Даже без
подзарядки батарейки хватит на неделю, ну а днем солнце зарядит ее энергией.
Но вот есть ли у него впереди неделя - этого Росин не знал.
Ум его лихорадочно работал, обдумывая варианты побега. А что если он
согласится снять защиту? Сами они этого сделать не смогут. Лишь три человека
на планете, кроме Росина, могут приказывать автоматике его хронолета
- но эти трое сейчас находятся за пятьсот лет отсюда...
В том, что ни один ученый двадцатого века не сумеет разобраться в
устройстве хронолета, Росин был твердо уверен. Немцы, конечно, пришлют
лучших специалистов. Те повозятся, ничего не поймут и потребуют, чтобы
Росин дал им пояснения. Владимир попытался представить, как все это произойдет.
Он поднимается в аппарат, конечно, под охраной, может быть, даже
связанный. В кабине поместится не больше четырех человек - скажем,
двое ученых и два автоматчика из охраны. Они не знают, что такое техника
XXV века, поэтому не опасаются беспомощного пленника. А он, оказавшись
внутри, произносит только два слова: "защита" и "взлет", после чего аппарат
оказывается в зоне перехода, на высоте 70 километров, не доступный
никому и ничему...
Что с ним сделают фашисты? Убить его они не посмеют, потому что тогда
погибнут и сами. Он прикажет им сдаться, уведет аппарат подальше на восток,
за линию фронта и там сядет... А если фашисты перехитрят его? Он
снимет защиту, а внутрь его не пустят? Тогда... Тогда он все равно скажет
эти два слова, и пускай его хоть убивают. Потом спасатели обнаружат
в стратосфере хронолет, отбуксируют его в Институт времени и тогда узнают
от немцев обо всем...
Росину не суждено было довести до конца размышления о своем будущем.
Где-то совсем рядом громко рвануло, машина дернулась, мотор взвыл и заглох.
Все это произошло в секунду, и Владимир не успел ничего понять. Но
автоматчиков сразу как ветром сдуло - они мгновенно попрыгали из кузова
наружу, и только после этого истошный крик "Партизанен!" да грохот
стрельбы объяснили ему, что случилось.
Ошеломленный и сбитый с толку, он вдруг понял, что спасение возможно.
Сквозь целлулоидное окошко он посмотрел вперед. "Хорх" стоял, съехав передними
колесами в придорожную канаву, тело шофера свешивалось из открытой
дверцы. Метрах в пятидесяти впереди горела легковая автомашина, около
которой распластались на снегу две неподвижные фигуры в черных шинелях,
а среди окружающих деревьев перебегали люди, стреляя по машинам.
Снизу, из-под "хорха" трещали автоматные очереди. Несколько пуль, выпущенных
нападавшими, пробили брезент, дробно хлестнули по металлу машины.
Росин мотнулся к заднему борту - три трупа в мышиных шинелях валялись
неподалеку, а прямо под ним, лежа на снегу, строчил из автомата солдат.
Другой немец стрелял из канавы, третьего Росин не видел, очевидно, тот
спрятался под машиной. Не раздумывая, Владимир прыгнул ногами на спину
солдату - тот дернулся, запрокидывая перекошенное от крика лицо, его автомат
отлетел в сторону, выбитый ударом ноги, а по открывшейся шее Росин
ударил ребром ладони. Разведчиков в прошлое готовили ко всяким неожиданностям,
и готовили неплохо - сейчас Росин оценил это. Подхватив автомат,
он выпустил очередь под машину и кинулся к тому немцу, что стрелял из
канавы. Но немец уже не стрелял. Из-за деревьев бежали пестро одетые люди
- в шинелях, телогрейках, пальто - с автоматами, винтовками и даже
охотничьими ружьями.

- Это ты - летчик? - спросил подбежавший мужчина, обросший густой бородой.
- Цел? Идти можешь?
Партизаны снимали с фашистов оружие, осматривали сумки убитых офицеров.
- Часа четыре вас здесь караулим, - продолжал бородач, закидывая за
спину ППД. - Думал, ноги отморожу. - Он потопал подшитыми валенками, потом
посмотрел на тонкие ботинки Росина и забеспокоился:
- А ты как, не замерз?
- Я ничего, - улыбнулся Росин. После боя сердце у него еще громко
стучало, а о таких пустяках, как мороз, он совершенно не думал и поэтому
сказал машинально, что у него комбинезон с подогревом.
Бородач с уважением покрутил головой.
- Это последняя модель, да? У меня брат в полярной авиации, но про
такой не рассказывал. Тебя как зовут-то?
Росин назвался.
- А я Дед, командир отряда. Ты тоже зови меня Дедом. А все из-за бороды.
Дед - тридцать семь лет... Закуришь? - Он достал из кармана кисет
с махоркой.
- Я не курю. - Владимир все-таки решился и посмотрел командиру в глаза.
- У меня к вам просьба, Скажите... Какой сейчас год?
Бородач удивленно взглянул на Владимира.
- Как это - какой год? - В его глазах что-то изменилось, словно смысл
вопроса наконец-то дошел до него. Он растерянно оглянулся кругом и закричал
кому-то: "Иван, давай сюда!", потом снова посмотрел на Росина.
- Тебя там здорово били, я слышал, - сказал он. - Ну, гады фашистские,
попадетесь вы мне в руки!
Только теперь Росин понял, что его спасение не было случайным. Очевидно,
разведка партизан сообщила, что фашисты захватили пилота опытной
секретной машины, и партизаны решили его отбить.
- Дед, звал? - спросил, подбегая, молодой парень с немецким автоматом
на груди. - Кого ранило?
- Вот, о летчике позаботься. - Командир кивнул на Владимира. - Осмотришь,
перевяжешь... Водки дай ему. Худо человеку.
- Нету водки. Дед. - Парень развел руками. - Всех фрицев обшарил. Нету...
Отощали фрицы. Вот только у офицеров посмотрю, ладно? - И парень
помчался к горящей машине.
- И все-таки, какой сейчас год? - повторил вопрос Владимир.
- Какой год? Да все тот же - тысяча девятьсот сорок первый...
Дед не договорил фразу. За деревьями вдруг дружно ударили автоматы.
Срубленные пулями ветки посыпались на головы людей. Из-за поворота дороги
показалась цепь гитлеровцев, поливавшая лес огнем. Вслед за автоматчиками
с лязгом выехал бронетранспортер, с которого гулко бил крупнокалиберный
пулемет. Из глубины леса, где, видимо, были партизанские дозоры,
тоже раздались выстрелы.
- Всем отходить! - закричал командир. - Кравцов, Петелин - ко мне!
Остальным отходить! Мы прикроем!
Он выхватил у Росина автомат.
- Уходи, летчик! Твое дело летать. А здесь - наша работа. Ну!
Партизаны шли быстро, прислушиваясь к звукам боя за спиной. Немецкие
автоматы строчили не переставая. Время от времени им отвечали короткие
очереди ППД. Так продолжалось минут десять. Потом стрельба прекратилась.

3

Деревушка Столбы, затерянная в подмосковных лесах, была не бог весть
каким важным стратегическим пунктом, и в первый день наступления немцы
проскочили ее с ходу, не задержавшись даже, чтобы выловить и расстрелять
местных коммунистов. Всем этим они занялись позже. В деревне расположилась
какая-то армейская часть со своим штабом и обозами. Немцы повесили
для острастки трех колхозников, постреляли всех собак, перерезали кур.
Потом началась жизнь под немцем. Была она не очень тихой и спокойной для
оккупантов. Однажды не вернулись связисты, вышедшие ликвидировать обрыв
телефонного провода, а с ними исчезло полкилометра провода. Потом сгорел
склад фуража - часовой оказался заколотым, а его автомат исчез. Затем
среди белого дня обстреляли штабную машину - двое офицеров остались на
месте, троим удалось уйти. Рассвирепевшие немцы сунулись было в глушь
леса, где, по их предположениям, скрывались партизаны, потеряли десять
солдат и больше там не появлялись.
Зима установилась окончательно, со снегом и морозами, хотя и не очень
большими - так, градусов десять - пятнадцать, редко двадцать. Природа
словно берегла главный удар до того момента, когда охваченные смертельным
ужасом гитлеровцы побегут прочь от столицы - вот тогда она обрушит
на них страшный сорока градусный мороз. Но и при пятнадцати градусах
кадровые солдаты вермахта выглядели жалко - наматывал на себя бабьи
платки, плели из соломы огромные эрзац валенки. Всю мало-мальски пригодную
теплую одежду они у жителей реквизировали, но набралось ее очень мало,
потому что были в деревне только бабы с детишками да дряхлые старики.

Из молодых мужчин осталсь под немцем лишь бывший осужденный Пашка
Артемьев - здоровенный бугай, поперек себя шире, который сразу же подался
в полицаи. Партизаны заочно приговорили его к смерти, о чем вывесили
рукописную листовку, но прикончить не прикончили - раза два стреляли, но
так чтобы в него не попасть. Пашка был началом тайной цепочки, по которой
нужные партизанам сведения переправлялись в лес. От него-то и узнали
в отряде, что раненый Дед захвачен немцами, не сказал на допросе не слова,
выдержав все пытки, и завтра в полдень будет повешен на глазах у
всей деревни.
Вооружение у партизан было не ахти какое: восемь автоматов, дюжина
винтовок, три пистолета и несколько ручных гранат. На тридцать человек
его явно не хватало и атаковать с подобными силами гарнизон в двести человек,
имеющий к тому же пулеметы, было предприятие безнадежным. Это понимали
все и Росин тоже. Впервые он пожалел, что хронолетчики не берут с
собой оружия. У него мелькнула было сумасшедшая мысль - перелететь на
хронолете линию фронта, чтобы вызван помощь. Временной переход совершался
всегда на большой высоте, где аппарату не угрожала встреча с какимнибудь
материальным телом. Но по прибытии в другое время хронолет до выбранного
места посадки летел самостоятельно, и радиус его действия был
почти неограниченным - кварк-реакторы снабжали хронолет достаточным количеством
энергии. Однако мысль о перелете через фронт пришлось тут же
отбросить - Росин понимал, что появление неизвестного летательного аппарата
поставит перед командованием Красной Армии множество неразрешимых
проблем и что оружием его никто не снабдит.
Росин был уверен, что разрыв хронотрассы уже ликвидирован и дорога
домой открыта. Еще он знал, что аварийная группа прочесывает сейчас весь
XX век в районе аварии, отыскивая локатором сигналы хронолета. Неопределенность
разрыва достигает нескольких лет в самом лучшем случае, а бывало,
что аппарат вываливался по разрыву хроиополя лет на сто в прошлое
или будущее, так что обнаружат его не очень скоро, может быть, только
через неделю. Но появись спасатели даже сейчас - что они смогут? Прошлое
менять нельзя - это аксиома, которую должен усвоить каждый хронолетчик.
В XX веке Росин оказался случайно, и инструкция предписывала ему при
первой возможности возвратиться в свое время. Но столбовские старики под
присмотром полицая Пашки уже сколачивали виселицу напротив правления
колхоза, и поэтому Росин знал, что никуда не улетит, невзирая на
инструкцию.
Над судьбой Деда думали все, но придумать ничего не могли. Комиссар
отвергал все предложения как абсолютно безнадежные.
- Закури, летчик, - в который раз предлагал он Владимиру свой кисет.
- Может, легче станет.
Он долго стучал огнивом по кремню, раздувал трут, прикуривал, обдавая
Владимира едким дымом.
- Как бы нам тебя в Москву переправить? - спрашивал комиссар сам себя.
- Эх, связи у нас нет! Рацию бы сюда или хотя приемничек какой, А то
даже не знаем, где сейчас война идет. Может, немец уже Москву взял...
- Не взял, - ответил Росин машинально.
- А немцы брешут, что давно Москва взята. Ты-то сам откуда прилетел,
из столицы?
Росин кивнул. Действительно, через четыреста лет в пригородном лесу
за Сокольниками будет построено здание Института времени - восемьдесят
этажей, дископорт на крыше, энергетический канал на Меркурий через
собственный спутник...
- Ходил я смотреть на твой самолет. Близко не удалось подобраться -
очень сторожат его немцы, но в бинокль посмотрел. Какой-то чудной он -
ни крыльев, ни мотора... Неужели ракета какая? Как у Циолковского - читал
я однажды в книжке...
- Нет, это не ракета, - машинально ответил Росин, думая о своем, - он
вдруг понял, что нашел наконец выход. - Слушай, а какое сегодня число?
- Ты чего вскочил? Вот скажи лучше, не боишься ты, что твой самолет
фрицы увезут?
- Не увезут! - закричал Росин. - Не по зубам им мой самолет!
То, что он решил сделать, категорически запрещалось инструкциями для
путешественников во времени. Росин понимал, что, если ему повезет и он
сумеет вернуться домой, его, скорее всего, навсегда отстранят от полетов,
но какое это имело значение!
С ослепительной отчетливостью Владимир понял, какое могучее оружие
находится в его руках - ведь сегодня он единственный человек на планете,
который знает исход кровавой битвы, гремевшей в подмосковных лесах.
Он схватил комиссара за плечи и затряс.
- Слушай, мне надо туда, в мой аппарат! Немедленно!

4

Деревня, как всегда, проснулась рано. Это было невеселое пробуждение
- без крика петухов, без тявканья собак, без мычания скотины. В неподвижном
морозном воздухе кое-где поднялись над трубами жидкие дымки - даже
с топливом было худо в деревне под немцем. Лишь там, где стояли оккупанты,
дымы были такими, какими им положено быть в зимний морозный день.

Вскоре после одиннадцати по избам пошли солдаты - выгонять народ к
месту казни. Люди, подталкиваемые прикладами, медленно тянулись к правлению,
перед которым в оцеплении автоматчиков белела новенькая виселица.
Хмурое небо, затянутое облаками, казалось, давило сверху - на крыши,
на лес, на угрюмых людей. Снова начал падать снег, приглушая звуки, засыпая
следы. Черная ворона сорвалась с ветки и спланировала на чьюто
трубу - поближе к теплу.
Росин сидел под самой крышей пустой, разграбленной избы и рассматривал
в бинокль зловещее каре перед правлением. За прошедшую ночь он не
спал ни минуты - днем был скоротечный бой с охраной хронолета, потом он
несколько часов лихорадочно работал в кабине, а среди ночи вместе с двенадцатилетним
Юркой пробрался в деревню мимо часового, которого заколол
подошедший закурить полицай Пашка Артемьев. В полной темноте Юрка лазил
по крышам и деревьям, которые указал ему Владимир, потом исчез, а Росин
забрался в пустую избу. Хозяина немцы убили две недели назад, найдя у
него красноармейскую фуражку. Они выбили двери и окна, а в печь швырнули
ручную гранату. Сейчас изба служила Росину наблюдательным пунктом. Две
таблетки антенна из аптечки хронолета вернули ему бодрость и силу, и
сейчас он внимательно наблюдал за событиями.
До правления отсюда было метров триста, но бинокль позволял рассмотреть
все: заросшие лица солдат, угрюмые глаза женщин, их стиснутые рук
и... Все происходило в молчании. Лишь изредка доносились гортанные командные
возгласы. Снег все сыпал и сыпал, и казалось, в мире осталось
только две краски - черная и белая.
То и дело Росин смотрел на часы. Его браслет немцы не вернули, но в
бортовом комплекте интрахронолета имелись три скафандра - с часами, рациями,
аккумуляторами. Сейчас все это очень пригодилось. Почему-то Владимиру
казалось, что стрелки совсем остановились, и он удивился этому -
раньше он думал, что в подобной ситуации время должно мчаться с огромной
скоростью, а оно еле тянулось... Росин не знал, сумеет ли выполнить свое
обещание тот неизвестный ему человек, с которым он разговаривал по радио
ночью, и все время прислушивался. Однажды ему показалось, что он слышит
вдалеке грохот взрывов, но, съеденные расстоянием, звуки быстро растаяли.
Он еще раз глянул вперед, и сердце у него забухало - он увидел, что
немцы ведут Деда в кольце автоматчиков.
Как хорошо, что сегодня снегопад, подумал Росин. Немцы, обнаружив
убитого часового, долго метались по деревне, но никого не нашли. Снег
все надежно укрыл. Сколько сейчас градусов? Наверно, не меньше двадцати.
А Дед - босиком, в нижней рубашке... Как же это возможно? Да что они -
не люди?
Стоп, сказал себе Владимир. Сейчас эмоции - роскошь. Если дать им волю,
то не выдержишь, схватишь автомат - вот он, лежит рядышком, поставленный
на стрельбу очередями, - и кинешься наружу, чтобы стрелять, стрелять
в этих нелюдей... И упадешь, пробитый пулями, так ничего и не сделав.
Да, фашисты не люди. Это даже не звери. Это гораздо хуже. И если ты
понял это, то стисни сердце в кулак и жди. Думай о чемнибудь другом,
только не о босых ногах идущего по снегу человека. Ну, например, о том,
что дома сейчас весна, а через неделю у тебя доклад на Марсе - там интересуются
технологией полетов в прошлое, чтобы попытаться отыскать вымерших
жителей этой планеты.
Стрелка секундомера шла тугими толчками, словно повинуясь ударам
сердца. Удар - шаг. Удар - шаг. Все меньше шагов остается сделать. Неужели
эти шаги последние?
Вот Деда поставили на ящик. Что-то читает по бумажке офицер. Черный
квадрат солдат. Черная толпа на белом снегу. Белая рубаха в темных пятнах
крови. Как медленно бьется сердце! Еще десять ударов! Еще пять! Еще
один!
Владимир повернул тумблер передатчика.
И тогда над придавленной страхом деревней, над черным каре палачей,
над заснеженным лесом, над бескрайними полями, над окоченевшими реками и
озерами возник торжествующий, звенящий от восторга голос:
- ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ МОСКВА!
Голос звучал сразу со всех сторон, он заполнил собой деревню, и лес,
и небо, он ворвался в человеческие сердца, вселяя в них надежду и радость.
Голос звенел, стряхивая снег с придавленных ветвей, и они распрямлялись,
и вместе с ними распрямлялись спины согнанных сюда людей.
- И3 ПОСЛЕДНЕЙ СВОДКИ. ПРОВАЛ НЕМЕЦКОГО ПЛАНА ОКРУЖЕНИЯ И В3ЯТИЯ
МОСКВЫ. ПОРАЖЕНИЕ НЕМЕЦКИХ ВОЙСК НА ПОДСТУПАХ МОСКВЫ!
Ликующий вздох пронесся над толпой. Люди кричали, плакали, падали на
колени.
11 ДЕКАБРЯ 1941 ГОДА ВОЙСКА НАШЕГО ЗАПАДНОГО ФРОНТА, ИЗМОТАВ ПРОТИВНИКА
В ПРЕДШЕСТВУЮЩИХ БОЯХ, ПЕРЕШЛИ В КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЕГО УДАРНЫХ
ФЛАНГОВЫХ ГРУППИРОВОК. В РЕЗУЛЬТАТЕ НАЧАТОГО НАСТУПЛЕНИЯ ОБЕ ЭТИ
ГРУППИРОВКИ РАЗБИТЫ...

Черный строй каре сломался. Росин видел в бинокль, как мечутся офицеры,
выкрикивая команды, которых никто не слышит, как побежали куда-то
солдаты, строча из автоматов по крышам и деревьям, откуда говорили невидимые
динамики.
- ...И ПОСПЕШНО ОТХОДЯТ. БРОСАЯ ТЕХНИКУ, ВООРУЖЕНИЕ И НЕСЯ ОГРОМНЫЕ
ПОТЕРИ.
Летели вниз срубленные очередями ветки, метались испуганные вороны,
метались солдаты, охваченные ужасом перед настигшим их возмездием.
- ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА ЛЕЛЮШЕНКО, СБИВАЯ 1-Ю ТАНКОВУЮ, 14-Ю И 36-Ю МОТОПЕХОТНЫЕ
ДИВИЗИИ ПРОТИВНИКА И ЗАНЯВ РОГАЧЕВ, ОКРУЖИЛИ ГОРОД КЛИН!
Стоявший в стороне бронетранспортер подбросило взрывом. Следующий
взрыв разметал толпу солдат, еще остававшихся на месте. Из-за крайней
избы, поднимая гусеницами фонтаны снега, вывернулась закрашенная белой
краской "тридцатьчетверка".
- ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА КУЗНЕЦОВА, ЗАХВАТИВ ГОРОД ЯХРОМУ, ПРЕСЛЕДУЮТ ОТХОДЯЩИЕ
6-Ю, 7-Ю ТАНКОВЫЕ И 23-Ю ПЕХОТНУЮ ДИВИЗИИ ПРОТИВНИКА...
Росин схватил автомат и помчался вниз. Все-таки тот командир, откликнувшийся
на призыв о помощи, посланный Росиным, исполнил свое обещание!
- ...ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА РОКОССОВСКОГО, ПРЕСЛЕДУЯ 5-Ю, 10-Ю И 11-Ю ТАНКОВЫЕ
ДИВИЗИИ, ДИВИЗИЮ СС И 35-Ю ПЕХОТНУЮ ДИВИЗИЮ ПРОТИВНИКА, ЗАНЯЛИ ГОРОД
ИСТРУ!
Танки уже развертывались по деревне, настигая бегущих гитлеровцев,
стегая по ним пулеметными очередями, давя гусеницами. Охваченные ужасом,
немцы бросились к лесу, но оттуда шла партизанская цепь, встречая врага
скупым, точным огнем.
- ... ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА ГОВОРОВА ПРОРВАЛИ ОБОРОНУ...
Немцы кидали в снег автоматы, поднимали руки. Возле правления толпа
женщин волокла к виселице оберлейтенанта, руководившего казнями и пытками.
- ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА БОЛДИНА, РАЗБИВ СЕВЕРО-ВОСТОЧНЕЕ ТУЛЫ 3-Ю И 4-Ю
ТАНКОВЫЕ ДИВИЗИИ И ПОЛК СС "ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНИЯ", РАЗВИВАЮТ НАСТУПЛЕНИЕ...
Росин бежал мимо перепуганных пленных, мимо пахнущих пороховой гарью
танков. Техника XXV века сработала безупречно - записанное им вчера сообщение
Совинформбюро транслировалось теперь через приемники, вынутые из
скафандров бортового комплекта. Но его интересовало только одно - где
Дед?
- С 6 ПО 10 ДЕКАБРЯ ЧАСТЯМИ НАШИХ ВОЙСК ОСВОБОЖДЕНО ОТ НЕМЦЕВ СВЫШЕ
400 НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ...
Танк с красной звездой на башне наехал на виселицу, сломал ее как
спичку. Закопченный, чумазый танкист, высунувшись из башни, весело махал
шлемом.
- ЗАХВАЧЕНО И УНИЧТОЖЕНО ТАНКОВ - 1434...
Дед лежал на снегу лицом вверх, и рубашка на его груди была прошита
строчкой автоматной очереди.
- ...АВТОМАШИН - 5416, ОРУДИЙ - 575...
Подбежавшие партизаны окружили своего командира. Было ясно, что он
уже не жилец на этом свете.
- Эх, не успели! - горестно сказал шапку.
- ПЛАН ОКРУЖЕНИЯ И ВЗЯТИЯ МОСКВЫ ПРОВАЛИЛСЯ!
Голос диктора умолк. Это в хронолете сработала автоматика, выключая
трансляцию. И тогда Росин вспомнил то, о чем не позволял себе думать
этой ночью, - что авария на хронотрассе уже ликвидирована.
Вздымая фонтаны снега, танк подлетел к хронолету и встал. Деда с рук
на руки передали в кабину. На его губах пузырилась розовая пена.
- Не уходите! Ждите здесь! Я сейчас вернусь! - крикнул Росин и захлопнул
люк. Он не знал, разрешат ли ему снова вернуться сюда, но это было
неважно. Главное было то, что Дед еще жив и, следовательно, будет
жить, и спустя неделю или месяц интрахронолет, совершив петлю во времени,
вернется в этот снежный декабрьский полдень, и Дед выпрыгнет на снег
в объятия своих партизан, и они наконец сделают свой первый шаг на запад,
к Берлину.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Из приказа по Институту времени: Росина
Владимира - временно, до слушания его дела
Трибуналом Чести,- от полетов отстранить.

1

Он прекрасно понимал, что жить ему осталось несколько минут, потому
что чудес не бывает, и пытался сохранить последние душевные силы на то,
чтобы этот свой смертный путь пройти перед односельчанами твердо, с поднятой
головой. Но голова то и дело опускалась, словно шею ему оттягивала
фанерка с надписью "Партизан", и тогда он видел свои босые ноги, медленно
разгребающие свежевыпавший снег. Когда же он поднимал голову, то видел
все приближающуюся к нему желтую букву П, с перекладины которой свисала
петля из толстой веревки. Избитое тело болело, но эта боль воспринималась
как-то странно, словно во сне, когда тебя мучает кошмар, понимаешь,
что он только снится тебе, но проснуться не можешь.

Петля закачалась прямо перед лицом, а под ногами заскрипел шаткий
ящик, и он понял, что сейчас, через несколько секунд, жизнь оборвется. И
тут его охватило удивительное чувство, какое, наверно, бывает в жизни у
человека лишь единожды, в минуты высочайших свершений - таких, что превыше
жизни и смерти и других величайших ценностей на свете. Ощущение было
ошеломляющим, оно разом высветлило измученный ожиданием смерти мозг,
сняло боль с отмороженных ступней, со скрученных проволокой рук, прояснило
зрение и слух. Тогда он взглянул на своих палачей, и под его взглядом
железное каре дрогнуло, попятилось, побежало. Но взгляд был быстрее
бега тяжелых солдатских сапог, которые совсем недавно беспощадно били
его в лицо, грудь, живот, и он с радостной ненавистью видел, как настигнутые
его взглядом фашисты опрокидывались на снег и замирали, царапая
коченеющими пальцами ту землю, которую пришли поработить. Он хотел
что-то крикнуть, но петля сдавила горло, дыхания не хватало, и он вдруг
подумал, как обидно умирать в тот миг, когда свершилось величайшее в его
жизни событие. И с этой мыслью он проснулся.
Над его головой был белый потолок, за открытым окном шелестели под
теплым ветром березы, и от их дрожания по стене плясали веселые солнечные
зайчики. Боль в перехваченном веревкой горле исчезла. Он несколько
секунд лежал неподвижно, пытаясь осмыслить кошмарное видение, а когда
память подсказала ему, что это был вовсе не сон, резко сел на кровати,
откинув одеяло.
В том, что приснившиеся ему события происходили на самом деле, он был
теперь уверен на сто процентов - ну, может быть, на девяносто девять с
половиной. Но раз он жив, не повешен, а лежит в удобной одноместной палате
госпиталя или больницы, значит, чудо все-таки случилось, и его
спасли и даже вывезли в тыл, потому что в прифронтовых госпиталях, где
ему уже пришлось побывать в самом начале войны, таких условий быть не
может.
Его трезвый крестьянский ум деятельно заработал. Он внимательно оглядел
комнату, В ней не было ничего, кроме кровати да тумбочки рядом. Тумбочка
была не фанерная или деревянная, а неизвестно из чего - стекло не
стекло, металл не металл. На ней стоял графин с водой и стакан. Непривычным
показалось ему и окно - без рам, стекол и ставен, словно здесь
никогда не бывает холодов, дождей или ветров. Не иначе в Среднюю Азию
отвезли, подумал он, но тут же засомневался, потому что березы за окном
выглядели совсем по-русски. Тогда он оглядел себя: вначале пижаму, которая
показалась ему очень уж легкой и удобной (он снова не мог понять, из
чего она сшита), расстегнул пуговицы и увидел поперек своей груди цепочку
шрамов от пуль и еще какую-то белую пуговку, прилипшую к коже напротив
сердца. Он попытался отколупнуть ее, но в это время бесшумно открылась
дверь и в комнату вошел высокий загорелый человек в белом халате.
- Доброе утро, - произнес он неторопливо и сел на уголок кровати. - Я
ваш лечащий врач, зовут меня Сергей Иванович. Как вы себя чувствуете?
Голос у врача был красивый и певучий, но звучал слегка непривычно -
словно с каким-то иностранным акцентом.
- Хорошо, - коротко ответил раненый. Странные интонации в голосе врача
вызвали в нем затаенное чувство тревоги, причин которой понять он не
мог, и смотрел на своего собеседника во все глаза, еще не разделив ощущений
сна и пробуждения.
- Ну и замечательно, - улыбнулся врач. - Ранения у вас были тяжелые,
но сейчас все позади, опасности для жизни никакой. Функции мозга тоже,
судя по всему, не нарушены. Тем не менее я задам вам несколько вопросов,
главным образом для проверки памяти. Итак, имя, отчество, фамилия?
- Дедом меня кличут, - буркнул в ответ раненый. Странный, словно не
русский певучий голос врача мешал ему отвлечься от кошмаров недавнего
сна. Ему в голову вдруг пришла дикая, сумасшедшая мысль, которая объяснила
асе странности, - он все еще в плену, и все эти немецкие вежливые
штучки - только способ втереться в доверие и разузнать что-то об отряде.
Ему показалось подозрительным и не наше белье - он всю жизнь носил исподнюю
рубаху и кальсоны с завязками, а о пижамах и не слыхивал, - и
сверкающая тумбочка, словно не русскими руками сделанная, и такая просторная
палата, какой не может быть у армии, понесшей огромные потери, и
странное, нерусское окно без рам.
- Да, - согласился врач. - Дед - ваша партизанская кличка. Вы командир
Столбовского партизанского отряда. Нам рассказал об этом Владимир
Росин - вы его помните?
- Не знаю такого, - ответил Дед. Он действительно слышал эту фамилию
впервые и не знал, что так зовут летчика, прилетевшего к ним на чудной
секретной машине.
- Росин - это тот человек, которого вы отбили у немцев, из-за которого
попали в плен. Вы видели его мельком, в горячке боя, и имени его не
знаете. Поэтому пока не будем о нем говорить. Но мне неудобно называть
вас Дедом, к тому же, по-моему, вы моложе меня, а мне сорок лет. Скажите,
вы помните, как вас зовут?

"Ишь, как завертывает, - подумал с внезапной яростью раненый. - Хрен
я тебе скажу хоть слово. Три дня, три ночи терзали - не добились, так
теперь лаской хотите?"
- Не помню! - закричал он с ненавистью. - А вот что помню хорошо -
что вас, гадов, разбили под Москвой, и драпаете вы теперь без порток по
русскому морозу, и будете драпать аж до самого Берлина! И больше ничего
я тебе, фашистская сволочь, не скажу!
Сердце у него бешено колотилось. Он откинулся на подушку и даже не
обратил внимания на странную, не то металлическую, не то стеклянную,
змею, которая поднялась из-за кровати и на миг прижалась к его плечу. Он
глядел на врача ненавидящим взглядом, а тот... тот растерянно хлопал
глазами, затем рассмеялся - прямо закатился от смеха, потом вдруг посерьезнел,
вытер слезы.
- Мы все могли предположить, - сказал он, поднимаясь с кровати, - но
что вы примете нас за фашистов... - Он развел руками. - Я пока вас покину,
вы поспите, успокойтесь. Через несколько дней вас отвезут в Москву,
и тогда мы сможем снова побеседовать. И с Роенным вы повидаетесь - в лицо-то
вы его, надеюсь, помните?
В дверях он остановился и повернулся к раненому.
- У меня нет сомнений в полном вашем выздоровлении. Память ваша в порядке,
поскольку вы прекрасно помните о разгроме фашистов под Москвой.
Так что мои вопросы об имени теперь, наверно, не нужны. Отдыхайте, Николай
Тимофеевич... И еще прошу вас - не снимайте пока датчики. - Он показал
пальцем себе на грудь.
Раненый хотел остановить врача, спросить, откуда тот вызнал его имя,
как дела на фронте - ведь сейчас уже лето, а за полгода многое могло измениться,
но тело сделалось каким-то воздушным, невесомым, мысли ленивыми,
язык неповоротливым. Он покосился на змею, которая опять замаячила
над его плечом, и закрыл глаза.

2

Последующие дни он много размышлял, пытаясь осознать происходящее.
Память его работала превосходно, он в деталях вспомнил и свой плен, и
свою казнь, и многое другое. Не мог он только понять одного: откуда ему
стало известно о разгроме фашистов под Москвой. Почемуто ему казалось,
что он слышал об этом по радио, но здесь явно концы с концами не сходились,
поскольку в их деревне не только радио - электричества не было с
самого прихода немцев.
Врач Сергей Иванович появлялся совсем ненадолго, щупал пульс, спрашивал
об аппетите и исчезал, не отвечая на вопросы. Кормили его превосходно
- в соседней комнате две смешливые девицы, обе в белом, словно невесты,
ставили перед ним тарелки с такими разносолами, что аж слюнки текли.
Что было плохо - так это полное отсутствие курева, да и стопку выздоравливающему
никто поднести не догадался. Николай Тимофеевич хотел попросить
девиц принести ему хотя бы махорочки, да застеснялся, понимая, что
без денег нынче курева не достанешь, а денег у него, естественно, не было.
Девицы были хохотушки, но какие-то чудные, на вопросы не отвечали и
лишь твердили, что ему волноваться вредно, а надо гулять, дышать воздухом
да побольше кушать. Николай Тимофеевич никак не мог понять, действительно
они такие бестолковые или только притворяются перед ним - вроде
обе красивые, собой ладные, высоченные, все у них на месте, есть на что
поглядеть, обе чистюли и старательные: он как-то зашел в комнаты, когда
они там убирались, так поразился - они словно не полы протирали, а танцевали
какой-то диковинный танец. В этот момент они были как кошки бенгальские,
правда, всего на миг, пока на него не оглянулись, а так были
девки как девки, но даже на самый пустяковый вопрос ответить не могли.
Он спросил их как-то, какое сегодня число, так и то захихикали, фыркнули
сквозь смех: "Десятое" - и мигом шастнули за дверь. Вот тебе и вся информация.
Десятое! Ему не число, а месяц было интересно знать, сколько
он в беспамятстве провалялся, потому что вешать его вели в декабре, а
сейчас в саду березы вовсю зеленели, птицы чирикали, да шмель толстый,
мохнатый с гудением по цветам елозил.
Сад был очень большой, скорее даже не сад, а кусок леса, отгороженный
высоким забором, за которым тоже виднелся лишь лес. Николай Тимофеевич
гулял по тропинкам, отдыхал на удобных скамейках, читал - газет ему не
давали, ссылаясь на запрещение врачей, но на книги не скупились. Девицы
приволокли ему две охапки классиков - Пушкина, Гоголя, Бальзака. В
детстве и юности читать Николаю было некогда, потом сельские заботы, женитьба
да дети и вовсе времени не оставили, и сейчас он с радостью решил
наверстать упущенное и первым делом взялся за "Войну и мир" - четыре опрятных,
чистеньких томика, выпущенных совсем недавно - на титульном листе
был обозначен 1941 год. В школе, он помнил, они Толстого проходили,
но тогда он этого романа не читал - вся их деревенская библиотека умещалась
в сельсоветовском шкафу, и были там, как запомнилось Николаю, воспоминания
челюскинцев, роман Вальтера Скотта "Ивангое" и множество стихов,
которыми парень по молодости пренебрег. Сейчас делать было нечего,
как только копить здоровье, и Николай Тимофеевич целыми днями читал или
думал. Думал он в основном о войне.

О том, что происходит на фронтах, ему ничего не говорили, сколько он
ни расспрашивал. Единственное, что ему сообщили, это то, что фашисты
повсюду разбиты, а о подробностях умалчивали, ссылаясь на запрещение медицинской
науки. Сергей Иванович в свои короткие визиты от всех вопросов
отмалчивался, говорил, что еще не время. Сильными пальцами мял живот и
грудь, не очень внимательно выслушивал через трубочку сердце и легкие,
девицы ставили ему градусник - тем все и ограничивалось. Ни таблетками,
ни уколами Николаю не докучали: видимо, все шло хорошо и без них.
Чувствовал он себя вполне здоровым, только слабым, но и это с каждым
днем проходило.
Обратил внимание Николай Тимофеевич на удивительную способность врача
сразу успокаивать любую боль - потрогает, помнет руками, иногда слегка,
иногда очень сильно, а иной раз и не прикоснется вовсе, а только поводит
ладонями, словно паутину в темноте собирает, и боль становится тише, тише
и вот уже уходит совсем, а доктор проведет перед лицом, словно погладит,
скажет "спите", и глаза сами закрываются. К счастью, боли появлялись
все реже и очень ненадолго, да и доктор словно в воду смотрел -
стоило начаться боли, он уже тут как тут, хоть днем, хоть ночью. Николай
Тимофеевич поудивлялся вначале такому совпадению, а потом удивляться перестал
и понял, почему нигде нет даже кнопки, чтобы позвать на помощь в
случае чего, - в хороших больницах, он слышал, обязательно должны быть
звонки в каждой палате. Но тут прекрасно обходились и без них.
Вскоре произошел странный случай. Однажды Николай Тимофеевич попросил
бумагу и карандаш, чтобы отвисать в свою деревню о здоровье и прочем, -
он надеялся, что семья его уже вернулась из эвакуации или хоть весточка
пришла от них. Это простое требование вызвало на миг тихую панику у девиц,
потом они опять фыркнули, словно он им анекдот рассказал, и умчались
галопом. Ни бумаги, ни карандаша ему так и не принесли. На следующий
день он спросил об этом доктора - тот сделал круглые глаза, обещал
накрутить девкам хвосты, чтобы не забывали, однако дело так и не сдвинулось.
Ничего не понимая, Николай Тимофеевич решил не уступать - он не
мог поверить, чтобы ученые медики не сыскали в своих научных институтах
завалявшегося листочка, и пригрозил, что вырвет страницу из какой-нибудь
книги. Тогда ему принесли наилучшей бумаги, а вместо чернил или карандаша
дали заостренную палочку все из того же неизвестного материала - не
то стекло, не то металл. Однако писала эта палочка не хуже той довоенной
авторучки фабрики "Сакко и Ванцетти", которой он подписывал ведомости в
своем колхозе, - не кляксила, не пачкалась, не засыхала. Случайно Николай
Тимофеевич обнаружил у нее замечательное свойство - оказывается, тупым
концом можно было одним движением бесследно стирать написанное, не
причиняя ни малейшего ущерба бумаге. При очередном визите доктора он выразил
ему свое восхищение качеством заграничной новинки.
- Подумаешь, новинка, - фыркнул тот. - Древние греки называли это
"стило". Одним концом писали на восковой дощечке, другим стирали - работали
над стилем. А это лишь новое техническое решение...
Так или иначе, но письмо в родную деревню было написано, сложено треугольничком
и передано для отправки в собственные руки лечащего врача.
Правда, на вопрос об обратном адресе тот замялся, а потом сказал, что
напишет его сам.
- Да вы, наверно, там раньше письма очутитесь, - сказал он, разглядывая
адрес. - Здоровье уже в полном порядке, так что завтра-послезавтра
мы с вами съездим в Москву, покажем вас ученым, а потом вы свободная
птица... Сможете поехать домой - это ведь совсем рядом... - Он задумался,
глядя прозрачными глазами на своего пациента с какой-то внутренней
тревогой, а потом спросил словно невзначай: - Вы ведь небось на фронт
сразу запроситесь?
- А можно будет? - Николай Тимофеевич думал об этом постоянно, но не
знал, берут ли теперь в Красную Армию после тяжелых ранений. Первый раз
он был ранен под Вязьмой, провалялся в госпитале до морозов, после чего
был направлен в родные места для формирования партизанского отряда, однако
едва добрался до места, как нагрянули немцы.
- Почему же нельзя... - медленно произнес врач, словно к чему-то
прислушиваясь. - Вам теперь все можно будет... Даже на фронт...
Николай Тимофеевич еще раз взглянул на своего собеседника - мужик что
надо, ростом под два метра, хотя и тонкий в бедрах, ручищами лом может
согнуть, а прикоснется мягко - любая боль уходит. Как говорится, врач от
бога. Такому в медсанбате цены нет. Видно, не раз просился, да не пускают
- ишь, глаза какие грустные.
- А вам что - нельзя? - тихо спросил, почти шепотом.
- А мне нельзя. - Доктор сразу подобрался, сделался колючим, как еж,
и тут же ушел, унося в своих чудодейственных руках треугольник солдатского
письма.

В неторопливой больничной жизни было два странных обстоятельства, над
которыми Николай Тимофеевич подолгу размышлял. Первым фактором был ежедневный
дождь, который начинался почему-то всегда в три часа, когда глаза
после обеда так и слипались. Кончался он тоже словно по расписанию -
ровно через час. Большие часы с бегающей секундной стрелкой висели напротив
кровати, и Николай Тимофеевич довольно скоро заметил, что дождь
начинается и кончается минута в минуту. Вначале он решил, что это искусственное
поливание, вроде того, что до войны пробовали на полях в соседнем
колхозе, но однажды дождь был даже с громом и молнией, небо почернело,
березы под окном согнулись от ветра. Задремавший было Николай
Тимофеевич спросонок поплелся закрывать окно, забыв, что оно без рам, и
тут проснулся окончательно, потому что сразу за подоконником дождь рушился
стеной, а в комнате и на подоконнике не было ни капли. Он осторожно
высунул руку - ее сразу окатило холодной водой. Девицы, когда он
спросил про такие странности, зафыркали, как всегда, и предположили, что
все дело в отсутствии ветра. При этом они безбожно врали, потому что на
его глазах одна из берез в саду была этим самым отсутствующим ветром
сломана пополам.
Вторым обстоятельством была полная ненадобность в бритье. В отряде
партизаны звали своего командира Дедом не за возраст, а за пышную бороду,
которую тот отпустил еще перед войной для солидности, чтобы прикрыть
узкий, по его мнению, подбородок. Неожиданно жена заявила, что с бородой
он стал просто красавец... Фашисты эту бороду поджигали никелированной
зажигалкой - это последнее, что он помнил о ней. Теперь он был гладко
выбрит - ни бороды, ни усов - и нигде не появлялось даже щетины, сколько
он ни щупал себя перед зеркалом. Поразмыслив, он решил, что тут виноваты
лекарства, которыми его лечили, пока он был в беспамятстве, - здоровье
вернули, а бороды лишили. Впрочем, невелика потеря.
Огромное зеркало, в которое он себя рассматривал, занимало полстены в
ванной комнате, напоминавшей скорее храм санитарии и гигиены.
Столбовские жители мылись в бане, но замужняя сестра Николая Тимофеевича
жила в Марьиной Роще в Москве, в квартире со всеми удобствами, в
том числе с. обширной ванной комнатой, казавшейся деревенскому жителю
пределом мечтаний. Однако то, что он увидел здесь, превосходило жалкие
"удобства" Марьиной Рощи в сказочное число раз. Ванна была такая, что
хоть плавай; в углу находился душ, который бил и сверху, и снизу, и сбоку,
причем вода по комнате не разбрызгивалась, а падала на мягкий синий
квадрат пола и куда-то всасывалась; рядом с синим квадратом был красный
квадрат - стоило на него встать, как тебя со всех сторон обдувало теплым
воздухом, который приятно покалывал и пощипывал тело - ну словно в нос
газировкой шибало; в шкафу, едва протянешь к нему руку, открывалась
дверца, и оттуда высовывалась чистая, проглаженная и горячая простыня;
ношеное белье надо было не жалеючи кидать в какой-то ящик, из которого
оно исчезало неведомо куда, а чистое белье - исподнее и верхнее - было
наготове в другом шкафу.
Все это сияло и сверкало идеальной чистотой и вдобавок не требовалось
ни мыла, ни мочалки: вода из душа и крана лилась, видно, с мылом, то розовая,
то зеленая, а обычная лилась уже потом. Девицы предупредили его,
что цветную воду глотать не следует - вреда не будет, но и пользы тоже.
Зубная щетка была с батарейкой - она жужжала и елозила в руке, так что
зубы вроде сами чистились. Такое новшество Николаю Тимофеевичу не понравилось,
но, поскольку другой не было, он смирился и стал привыкать к тому,
что дали.
Вдобавок ко всему вся эта санитарно-гигиеническая роскошь была автоматической
- не требовалось вертеть краны, вода начинала литься сама,
едва встанешь под душ или протянешь руку к умывальнику. Правда, после
концертов Термена, о которых не раз писали в газетах (Деду даже запомнилось
название инструмента - "терменвокс"; на нем надо было играть, не
прикасаясь руками), все эти устройства Николая Тимофеевича не очень поразили.
Он удивлялся только, что в тяжелое военное время нашлись деньги
на подобную ерунду, без которой вполне можно обойтись. Вот парную бы, да
веничек, да кваску побольше - и попить, и квасного духу поддать - это
была бы жизнь!

3

Однажды утром он открыл глаза и увидел вокруг себя незнакомую обстановку
- не пустую больничную комнату, а прекрасный гостиничный номер с
коврами на полу, мягкими креслами, картинами на стенах и так далее. Рядом
с кроватью на спинке кресла висел костюм - видать, очень дорогой, и
повесили его здесь, а не в шкафу, для того чтобы Николай Тимофеевич сразу
заметил приколотый к нему орден Красной Звезды и круглую незнакомую
медаль на полосатой ленточке, на которой он прочитал слова "За оборону
Москвы".

- Доброе вам утро, Николай Тимофеевич! - раздался за его спиной голос
доктора. Как всегда, тот появился, словно почувствовав, что его ждут. -
Умывайтесь, одевайтесь и на завтрак! Мы находимся в гостинице Академии
наук, с вами очень хотят поговорить наши ученые. Я знаю, у вас масса
вопросов, и сегодня вам на все ответят. Это ваш костюм - как, нравится?
- А орден, медаль... откуда? - глухо спросил Николай Тимофеевич,
рассматривая награды.
- А это за то, что вы храбро сражались под Москвой. И еще за спасенных
детей - помните?
- Неужели спасли? Удалось, значит...
Невероятная эта история помнилась ему во всех подробностях. Сразу
после прихода фашистских войск разведчики донесли, что немцы хватают детей
в окрестных деревнях и куда-то увозят. Вскоре удалось установить,
куда - в одном из подмосковных санаториев фашисты устроили госпиталь для
своих раненых офицеров - а их было превеликое множество, поскольку каждый
шаг к Москве оплачивали враги великой кровью. Вот эту-то кровь и
вознамерились ученые душегубы в белых халатах брать у русских детей для
спасения своих раненых. Поверить в подобное было невозможно, но разведчики
поверили сразу - так плакала и заламывала руки рассказавшая об этом
старуха, которую фашисты допустили убирать грязь в операционных.
Жуткое известие потрясло людей. Партизаны проявили чудеса изворотливости,
чтобы все вызнать, - и вызнали. Наблюдатели с рассвета до заката
недвижно лежали в сугробах, засекая смену караулов; неосторожный
обер-лейтенант из легкораненых, спьяну отправившийся куда-то в одиночку,
поплатился за это жизнью, но перед смертью рассказал все, что знал; партизаны
осторожно опросили каждого из местных жителей, кто хоть раз побывал
на территории госпиталя. Словом, они узнали все, но сделать ничего
не могли: уж очень хорошо охраняли фашисты свое раненое воинство, и соваться
с дюжиной винтовок против крупнокалиберных пулеметов было бы самоубийством.
Партизаны и на это бы пошли, чтобы спасти детей, но предприятие
представлялось настолько безнадежным, что властью командира Николай
Тимофеевич запретил и думать об этом и очередные доклады разведки о
том, сколько прозрачных детских трупиков было сброшено сегодня в овраг
возле госпиталя, выслушивал в одиночестве. Ему не хотелось, чтобы видели
партизаны, как молча, с неподвижным лицом плачет их бесстрашный Дед.
Среди партизан был парнишка, знавший территорию санатория как свои
пять пальцев. Его-то и послал командир на восток с приказом добраться до
Красной Армии и все рассказать - где держат детей, где казарма охраны,
откуда проще подобраться к пулеметным вышкам... Парень ушел, и никто не
знал, выполнил он приказ или нет. В отряде не было даже приемника, связь
с соседями установить не удалось, а немцы брехали, что Москва давно взята
и бои идут чуть ли не за Уралом...
Теперь Николай Тимофеевич узнал, что Ванюша все-таки дошел - идти ему
пришлось не до Урала, а гораздо ближе. Подробностей Сергей Иванович не
рассказал, потому что не знал их сам, но уже вечером Николаю Тимофеевичу
стало известно все - как в непролазной глуши пересек фронт лыжный отряд
комсомольцев, как пятьдесят километров бежали они по немецким тылам, как
бесшумно были сняты часовые, как летели в окна казармы тяжелые противотанковые
гранаты, как обезумевшие от страха перед возмездием враги выскакивали
в нижнем белье на страшный мороз, бежали в темноту по сугробам
и падали от пуль, с каким ужасом глядели раненые фашисты на русских бойцов,
когда те вылавливали по палатам ученых палачей (был строжайший приказ
раненых даже пальцем не трогать, а как хотелось их перестрелять -
ведь это им переливали кровь, высосанную из русских мальчишек и девчонок),
как торопливо закутывали бойцы истощенных, обескровленных ребятишек,
как несли их, дрожащих, невесомых, к саням, как мчались в них
навстречу прорывающимся танкам Катукова...
Но все эти рассказы были потом, а сейчас ждали другие заботы. Николай
Тимофеевич наспех умылся (удобства у академиков были в точности такие,
как в больнице, ничуть не лучше, и он даже слегка возгордился этим), и
после завтрака они пошли. Кабина лифта понесла их кудато вниз. В большом
кабинете ожидали четверо мужчин. Они представились. Странные имена троих
ничего не сказали Николаю Тимофеевичу (он только удивился, увидев здесь
огромного негра, черного как сажа), а фамилия и лицо последнего показались
ему знакомыми, и он вопросительно оглянулся на врача.
- Да, да, это тот самый Владимир Росин, спасая которого, вы попали в
плен, - подтвердил старший из присутствующих, профессор Свет.
- Ну, здравствуй, летчик, - сказал Николай Тимофеевич, тряся сильную,
загорелую руку. - Значит, выбрался ты к своим все-таки...
Ему припомнился необыкновенный аппарат, на котором прилетел к ним Росин,
- ни на что не похожее сооружение, в открытый люк которого фашисты
не могли войти, как ни пытались. Каждого, кто приближался к аппарату,
останавливала и отбрасывала непонятная сила - словно невидимая резина,
обладавшая прочностью стали. Партизаны в бинокль видели, как однажды фашисты
подкатили к аппарату пушку и выстрелили почти в упор. Отлетевшими
неожиданно далеко осколками ранило несколько солдат, а аппарату хоть бы
что... Выручить пилота сверхсекретной машины из вражеского плена было
просто необходимо.

- Рассаживайтесь, товарищи, - сказал Нгоро - верзила негр, сияя ослепительно
белыми зубами. - Пора рассказать нашему гостю все, что с ним
случилось.
После некоторой паузы, переглянувшись с остальными, профессор Свет
вздохнул, словно собрался прыгать в холодную воду, и заговорил:
- Дорогой Николай Тимофеевич! Ваш лечащий врач, Сергей Иванович, сообщил
нам, что здоровье ваше восстановлено полностью. В полном порядке и
ваша память. Вы знаете, что попали в плен, были тяжело ранены И что благодаря
контрнаступлению советских войск под Москвой вас удалось спасти.
Остальное вам неизвестно, и у вас естественно накопилось огромное количество
вопросов, на которые почему-то никто не хотел вам отвечать - даже
на самые простейшие. Сейчас мы ответим на все. Как дела на фронте, где
теперь воюют ваши партизаны и многое другое. Начну с самого простого.
Для начала расскажу, как вам удалось уцелеть. Вас спас Владимир Росин
- он вывез вас на своем аппарате из немецкого тыла, и это помогло врачам
сохранить вашу жизнь. Так что вы с ним квиты.
Беда случилась с вами в декабре, а теперь лето, Вы, естественно, поняли,
что очень долго были без сознания. Это так, но теперь вы здоровы,
совершенно здоровы, и вам непонятно, почему мы держим вас здесь взаперти,
когда идет война. Сергей Иванович сказал, что вы рветесь в действующую
армию. Вы вполне здоровый, обученный боец призывного возраста, и теперь,
когда территория, где вы партизанили, освобождена, вы, конечно,
будете проситься на фронт. Я не ошибся?
- Буду, - ответил Николай Тимофеевич. - У меня с фашистами свои счеты.
Мне бы еще того фрица найти, что допрашивал меня...
Сидевший в углу Росин заворочался в кресле.
- Извини меня, Дед, - сказал он, подходя к столу. - Вот, возьми на
память.
Он со стуком поставил на зеркальную столешницу сверкающую никелированную
зажигалку с готической надписью "XX" и подогнувшим лапки черным
пауком - свастикой в красном кружочке. Все с недоумением смотрели на
незнакомую вещь. Сердце у Николая Тимофеевича заколотилось. Он поднялся,
взял зажигалку, крутанул колесико - вспыхнул желтый язычок пламени,
словно высветив темные углы крестьянской избы и засученные рукава на руках
обер-лейтенанта, подносящих эту зажигалку к его лицу... Он поднял
глаза на Росина.
- Извини меня, Дед, - повторил тот. - Пристрелил я его как собаку...
Он ведь и меня допрашивал...
- Владимир... - укоризненно прогудел четвертый собеседник, которого
звали Ким. - Мы же договорились...
- Да, как собаку! - в запальчивости крикнул Росин. - И еще встречу -
снова пристрелю! И не только его - любого! Их всех до единого надо перестрелять!
Тут он словно осекся, пробормотал: "Извините" - и снова сел в кресло.
В комнате воцарилось молчание.
Партизанский командир удивленно оглядел присутствующих. Вспышка Росина
была ему понятна: так говорил и думал каждый, но здесь его слова были
восприняты как-то странно, и ученые смотрели на Росина явно осуждающе.
- Мы несколько отвлеклись, - произнес наконец Свет, когда молчание
стало тягостным. - Продолжим. Итак, Николай Тимофеевич, вы хотели бы попасть
на фронт. Проблема эта непростая...
Он сделал паузу, и Николай Тимофеевич, которого зажигалка вывела из
равновесия, бурно запротестовал:
- Вы же сами сказали, что я совершенно здоров. Поэтому, извините, не
понимаю, в чем проблема.
Профессор переглянулся с остальными.
- Проблема в том... что война уже кончилась!
- Кончи...лась? Совсем кончилась? - пробормотал ошеломленный партизан.
- Так быстро?
Между учеными словно искра пробежала, но они молчали, только врач подошел
вплотную и потихоньку опустил руку на плечо своего пациента.
- И чем же она кончилась? - напряженно спросил Николай Тимофеевич.
Мысли его метались. Самые невероятные предположения теснились в его голове
- одно нелепей другого. Сергей Иванович провел ладонями у его висков,
словно успокаивая. Сразу стало легче, напряжение спало, да и ученые
вдруг заулыбались.
- Война окончилась нашей полной и окончательной победой, - ясным голосом
сказал Свет. - Гитлер во время штурма Берлина отравился, его подручные
были схвачены и по приговору международного трибунала повешены.
Сегодня фашизм уничтожен на всей планете - полностью и навсегда!
- Сколько же война продолжалась? - В мыслях у Николая Тимофеевича был
полный сумбур, но одно он понимал - такие дела быстро не делаются.
- война была долгой и кровавой. Она унесла двадцать миллионов жизней
только у нас и длилась четыре года.
- Четыре года... Так, значит, сейчас сорок пятый год?

Свет отрицательно покачал головой.
- Нет, не сорок пятый. После войны прошло много времени... Очень много...
- Какой же сейчас год? - глухо произнес Николай Тимофеевич. Перед его
глазами опять встала все та же картина: простоволосая жена, перед отъездом
в эвакуацию со слезами обнимающая его, зареванные детишки, узлы на
санях с какими-то вещами - вроде даже самовар прихватили - комья снега
из-под лошадиных копыт...
- Чуть позже я вам отвечу. А сейчас у меня самого есть к вам вопрос.
Скажите, какие из тех книг, что мы вам дали, вы успели прочитать?
- "Войну и мир" начал, первый том. - Вопрос был явно нелепый, но ответа,
видимо, очень ждали.
- Там был еще роман Герберта Уэллса...
- "Война миров"? Да я его в школе прочел. Посмотрел бы автор на нашу
войну...
- Но в той же книжке был еще один роман - "Машина времени". Его вы
читали?
- Полистал только. По-моему, скукотища изрядная.
- Но о чем там идет речь, уловили?
- Какую-то машину там изобрели, У нас в деревне был тракторист безногий,
так вот он себе такую сделал - с рычагами.
- Еще один вопрос. Вы Москву знаете? Бывали в ней?
Николай Тимофеевич кивнул. К сестре в Марьину Рощу он наведывался не
раз, костюм в Пассаже покупал, а в ЦУМе - патефон с пластинками. Утесов,
Шульженко, Александрович, Козин...
- Тогда посмотрите сюда, - профессор показал на стену.
И в ту же секунду стена исчезла, и за ней раскрылась Красная площадь
- красный кирпич древних зубчатых стен, мрамор Мавзолея, неподвижные фигуры
часовых. По брусчатке площади бродили веселые, необычно одетые люди,
под ногами у них сновали голуби, легкий ветер колыхал флаг над куполом
дворца...
В первый момент Николай Тимофеевич решил, что это кино, но на кино
это не походило. Просто не стало стены, и он видел Красную площадь через
огромный проем. Но тут изображение стало стремительно вырастать, и вот
уже перед ним был только Мавзолей, и огромные буквы на нем - ЛЕНИН. Затем
картина сменилась, появился Большой театр, перед ним били фонтаны и
тоже гуляли веселые люди. Потом театр поехал в сторону, и Николай Тимофеевич
перестал что-либо узнавать - здания вокруг были странные, огромные,
сплошь из стекла. Опять мелькнула кремлевская стена - он словно
мчался к ней через площадь, уголком глаза отметив справа знакомые здания
Манежа и университета, он тут же забыл о них, потому что чудесным способом
поднялся в воздух, перелетел через решетку Александровского сада и
замер перед языком пламени, трепещущим над мраморной пятиконечной звездой.
Профессор Свет что-то говорил ему, но он не понимал ничего - все
слова оставались за порогом сознания, а он продолжал идти, ехать,
мчаться, лететь по улицам небывалой, невозможной Москвы - то рядом с забавными
карапузами, таращившими на него круглые глазенки, то в стремительном
полете над крышами.
Он видел здания небывалой вышины и прозрачные трубы над городом, в
которых скользили прозрачные каплевидные поезда, обгонял диковинные автомобили,
не похожие ни на что, спиралью взлетел чуть не к самому небу
вокруг бетонной иглы неимоверной длины - верхняя часть вся была в каких-то
железных прутьях, словно ерш для чистки ламповых стекол. На самой
ее макушке, выше облаков, развевался красный флаг, а рядом с флагом летели
двое на прозрачных крыльях - похоже, парень с девкой, - кувыркались
в небе, смеялись и дурачились, ошалев от солнца, неба и любви... Потом
все исчезло, стена комнаты вернулась на место, и постепенно Николай Тимофеевич
осознал, что он по-прежнему сидит все в том же кабинете.
- Что это? - тихо спросил он после долгой паузы.
- Это Москва, сегодняшняя Москва, - ответили ему. - Это тот самый город,
защищая который, и вы, и миллионы других людей шли на бой с фашизмом,
шли на смерть и муки.
- Но ведь такое не сделать и за двадцать лет. Сколько же времени
прошло? - еле слышно спросил Николай Тимофеевич, уже предугадывая ответ
и страшась его. - Какой теперь год?
Они смотрели на него с жалостью и тревогой.
- Год вам ничего не скажет, - ответил Свет тихо, - у нас теперь другое
летосчисление. А война закончилась пятьсот лет назад.

4

Заседание Трибунала Чести тянулось долго. Страсти разгорелись, участники
порой забывали, что они собрались решить судьбу Владимира Росина, и
пускались в дебри хронофизики и хроноистории, проецировали на экран зала
заседаний то сложнейшие математические выкладки, то алгоритмы, заданные
мозгу Института времени, а то и просто несли ахинею, пытаясь прикрыть
слабость своих аргументов красноречием. Не терял спокойствия, наверное,
лишь виновник всей этой кутерьмы Росин. Войдя в зал, он плюхнулся на
ближайшее кресло и вот уже третий час с философическим видом разглядывал
потолок, словно происходящее в зале его совсем не касалось. Николай Тимофеевич,
наоборот, места себе не находил, извертелся в кресле, все время
хватал Владимира за руку и громким шепотом - чуть ли не на весь зал -
возмущался несправедливыми нападками на своего спасителя, а защитникам
Росина несколько раз бурно аплодировал. На него вначале оглядывались, но
председатель Хроносовета профессор Свет объяснил, кто он такой, и на него
перестали обращать внимание.

Во время перерыва Росин отвел Деда обедать на крышу, откуда вся Москва
была как на ладони. Дед, быстро освоивший обращение с шифратором, сам
заказывал блюда автомату, но ел невнимательно - рассматривал город, задрав
жидкую бороденку, провожал взглядом аэропоезда, дирижабли туристов,
летунов с разноцветными крыльями.
- Теперь я понимаю, почему твои дурехи мне голову морочили. Да и ты
тоже... - Он подмигнул сидевшему с ними врачу.
Тот засмеялся.
- Одна из них - профессор психологии, вторая тоже известный медик.
Просто им был дан строжайший приказ. Мы ведь не знали, как вы отнесетесь
к тому, что попали в XXV век. Было решено создать вам знакомую обстановку,
только из этого ничего не вышло. Ну книги, скажем, взяли из хранилища
под страшные клятвы - ведь это большая редкость, мы все пишем на
кристаллы. А вот фанерную тумбочку достать не смогли. Фанеру лет триста
как не выпускают. Во всем были проблемы - одежда, карандаш, бритье. Гигиенисты,
например, пришли в ужас, когда кто-то предложил сделать для
вас старинную ванную комнату - без лучевой стерилизации. А карандаш! Его
и в музее не найдешь... Кстати, вот ваше письмо. Как вы понимаете, нам
его отправлять некуда. А вы завтра будете дома, и сами все разузнаете.
После обеда споры продолжались. Кто-то предложил поставить вопрос на
голосование, но желающих выступить и сказать свое веское слово оказалось
столько, что голосование пришлось отложить. Случай был уникальный, прецедентов
не имеющий, и к тому же надо было решить судьбу человека. То,
что Росина следовало наказать, понимали все, но вот нажать кнопку выбора
и тем вынести решение, ни у кого рука не поднималась.
О том, что заседание трибунала будет бурным, Росин знал заранее.
- Вопрос о вмешательстве в прошлое, - рассказал он Деду, - дискутируется
уже лет пятьдесят, с тех пор как Гордеев и Ямамото доказали возможность
проникнуть в него. Но это все были досужие рассуждения, потому что
первые аппараты - интрахроновизоры - позволяли лишь наблюдать прошлое и
годились разве для съемки учебных фильмов по истории. Но несколько лет
назад был построен первый интрахронолет - ну, ты видел его, я на таком к
вам прилетел, - и сразу пришлось решать: вмешиваться или не вмешиваться?
Существует такая теория, что раз прошлое уже состоялось, менять его
нельзя даже в самой малости - это, дескать, может вызвать огромные и совершенно
непредсказуемые потрясения в последующих веках. Представь, например,
что кто-то отправился в прошлое и убил там отца или дедушку Наполеона.
Значит, Наполеон не родился бы, не стал императором Франции, не
было бы войны 1812 года, Бородина, пожара Москвы и так далее. Правда,
другая теория утверждает, что все это ерунда, дело не в Наполеоне или,
скажем, Гитлере - не было бы Гитлера, нашли бы другого, потому что нападение
на СССР было для империализма попыткой уничтожить коммунизм в зародыше
и тем спасти себя... И хотя эту теорию - о возможности вмешательства
в прошлое - поддерживают сейчас многие, осторожности ради было
приказано всем хронолетчикам в прошедшие события не встревать, только
наблюдать... А я не выдержал, вмешался: пристрелил нескольких немцев, а
тебя вывез сюда, в будущее...
- И что же здесь плохого? Лучше разве, если бы я в петле немецкой
болтался?
- Ой, Дед, не просто все это. Ты ведь в плен попал, потому что меня
выручал. Не прилети я, и петли бы не было. А так цепочка потянулась, и
неизвестно, насколько она протянется, если ты здесь останешься...
- Не останусь. Ты же сам говоришь - ждут там меня партизаны. Нам фашистов
добивать надо. За нас это никто не сделает... Да и семью отыскать
хочу. Даже не знаю, где их искать. Они вечером уехали, а утром к нам уже
фашисты нагрянули. А твоя жена где?
- Не обзавелся еще. Все думаю отыскать себе в прошлом какую-нибудь
принцессу, - отшучивался Росин. - Украду ее, а потом сказка появится про
Кощея бессмертного... - Рассказывать, что любимая девушка предпочла другого,
ему не хотелось.
О том, что можно возвратиться в свое время, Николай Тимофеевич узнал
еще вчера. Известие это ошеломило партизанского командира.
- Так они что, ждут меня там, на поляне? - недоумевал он. - Пятьсот
лет прошло, а они ждут?
Свет и Росин пытались растолковать ему, что такое петля во времени,
но так и не смогли. Из их объяснений Дед усвоил твердо лишь одно: он может
вернуться в свой отряд.
- Значит, ты им так и сказал: не уходите, я сейчас вернусь? - наседал
он на Росина. - Так чего же мы здесь прохлаждаемся? Вези меня назад, раз
наобещался? Там бой идет, люди гибнут, а я...
- Прошу вас понять одно, - терпеливо объяснял Свет. - С вашим участием
или без него, но война давнымдавно закончена. Прямой необходимости
возвращаться нет. Тем более там, в XX веке, вы уже убиты, и никакого
влияния на ход событий оказать не можете.

- Какой же я убитый, если я живой? - возмущался Николай Тимофеевич. -
И мне по военным законам надлежит быть на фронте, раз меня вылечили.
Он поднял шум, требуя немедленного отлета. Ему с большим трудом
разъяснили, что, сколько бы времени он здесь ни пробыл, его могут доставить
в ту же самую временную точку, из которой он был выхвачен.
Тогда он немного утих и лишь потребовал срочным порядком вернуть ему
бороду, без которой партизаны могут не признать своего командира. Медики
"запросили два дня, и Деду пришлось согласиться, тем более что он хотел
выступить на заседании Трибунала Чести в защиту своего спасителя.
- Ты только растолкуй мне, за что тебя судят? Трибунал - дело серьезное,
ты не смейся.
Росину пришлось прочитать Николаю Тимофеевичу целую лекцию о своей
работе.
- Сторонники невмешательства в прошлое, конечно, во многом правы,
требуя максимальной осторожности. Скажем, работорговля - дело безусловно
гнусное. Но представь, что мы ее прекратили, и из-за этого Петру 1 не
подарили арапчонка. Может быть, тогда Россия не имела бы Пушкина... Поэтому
все наши контакты с прошлым проходили в глубокой тайне, чтобы никак
не повлиять на него. А я - бац, примчался, автомат в руки, тебя, уже
убитого, увез у всех на глазах да еще пообещал вернуть живым...
- Что же тебе, Друг сердечный, будет за это? -
полюбопытствовал Дед.
- Я думаю, отстранят от полетов.
- Надолго?
- Может быть, и навсегда. Чтобы другим неповадно было.
- Чем же ты будешь заниматься?
Росин пожал плечами. Жизни без полетов он себе не представлял. Конечно,
есть еще авиация, космос, можно работать в том же Институте времени
- конструктором или хрономехаником, но это все не то. Много лет он готовил
себя к полетам в страшный и таинственный XX век - век, решивший
судьбу человечества, - а теперь все идет насмарку. Правда, о проступке
своем Росин не жалел и на заседание трибунала явился с чистой совестью.
После перерыва спорили долго. Наконец слово взял профессор Свет.
- Как известно, Институт времени по решению Совета пяти планет выполняет
одну-единственную практическую задачу, я бы сказал, даже миссию -
будь а нашем языке более возвышенные слова, я употребил бы их, но таких
слов я не знаю. Никаких экскурсий в прошедшие или будущие века, никаких
встреч с умершими или еще не родившимися родственниками и так далее. Задача
полетов такова: показать наше настоящее героям минувших войн и революций,
показать борцам за свободу то будущее, за которое они боролись,
терпели лишения и муки, отдавали жизнь.
Вы знаете также, что хроноплавание требует гигантских затрат энергии
и наши возможности пока, увы, очень ограниченны. Поэтому каждая кандидатура
- я имею в виду тех, кого мы решаем привезти в наше время, - тщательно
изучается, исследуются все обстоятельства, прослеживается возможность
возникновения исторических катаклизмов. Именно с целью их предотвращения
было принято жесткое правило - изымать людей из прошлого перед
самой смертью, чтобы полученная ими здесь информация уже не могла с их
помощью распространиться и тем самым изменить естественный ход последующих
событий. Так было со Спартаком, с Пугачевым, с пятью казненными декабристами.
Должен признать, что мы переосторожничали, и, судя по всему,
правы сторонники теории затухания. Роль личности в истории исследовалась
величайшими умами прошлого, и их выводы о локальности эффекта существования
и деятельности даже самых выдающихся личностей сегодня в целом
подтверждаются экспериментально. Я не буду напоминать имен тех, кто мнил
себя владыками мира. Что осталось от них в истории? В лучшем случае
строчка в энциклопедии. История человечества - это история борьбы классов,
и только в этом аспекте мы должны, по-видимому, рассматривать практическую
деятельность Института времени по проникновению в прошлое с
целью кратковременного изъятия из него выдающихся личностей. История
свободной Земли, история коммунистической Земли несокрушима. Могу с
твердой убежденностью заявить, что никто и ничто не сможет отклонить человечество
с избранного им пути, помешать нам, существенно что-то изменить
в нашей жизни. Тем не менее установленные для хронолетчиков правила
еще никто не отменял, и Росин их нарушил.
В чем его вина? Во время вынужденной посадки Росин пренебрег мерами
безопасности и покинул аппарат, в результате чего попал в плен к фашистам,
наступавшим на Москву. К счастью, он был отбит партизанами, пойле
чего разработал и осуществил операцию по спасению командира партизанского
отряда, которого и доставил в наше время. Все это было сделано стихийно,
без какого бы то ни было зондирования, без прогнозирования катаклизмов.
Кроме того, он обещал вернуться обратно и дал понять там, в XX
веке, что возвратит партизанам их погибшего командира живым и здоровым.

Следует еще упомянуть, что во время своего пребывания в прошлом Росин
участвовал в боях и сам, лично убил минимум трех человек.
- Не человек - фашистов, - закричал Дед, вскакивая. - Фашисты - это
не люди!
- Принимаю вашу поправку, Николай Тимофеевич, - кивнул ему профессор.
Итак, Росин убил трех фашистов, в чем, кстати, совершенно не раскаивается.
И я его понимаю, потому что читал его отчет о допросе, которому он
подвергся в плену. Однако в результате его импульсивных и непродуманных
действий мы столкнулись с трудными проблемами.
Чтобы присутствующим стали ясны эти трудности, мне придется напомнить
некоторые подробности наших проникновений в прошлое. Вначале, опасаясь
катаклизмов, мы спешили вернуть "временников" - этим не очень удачным
термином мы называли первое время людей из прошлого, временно доставленных
сюда, - спешили вернуть их в свое время. Так, первый "временник",
пребывал в XXV веке только один час. Спартаку было предложено остаться у
нас навсегда. Напомню, что мы его сняли ночью с креста в состоянии клинической
смерти, и нам ничего не стоило подменить тело муляжом или просто
пустить слух, что оно похищено. То же самое - остаться в нашем времени
- мы предлагали потом всем. Однако к их чести ни один - я повторяю,
ни один - не пожелал остаться в чужом для него веке, хотя возвращение
означало для каждого смерть, а порой мучительную смерть.
Во избежание жестокого шока у "временников" всей правды им сразу не
раскрывали - Николай Тимофеевич может подтвердить это. Для каждого из
них готовился свой вариант будущего. Например, для Спартака - будущее
без рабства. Ему было сообщено, что начатое им восстание победило по
всей Италии, а потом и в других странах, что его имя широко известно и
всеми почитаемо. Для декабристов мы приготовили вариант будущего без
крепостного права - нечто вроде демократической республики - ну и так
далее. Тем не менее все "временники" возвратились в свою эпоху. Наши
немногочисленные пока проникновения в прошлое никаких изменений в естественном
ходе событий не вызвали.
Однако в случае с Росиным все обстоит иначе. Хотя с формальной стороны
изъятие было совершено в самый подходящий момент - за несколько секунд
до смерти, Росин вмешался в происходящие события. А это значит, что
после возвращения Николая Тимофеевича в отряд вся информация - об исходе
войны, о нашем времени - попадает в XX век.
Тут сердце партизанского командира не выдержало. Он вскочил и закричал
на весь зал:
- Вот вы твердите одно и то же: информация, информация! Да мы и без
вас знали, что фашистов побьем, не знали только когда. Так что это не
новость и не секрет. Да и не поверят мне, если скажу, что войне еще четыре
года тянуться. А если поверят? Зубы сильнее стиснут и так же будут
драться. Ну, расскажу я им еще про все ваши кнопочки-экранчики да марсианские
ракеты - это же мелочи! Мы за свое будущее дрались, верили в него,
а с кнопочками оно будет или без, так это дело десятое. И вы Владимира
не осуждайте - правильно он воевал, правильно фашистов пострелял.
Они для вас далекое прошлое, тени позабытые, а для нас они вполне настоящие.
И когда они его сапогами пинали, требуя, чтобы он их в свой аппарат
впустил, так они это всерьез делали. Вон врач сидит, он не даст соврать
- два ребра вашему пилоту сломали...
Когда Дед утихомирился и сел в кресло, профессор Свет обвел глазами
зал, вздохнул и тихо произнес:
- Мне недавно одноклассник сына сказал: наши предки боролись за то,
чтобы сделать счастливое будущее для нас. А наш долг - создать счастливое
прошлое для них...
Желающих выступать больше не нашлось. Вскоре экран высветил результаты
голосования и решение Трибунала Чести: пересмотреть Положение об интрахроноплавании
и в связи с этим просить Совет пяти планет обсудить эту
проблему; в соответствии с действующим Положением (252 голоса против
248) Владимира Росина отстранить от полетов, разрешив ему в исполнение
данного партизанам обещания доставить их командира в XX век (в качестве
сопровождающего, без права пилотирования).

5

Рев танкового двигателя вместе с морозным воздухом врывался в распахнутый
люк хронолета. Чумазый танкист, высунувшись из башни, ничего не
понимая, смотрел то на партизан, тискавших в объятиях веселого бородача
в телогрейке, которого пять минут назад он сам примчал сюда умирающим,
то на диковинный летательный аппарат без крыльев, колес и пропеллера,
бесшумно спустившийся с неба. Через люк Росин видел, как танкист что-то
закричал ему, показывая на аппарат, ни слова не расслышал и на всякий
случай показал, что все "на большой" - высунул кулак с оттопыренным
большим пальцем. Танкист заулыбался и стал махать летчикам шлемом.
"Тридцатьчетверка" взревела, крутанулась и помчалась через лес, поднимая
фонтаны снега, - догонять свою часть.

- Честно говоря, я им завидую, - тихо сказал Свет инженеру Маю, который
вылез из кресла водителя и тоже глядел в люк на людей удивительного
века. - Они живут в великое и страшное время и делают великое дело, которое
только им по плечу. Пусть это наивно, но они напоминают мне титанов
античности или былинных богатырей.
- И все-таки, что он скажет партизанам? - спросил Май.
- Думаю, что расскажет правду, - ответил Свет. - И думаю, что никто в
этот рассказ не поверит... Тогда ему придется выдумать что-нибудь про
достижения столичной медицины - какие-нибудь лучи, биополя...
- Биополей они еще не знают, - рассеянно возразил Росин, рассматривая,
как Дед вешает на шею трофейный "шмайсер". - А в лучи поверят... В
то, что хронолет - опытная сверхсекретная боевая машина, они уже верят.
После "катюш" они во все верят. Вот тот, с перевязанной головой, рассказал
мне, как их взвод попал под танковую атаку. Оружие у них было - винтовки,
два противотанковых ружья да бутылки с бензином. А танков - видимо-невидимо,
все поле от них чернело. Лежим мы в снегу, говорит он, и с
жизнью прощаемся. И вдруг дали залп реактивные минометы - никто и не
знал, откуда они взялись за нашей спиной. Все поле вмиг залило огнем, а
когда дым рассеялся, стрелять было уже не по кому - два танка удирали, а
остальные горели. Вот такто...
Он замолчал, словно прислушиваясь к странному ощущению, - он вдруг
понял, что тоже завидует этим полуголодным, изможденным, израненным людям,
которые, возможно, уже сегодня снова пойдут на смерть - пойдут как
на праздник, потому что делают святое дело, за которое и жизни не жалко.
Сейчас они пойдут отбивать у врага еще одну подмосковную деревушку, а
вид у них такой, словно Берлин штурмовать собрались. И давно созревшее в
глубинах мозга решение вдруг стало настолько ясным и очевидным, что он
поразился, как мог раньше не понимать этого.
- Песня у них есть хорошая, - сказал он, кладя руку на край люка. -
Пели мне ее партизаны... "Ведь от тайги до британских морей Красная Армия
всех сильней..."
Где-то за лесом, куда умчались "тридцатьчетверки", застучали выстрелы
танковых пушек. Росин оглянулся: инженер Май уже сел в кресло водителя и
протянул руку к пульту, чтобы бросить хронолет в чудовищную бездну веков.
Тогда одним движением Росин перекинул свое натренированное тело через
край люка.
Владимир ФИРСОВ
ОХОТНИКИ ЗА ЭЛИКСИРОМ
Они шли уже несколько часов - впереди капитан Кемпнер, за ним Стражеско
с рацией за спиной, затем Вуд, Райскин и все остальные, а позади
сержант Кумбс, который ни на миг не снимал рук с висящего на шее лучемета
и постоянно оглядывался. Идти было тяжело. Ноги вязли в болотистой
почве, колючие стволы деревьев рвали одежду, а в воздухе висела промозглая
сырость, от которой вся одежда стала мокрой насквозь, словно тебя
выкупали, не раздевая. Никто не курил, потому что сигареты размокали,
едва успев загореться. Солдаты подавленно молчали, и только капитан как
ни в чем не бывало насвистывал сквозь зубы какой-то несложный мотивчик.
Наконец среди деревьев мелькнул просвет. Люди вздохнули с облегчением
и зашагали быстрее. Через несколько минут они стояли на дороге, которая
безупречно прямой линией пересекала лес.
Капитан с недоумением топнул ногой. Покрытие дороги по прочности, пожалуй,
не уступало гудрону, но было странно мягким и эластичным.
Он внимательно осмотрел влажную матовую поверхность. На ней не сохранилось
никаких следов. Лишь на обочине капитану удалось обнаружить слабые
отпечатки босых четырехпалых ног. Но следов, которые он искал, среди
них не было.
- Интересно, куда она ведет? - спросил Кумбс. - Я что-то не слышал,
чтобы тут были города.
- Не рассуждайте, сержант, - оборвал его Кемпнер. - Ваше дело получше
смотреть по сторонам.
Он старался не показать солдатам, что встревожен неожиданным открытием.
Кемпнер хорошо изучил эту планету. Туземцы на ней еще не знали механизмов,
и было непонятно, кому и для чего понадобилось проложить дорогу,
по которой автомобили смогли бы идти в четыре ряда со скоростью сто миль
в час.
После недолгих колебаний капитан приказал двинуться по дороге. Все
повеселели. Теперь идти было легко - не то что по проклятому колючему
болотистому лесу.
Они прошли еще несколько миль. Дорога вывела их на небольшую поляну,
посреди которой виднелась каменная изгородь высотой в человеческий рост,
напоминавшая в плане подкову. Дорога входила внутрь подковы и здесь кончалась.
Дальше стоял нетронутый лес.
Посмотрев на осунувшиеся лица солдат, капитан распорядился устроить
привал. Солдаты нарубили веток и развели костер. Сырое дерево шипело и
дымило, но флакон тетратила сделал свое дело. Через несколько минут все,
кроме часовых, топтались у огня, пытаясь просушить одежду. Вуд выдал
каждому по банке саморазогревающихся консервов. Затлели огоньки сигарет.

Разомлевший от тепла и еды сержант Кумбс присел рядом с радистом и по
привычке начал философствовать:
- Какая-то странная эта планета. Ты слышал когданибудь, чтобы дикие
туземцы строили автомобильные дороги? Говорят, они не знают даже огня.
Да и откуда быть огню при такой сырости? Тут только напалм и может гореть.
- Ты первый раз здесь? - спросил Стражеско. Сержант кивнул. - А я
третий раз летаю с капитаном. И знаешь, - он невольно понизил голос, - в
прошлый раз таких дорог не было. Мы тогда достаточно покрутились над
планетой.
- Неужели... - Сержант даже задохнулся от волнения. - Ты думаешь, те
нас опередили?
Стражеско покачал головой.
- Путь сюда не знает никто. Это все сами туземцы. Я не удивлюсь, если
в следующий раз они встретят нас атомными ракетами.
- Ну, этого не может быть, - не очень твердо возразил Кумбс. - Я еще
помню, чему меня учили в колледже. Цивилизации развиваются тысячелетиями.
Стражеско только усмехнулся:
- А ты знаешь, что мы здесь ищем?
- Уран? - неуверенно спросил сержант.
- Держи карман шире. У нас же нет ни одного геолога. Тут есть штука
пострашнее урана. Ты еще не видел, как капитан поджаривает этих зеленых?
Кумбс ошеломленно посмотрел на радиста. Тот торжествующе засмеялся:
- Зрелище не из приятных, можешь мне поверить. Впрочем, скоро убедишься
сам. Видишь, капитан возвращается?
Раздалась короткая команда. Солдаты повскакали и стали навьючивать
свое снаряжение.
Сержант помог радисту надеть радиостанцию.
- Ты так и не сказал, зачем мы здесь.
Стражеско внимательно посмотрел на Кумбса.
- Ты слышал когда-нибудь про эликсир силы? - спросил он и сразу увидел,
как вытянулась физиономия сержанта. - Так вот его-то мы и ищем.
- Отставить разговоры! - скомандовал капитан. - Приготовить оружие.
Они где-то близко.
Он швырнул в костер размокший окурок и повел отряд через лес по еле
заметной тропинке, на которой среди многочисленных отпечатков босых четырехпалых
ног изредка встречались рубчатые следы сильно поношенных ботинок
космического образца.

2

Эта унылая, дождливая, болотистая планета лежала далеко в стороне от
оживленных космических трасс. И хотя ее открыли сравнительно давно, корабли
Великой Державы не появлялись здесь, потому что на планете не было
найдено ничего достойного внимания. Первооткрыватели ограничились тем,
что возвели на полюсе обелиск, надпись на котором утверждала их право
владения этим небесным телом на протяжении девятисот девяноста девяти
лет, и водрузили свой полосатый флаг.
О планете было известно так мало, что ей даже не удосужились подобрать
имени. Леса, покрывавшие почти всю ее поверхность, состояли из могучих,
до двух метров в поперечнике, деревьев, стволы которых были усажены
устрашающими шипами. Пробиться через лес не могла ни одна машина.
Не помогали и вертолеты - им попросту негде было взлетать и садиться.
Убогое туземное население панически боялось пришельцев, и все попытки
наладить с ним не только торговлю, но даже обычный контакт потерпели неудачу.
Жили туземцы в самой гуще леса, питались какими-то плодами и охотились
с помощью луков и стрел на толстокожих болотных тварей, напоминавших
гиппопотамов, - вот, пожалуй, все официальные сведения о планете.
Кроме того, о ней ходило много разных слухов, которые всерьез никто
не принимал. Говорили, например, что туземцы знают лекарство, излечивающее
любые болезни, что их знахари умеют за несколько минут заживлять тяжелые
раны. Но самой удивительной была легенда об эликсире силы - чудесном
напитке, делающем человека могучим, как сказочные титаны, которые
могли опрокидывать скалы и с корнем вырывать деревья. Некоторые слухи
были совершенно нелепы - например, утверждения, что обитатели этой планеты
вообще бессмертны, что они, как гидра, размножаются делением и из
останков каждого аборигена вырастают два.
Для проверки подобных слухов, упорно не смолкавших на протяжении десятка
лет, Объединенные Нации дважды посылали на планету своих эмиссаров,
но те возвратились, не узнав ничего нового. Планета была уныла, болотиста
и бедна, и о ней бы вскоре забыли, если бы не эти слухи, вспыхивавшие
время от времени.
Пожалуй, только один человек во всей вселенной знал точно, что правдиво
в этих фантастических слухах...

3

Незадолго до темноты солдаты натолкнулись на мертвого зверя. Огромная
туша, размером с исполинского бегемота, лежала на тропе, поблескивая
мокрой синеватой кожей. Из бока чудовища торчала тяжелая стрела. Полуразмытая
дождем кровяная дорожка да обломанные шипы на деревьях показывали
путь, по которому животное продиралось через непроходимую для людей
чащу.
Кумбс подергал стрелу за конец, но она не поддалась. Тогда он ударил
по шкуре ножом. Нож отскочил, не оставив даже царапины.
- Только с такой шкурой и можно жить в этом лесу, - произнес Стражеско.
- Ее, наверно, и пуля не возьмет.
Кумбс со страхом посмотрел по сторонам. Ему почудилось, что за деревьями
что-то шевельнулось. Он представил, как такая же стрела впивается
ему между лопаток... Да что впивается - она, скорее всего, пробьет
человека насквозь, несмотря на панцирный жилет. Он проверил, спущен ли
предохранитель лучемета, и опять зашагал по тропе, втянув голову в плечи,
словно это могло спасти его от выстрела сзади.
Отряд шел по следам, соблюдая величайшую осторожность. Быстро темнело.
Пока было возможно, пробирались вперед на ощупь - капитан приказал
не зажигать фонарей. Но скоро солдаты были вынуждены остановиться - их
исколотые шипами руки кровоточили. Короткую ночь провели на земле, прижавшись
друг к другу и дрожа от сырости.
Едва стало светать, капитан погнал людей дальше. Через несколько миль
они заметили впереди хижины. Солдаты залегли под деревьями, слились с
болотными кочками.
Кумбс лежал рядом с капитаном, рассматривая деревушку в бинокль.
Вдруг глаза его округлились от удивления.
- Смотрите, капитан! - прошептал он. - Там белый.
Капитан посмотрел в указанном направлении и с облегчением выругался.
- Окружить деревню! - шепотом приказал он. - Сигнал к атаке через
тридцать минут.
Ровно через полчаса залп лучеметов разметал легкие хижины, и солдаты
со всех сторон ворвались в деревню. Все было кончено за несколько минут.
Ошеломленные внезапным нападением, туземцы почти не сопротивлялись и были
быстро перебиты.
По свистку капитана солдаты собрались в центре деревни, где лежали
связанные пленники - два хилых зеленокожих туземца с четырехпалыми конечностями
и рядом с ними белый человек в изорванном комбинезоне Звездного
флота. Руки у них были скручены за спиной, рты заткнуты.
Капитан быстро проверил свой отряд. Потерь не было. Одного из солдат
легко ранило стрелой, да кто-то из пленников укусил Кумбса за руку, когда
тот забивал ему кляп в рот. Кемпнер приказал обыскать деревню. Вскоре
солдаты приволокли двух упирающихся подростков. Капитан тут же пристрелил
их. Затем он внимательно осмотрел нехитрый скарб туземцев и приказал
захватить с собой все найденные травы и глиняную бутыль с какойто жидкостью.
Особое внимание привлекли лук и стрелы. Он долго вертел их в руках,
потом велел взять тоже и дал сигнал к выступлению.
Кумбс начал поднимать пленников. Человек в комбинезоне встал сразу,
но туземцы продолжали лежать, несмотря на пинки.
- Скорее, сержант, - зашипел Кемпнер. - Вам что, шкура не дорога? Тащите
их на себе, черт вас возьми, если не можете заставить их встать!
Такая перспектива Кумбсу совсем не улыбалась. Кто знает, не удалось
ли кому-нибудь из жителей деревни спастись. Погоня могла начаться в любой
момент. И тогда их дело дрянь, если то, что болтают про туземцев,
хоть наполовину правда.
Сержант даже побелел от ярости. Но, несмотря на его удары, пленники
не желали подниматься. Еще немного, и Кумбс прикончил бы их. Капитан
вмешался вовремя.
- Отставить! - скомандовал он и после секундного колебания достал зажигалку.
Ему тоже было не по себе в этом враждебном лесу. - Или вы сейчас
пойдете, или...
Он щелкнул зажигалкой. Кумбс с удивлением увидел, как при виде
огонька огромные треугольные глаза пленников в ужасе раскрылись, тела
судорожно задергались, а кожа из зеленой сделалась серой. Повинуясь знаку
капитана, туземцы вскочили. Кемпнер довольно усмехнулся и занял место
в хвосте отряда он ни на секунду не желал выпускать пленных из виду.
Отряд шел без остановок. Всех страшила еще одна ночевка в лесу. Подгонять
никого не приходилось - измученные солдаты шли, напрягая все силы.
Сизый, промозглый день начал медленно сереть, когда в бесконечной
стене колючих деревьев наконец показался просвет. Капитан облегченно
вздохнул, но тут передние солдаты вдруг остановились.
- Почему встали? - спросил Кемпнер. - Что случилось?
Он вышел вперед и почувствовал отчаянный страх, потому что в двадцати
шагах от себя увидел знакомый каменный забор в форме подковы, а из-за
этого забора поднимался ввысь, теряясь за вершинами деревьев, гигантский
монумент. Сумерки и туман мешали рассмотреть подробности, но капитан понял,
что это чудовищное изваяние высотой в пятиэтажный дом изображает
аборигена. Обращенное к дороге лицо со слегка сплющенным носом было сурово
и величественно, а треугольные глаза внимательно смотрели куда-то
вдаль.

Сгрудившиеся солдаты с ужасом смотрели на каменный колосс. Кумбс почувствовал,
что у него похолодело в животе.
- Заблудились, - пробормотал он. - Теперь конец...
- Вуд, вперед! - приказал капитан охрипшим голосом. - Обследовать
строение!
Вуд неуверенно вышел на поляну, держа оружие наготове. Он дошел до
ограды, осторожно заглянул за изгородь, вошел внутрь и тотчас же выскочил
обратно.
- Сюда! - крикнул он. - Смотрите!
Он указал на затоптанные остатки костра. Испуганные солдаты столпились
вокруг. Всем стало ясно, что они не сбились с пути, но загадочное
появление чудовищной скульптуры настолько ошеломило всех, что они не
могли произнести ни одного слова и только с тревогой озирались, втягивая
головы в плечи.
- Привал пятнадцать минут, - приказал капитан. - Огня не зажигать!
Сержант, выставьте охрану и накормите людей. Стражеско, свяжитесь с кораблем.
Он несколько раз чиркнул зажигалкой, пытаясь зажечь отсыревшую сигарету.
Солдаты стучали ложками, торопясь проглотить пищу, и в страхе то и
дело оглядывались на каменную громаду.
- Эта штука весит не меньше, чем наш корабль, - пробормотал Вуд. - Я
ее осмотрел - ни одного шва. Все вырублено из цельной скалы. Кто мне
скажет, как ее здесь поставили?
Никто не ответил.
- На Земле такая работа заняла бы месяц, - сказал Кумбс. - А ведь у
туземцев нет ни лебедок, ни домкратов. И почему кругом так чисто? Не на
руках же они ее принесли?
- Даже наш костер видно, - поддакнул кто-то из солдат.
Капитан закончил разговор с кораблем, снял наушники и посмотрел на
часы.
- Становись! - скомандовал он. Ему хотелось как можно скорее убраться
от каменного истукана, таинственно возникшего на их пути как грозное
предупреждение. Только теперь капитан осознал, что хилые туземцы, которых
он искренне презирал, владеют такой чудовищной силой, перед которой
бледнеет электронно-ядерное могущество его страны. Ему было страшно, и
он с нетерпением ждал момента, когда наконец окажется под защитой грозных
орудий своего корабля. К тому же - он верил в это - тайна эликсира
силы была теперь в его руках, и не следовало терять ни секунды. Поэтому
он отдал приказ выступать, хотя небо быстро темнело и до ночи оставалось
совсем немного.
Но когда первый солдат вышел из-под защиты ограды, в грудь ему впилась
тяжелая черная стрела.

4

Патрульный корабль Звездного флота, получивший повреждения в результате
встречи с метеорным потоком, наткнулся на неизвестную планету
после целого года странствий в неисследованной области космоса, когда
надежд на спасение уже не оставалось. Посадка прошла удачно, и все поначалу
воспрянули духом, потому что атмосфера планеты была влажной, а
спасти их могла только вода, точнее, водород, на котором работали двигатели.
Увы, на планете не оказалось ни рек, ни озер, и, хотя была она сырой
и болотистой, пятнадцать человек экипажа должны были работать как каторжники
несколько лет, чтобы добыть для электролизных установок корабля
достаточное количество воды. Выход нашел лейтенант Кемпнер. С полдюжиной
головорезов из Звездной пехоты он устроил облаву на аборигенов - эти хилые
зеленокожие создания ютились в нищих деревушках среди лесов и болот.
Вскоре несколько десятков туземцев, подгоняемых палками, исправно таскали
воду к кораблю, а Кемпнер рыскал по лесам все дальше, пригоняя новых
и новых рабов. Но однажды утром загон, в котором спали туземцы, оказался
пустым.
Рассвирепевший Кемпнер кинулся в погоню. Он действовал проверенными
методами. Изловив беглецов, он повесил каждого десятого, а остальных,
жестоко избитых, велел заковать. Теперь у загона на ночь ставили часовых.
Однако вскоре он опустел снова.
Следствие, учиненное лейтенантом, ничего не дало. Ограда из колючей
проволоки под током оказалась целой, не найдено было и следов подкопа, а
избитые часовые клялись, что не спали всю ночь. Но всего непонятнее были
найденные в загоне обрывки цепей, сковывавших пленников. Лейтенант мог
поклясться, что цепи не распилены, не перекушены - это были именно обрывки,
хотя сверхпрочная сталь могла удержать рассвирепевшего слона.
К счастью, водорода запасли достаточно, и командир решил лететь. Но
Кемпнер выпросил отсрочку и снова повел солдат в лес. Они вернулись через
три дня, измученные до крайности, потеряв к тому же половину отряда,
- робкие туземцы неожиданно оказали ожесточенное сопротивление. Уцелевшие
ничего рассказывать не желали, только непрерывно пили и в пьяном
бреду кричали такое, что остальные холодели от ужаса.

Все эти странные события остались тайной. Официально планета была
открыта уже после того, как Кемпнер побывал на ней три раза.

5

Против ожидания туземцы не предприняли немедленной атаки на укрывшийся
за изгородью отряд. То ли они накапливали силы, то ли у них был другой
план, Кемпнер не знал. Но пока брезжили сумерки, они исправно осыпали
стрелами каждого рискнувшего высунуться из-за забора.
Наступившая ночь взвинтила нервы до крайности. Солдатам чудились подползающие
отовсюду враги, и они напряженно всматривались в ночную мглу.
Время от времени кто-нибудь не выдерживал и начинал яростно палить в
темноту. Поднималась всеобщая стрельба. В ответ на вспышки выстрелов из
леса летели тяжелые стрелы. Два солдата были убиты, а третий, раненный в
лицо, лежал у подножья статуи, белея забинтованной головой, и тихо стонал.
Капитан Кемпнер понимал, что единственная возможность спастись - утром
попытаться прорваться по дороге под прикрытием двух лучеметов. Огневая
завеса на какое-то время парализует действия туземцев, панически боящихся
огня, и, если кольцо окружения не очень широко, отряду удастся
уйти.
Так же отчетливо Кемпнер понимал, что пленных довести до корабля не
удастся. А это значило, что многолетние поиски эликсира силы потерпели
крах. Сейчас единственный человек, знающий язык туземцев, был в руках
капитана, но на то, чтобы вырвать у него тайну, оставалось несколько часов
короткой ночи.
Связанные по рукам и ногам пленники были прикручены нейлоновым тросом
к подножию статуи. Рядом стоял Вуд с лучеметом наготове. Капитан приказал
ему не спускать с них глаз - он отлично помнил пустой загон, в котором
валялись обрывки цепей.
Когда все распоряжения были отданы и переговоры с кораблем закончены,
капитан подошел к пленным. Несколько минут он всматривался в лицо человека
в лохмотьях.
- Нам придется говорить здесь, доктор Робин, - сказал он наконец. -
Поэтому мне не удастся повесить тебя по всем правилам. Но живым тебе отсюда
не уйти.
Капитан сделал паузу, словно хотел удостовериться, что его слова поняты
правильно.
- Я очень сожалею, что мне придется так поступить. Но ты нарушил присягу
Звездной пехоты и вдобавок покушался на жизнь своего командира. Ты
дезертир и предатель, и за любое из этих преступлений тебе полагается
смерть.
Странным был этот разговор в темноте ночного леса при бледном свете
потайного фонаря, слегка освещающего лицо связанного, - разговор двух
людей, из которых говорил один, а второй, с заткнутым ртом, только слушал.
- Но я готов отпустить тебя и твоих друзей. За это ты откроешь мне
тайну эликсира силы.
Связанный отрицательно качнул головой.
- Подумай как следует. У тебя нет выбора. Если ты не согласишься, вы
умрете все трое.
Капитан говорил очень тихо, так что стоявший рядом Вуд с трудом разбирал
слова.
- Ты не имеешь права решать за них. Я знаю, они не хотят умирать. Переведи
им мои слова.
Пленник снова покачал головой.
- Ты знаешь, что я с ними сделаю? - зловеще спросил капитан. Робин
кивнул. - И хладнокровно обрекаешь их на мучительную смерть? Подумай,
ведь это твои друзья. Ты десять лет провел среди них. Они имеют право
знать, из-за чего умрут.
Глаза пленного выражали такую ненависть, что Кемпнер не выдержал и
отвел взгляд.
- Я могу предложить тебе другое, - сказал он наконец. - Ты можешь
вернуться с нами на Землю. Кроме меня, о твоем преступлении не знает
никто. Я доложил тогда, что ты убит в стычке с туземцами. Но ты уцелел,
и теперь я вырвал тебя из плена. Ты получишь свое жалованье и заживешь
припеваючи. За десять лет тебе причитается приличная сумма.
Напрасно капитан ждал ответного знака.
- Да, эта девушка - Джой... Как она убивалась тогда, как плакала! Она
приходит ко мне после каждого рейса и все расспрашивает о тебе. Она все
еще верит,
что ты жив, и по-прежнему ждет тебя. Разве ты хочешь, чтобы она совсем
высохла от горя? Скажи "да", и я отвезу тебя к ней.
Пленник оставался неподвижен.
- Неужели жизнь в этих вонючих болотах тебе дороже всех сокровищ Земли?
Ты был нищим врачом, когда пошел в Звездную пехоту. Но теперь ты будешь
жить как в сказке. О тебе напишут книги. Журналы всего мира будут
считать за честь получить твое интервью. Ты принесешь своей родине сказочное
могущество и этим обессмертишь себя. Наконец, за тайну эликсира
силы ты получишь полмиллиона.

Пленник не шевельнулся.
- Миллион.
Упорство пленного начало выводить капитана из равновесия, потому что
времени оставалось все меньше.
- Два миллиона.
Робин оставался неподвижным.
- Ну что же, - пробормотал Кемпнер злобно. - Тогда поговорим иначе.
Ты сам этого захотел...
Он медленно достал из кармана зажигалку.

6

Сержант Кумбс привалился к ограде, чувствуя, как непреодолимые спазмы
выворачивают его внутренности наизнанку. Он хотел только одного - любой
ценой забыть все, что видел.
Близилось утро. Черное дождливое небо начало медленно сереть, и фантастические
очертания каменного колосса постепенно выступали из мрака.
Скорчившийся под забором Стражеско монотонно повторял в микрофон позывные
корабля. Солдаты перезаряжали оружие, перекликаясь в тумане. Но сержант
не думал о том, что с минуты на минуту может начаться бой - может
быть, последний бой в его жизни.
Сержант всю ночь пролежал за лучеметом возле ворот - самого уязвимого
места их обороны, - готовый в любой момент открыть огонь. Почему-то ему
вспомнилась первая встреча с туземцами. Вслед за капитаном он вошел в
одинокую лесную хижину, держа оружие наготове. Зеленокожий хозяин испугался
так, что стал пепельно-серым, но все же поднес им чашу с чистой,
удивительно освежающей водоц - традиционный дар гостю на этой планете.
Капитан выпил воду и тут же застрелил хозяина и всю его семью. Это было
его правилом - не оставлять а живых никого, кто мог бы рассказать Робину,
что люди в форме Звездной пехоты идут по его следам.
В заповедях Звездной пехоты было много красивых слов о дружбе, чести,
защите угнетенных. То, что делал капитан, совершенно не соответствовало
духу заповедей. Кумбс не раз задумывался над этим. Конечно, зеленые не
люди, но чрезмерная жестокость капитана вызывала невольный протест в душе
сержанта. Он как-то даже заговорил об этом с Вудом.
- Сколько тебе платят за сутки звездных рейсов? - спросил тот. - Да
за такие деньги можно стрелять в самого господа бога, а не только в этих
тварей.
Срок контракта Кумбса истекал через несколько месяцев, и он не раз
мечтал, как по возвращении откроет собственное дело. Но сейчас, когда он
лежал на размокшей земле, прижимая к плечу приклад лучемета, и дрожал от
сырости, он вдруг подумал, что никто из них не вернется домой.
Незадолго до рассвета капитан приказал ему принести аптечку. В темноте
сержант с трудом различил, что пленник в изодранном комбинезоне бессильно
висит на веревках. Сержант достал из аптечки ампулу и примерился
воткнуть ее иглу в руку пленника. Тут Вуд включил фонарь, и сержант с
ужасом увидел, что лицо Робина превратилось в чудовищную маску. Опухшее,
залитое кровью, покрытое ожогами, оно было неузнаваемо.
- Что вы возитесь, сержант? - заорал капитан. - Скорее! И если он
сдохнет, я спущу с вас шкуру!
От укола пленник пришел в себя и с трудом поднял голову. Осатаневший
от ярости Кемпнер вырвал кляп из его рта.
- Я заставлю тебя говорить, проклятый упрямец! - прокричал он. - Отвечай
же! В чем секрет эликсира?
Кумбс услышал звуки ударов.
- Никакого эликсира нет, - простонал пленник, роняя голову на грудь.
- Врешь! Врешь! - рычал капитан, избивая связанного человека. - Он
есть! Я знаю!
Капитан схватил захваченный в деревне лук.
- А как ты мне объяснишь это? Я могу любого из зеленых убить одним
ударом, но я не могу согнуть их лук даже наполовину. Кто стреляет из таких
луков? И как поставили эту статую? Вчера ее еще не было!
- Никакого эликсира не существует, - повторял пленник, теряя сознание.
- Кумбс, еще укол! Вуд, дайте тетратил! Так ты не скажешь, Робин?
Сержант с ужасом увидел, как Кемпнер взмахнул флаконом над связанными
туземцами, и тотчас по их зеленой коже побежали струйки голубого пламени.
Приступ неудержимой рвоты согнул Кумбса пополам, и он уже не слышал,
что кричал беснующийся капитан, не видел извивающихся в смертной муке
тел. Обессилевший, оглушенный, он, шатаясь, отошел в сторону и свалился
возле забора, рядом со Стражеско, который по-прежнему бормотал что-то в
микрофон, и затих, изредка конвульсивно подергиваясь.
Резкий окрик капитана заставил его вздрогнуть. Он приподнялся. Небо
уже светлело. Наступал день - их последний день.
- Вы оглохли, сержант? Марш к лучемету!
Кумбс взглянул на капитана обезумевшими глазами. Сейчас его поставят
к лучемету, и он опять будет жечь... жечь... Сжигать живьем... Всех -
молодых, старых...

- Не-ет! - вдруг дико закричал он. - Не буду! А-а-а!
Он вскочил и побежал, нелепо размахивая руками и испуская бессвязные
вопли. Ошеломленные солдаты не успели ему помешать - он выбежал за ворота
и помчался к лесу, скользя и падая на мокрой траве.
- Тем хуже для тебя, - процедил капитан и медленно, как на учениях,
прицелился в спину сержанта.
Выстрелить капитан не успел. Сержант вдруг отделился от земли, словно
подхваченный таинственной силой, описал в воздухе огромную дугу и исчез
за стеной деревьев. Потрясенные солдаты с ужасом смотрели ему вслед.
Кто-то закричал, кто-то бросился на землю, закрыв голову руками.
Никто не заметил, как в это время привязанный к подножию статуи пленник
одним легким движением разорвал сверхпрочные веревки и поднял брошенный
сержантом лучемет. Теперь в его руках было оружие, способное защитить
эту планету от пиратских кораблей Звездного флота, охотящихся за
несуществующим эликсиром силы. Затем одним гигантским прыжком он преодолел
расстояние, отделявшее его от леса. И как только он исчез за колючими
вершинами, солдаты услышали странный звук, будто жалобно всхлипнула
земля, и весь лес словно пошатнулся. А затем неотвратимо и страшно огромные
деревья, вырванные с корнями из земли, начали падать со всех сторон
на ограду, дробя ее в щебень, уничтожая обезумевших от ужаса людей.
Когда все было кончено, туземцы собрали уцелевшее оружие. Робин отыскал
изодранную сумку с медикаментами и отправился туда, где под присмотром
туземцев сидел трясущийся Кумбс.
Увидев склонившееся над ним обезображенное пыткой лицо, сержант дико
закричал и попытался бежать, но ноги отказались ему повиноваться. Робину
с трудом удалось успокоить его. Лишь после нескольких уколов глаза сержанта
стали осмысленными, и он перестал метаться и вскрикивать.
- Не убивайте меня, - жалобно сказал Кумбс и тихо заплакал.
Робин с трудом улыбнулся изуродованными губами:
- Сейчас мы отведем вас к кораблю, и вы улетите на Землю. Убедите
экипаж стартовать как можно скорее, не пытайтесь ничего предпринимать. В
противном случае корабль будет уничтожен. У нас достаточно силы, чтобы
сделать это.
- Эликсир силы? - с трудом выдавил из себя Кумбс.
- Его не существует, - отрубил Робин. - И это самое главное, что вы
должны рассказать на Земле. Но у народа этой планеты есть гигантская сила,
которую нельзя ни украсть, ни отнять. Это что-то наподобие цепной
реакции в уране. В малых количествах он безопасен, но едва его масса
достигнет критической - взрыв! Так и наша сила - она проявляется лишь в
тех случаях, когда мы собираемся все вместе для решения общих дел.
- Вы сказали "наша сила", - пробормотал пораженный Кумбс.
- Да, это и моя сила. Впрочем, она также и ваша, и любого, кто пришел
сюда с миром. Сегодня она спасла вашу жизнь. Так помогите сделать так,
чтобы больше никто не прилетал сюда убивать. Расскажите там, на Земле,
обо всем, что увидели и услышали. Передайте, что мы щедро поделимся своей
силой с теми, кто придет к нам с открытой душой. Это будет вашей платой
за спасение.
- А вы? - спросил сержант. - Разве вы не хотите вернуться?
Робин грустно улыбнулся:
- Мое место здесь. На Земле слишком много любителей легкой наживы. Мы
должны быть готовы встретить их. Скоро всю планету покроют дороги, и мы
сможем быстро собираться там, где есть опасность. Об этом вы тоже расскажите
дома.
- И еще одна просьба, - сказал он, помолчав.- Отыщите одну девушку...
Джой. Вот ее адрес. Скажите ей, что я... помню ее...
Владимир ФИРСОВ
Твои руки, как ветер...
Три вещи есть в мире, не понятные для меня, и
четвертую я не постигаю: путь орла в небе, змеи на
скале, корабля среди моря и путь мужчины к сердцу
женщины.
А. КУПРИН. Суламифь
- Света, я люблю тебя...
Ее рука предостерегающе поднимается, а серые ласковые глаза,
чуть-чуть грустные, с легкой укоризной смотрят на меня сквозь стекла
модных прямоугольных очков. Мне сразу становится нестерпимо горько, но я
не опускаю глаз, потому что эти секунды - мои, а бег их скоротечен.
- Не надо об этом...
Светящаяся призма входа пропускает девушку внутрь, стеклянные грани
умножают ее, и я вижу, как две, три, четыре Светланы неслышными призраками
улетают от меня, гаснут в дальнем полумраке. Теперь надо отойти
чуть дальше, под ветви дерева, и ждать, пока темный пунктир окон не
прервется вспыхнувшим квадратом, по которому - если постоять подольше -
может промелькнуть неясная тень.

Сейчас мои чувства обострены и каждый нерв настроен и выверен. Я -
словно сверхсущество, всемогущее, всеведущее. Мои глаза, как рентгеновские
аппараты, позволяют мне видеть сквозь стены, мои уши улавливают даже
сонный щебет пичужки, устроившейся переночевать на вершине телевизионной
иглы, которая зажглась вечерними огнями, моя кожа продолжает ощущать
тепло Светланиных рук сквозь толщу железобетонных стен. Я вижу, как она
убегает по коридору, как расступаются перед ней двери, слышу стук ее
каблучков по кафелю мастерской. Я завидую сейчас плиткам кафеля и дверной
ручке, к которой вот-вот прикоснутся ее пальцы, и листам ватмана,
послушно шуршащим перед нею. А особенно я завидую камням, о которых -
только о них! - она сейчас думает.
В окружении каменных огней Светлана напоминает мне холодную Снежную
Королеву и бажовскую Хозяйку Медной горы. Я знаю, что это впечатление
несправедливо, но глубокая обида порождает во мне тайное ожесточение, и
мне приятно думать так. Ведь Светлана не любит меня, и эта чудовищная
несправедливость кажется особенно обидной, потому что в моих силах изменить
все одним движением пальца. Но сделать это движение я не могу.
А Светлана колдует в своем волшебном царстве. Овальные диски каменных
огней послушно лежат перед ней в пахнущих смолой ящиках, дожидаясь своего
часа. Я вижу, как Светлана слегка хмурится по привычке, пока рука ее
неуверенно замирает над ящиком. Ее взгляд скользит по разграфленной стене,
по контурам только намечающегося решения, и вихрь, бушующий в миллиардах
клеток ее мозга, быть может, уже синтезируется в тот единственный
образ, которому суждено будет застыть в каменном узоре.
Я знаю, что впереди ее ждут недели труда, что законченность решения
еще не раз встанет на пути фантазии, что будут огорчения, разочарования,
может быть, тайные слезы - все это в порядке вещей, через это надо пройти,
если в душе действительно есть искра таланта, Но это нелегко, и в
моих силах облегчить этот путь.
Зыбкое чудо творчества тоже подвластно законам - пятилетние эксперименты
в лабораториях нашего института дали ключи ко многим тайнам неведомого.
Мы исследовали алгеброй гармонию, и приблизить Прекрасное теперь
в моей власти. Я могу помочь Светлане в ее поисках. Истина, древняя как
мир: если человек любит, он способен сотворить чудо.
Лежат в ящиках камни. Даже не камни - стекляшки. Будем откровенны -
поэзии в них не больше, чем в бочках с известью, приготовленной для побелки.
Но разложенные в определенном порядке, они заставят замереть
сердце. Хаос станет произведением искусства.
На языке науки этот процесс скучно называется уменьшением энтропии.
Он может быть рассчитан с точностью до тысячных долей бита. Но мне кажется
кощунством классифицировать чудо. Я хочу только одного - чтобы оно
свершилось. И в моей власти помочь этому.
Я опускаю руку в карман, нащупываю холодную кнопку прибора и снова не
решаюсь нажать ее. Тогда я поворачиваюсь спиной к темным горизонталям
окон, разорванным светлым квадратом, и ухожу не оглядываясь.

---

Как всегда по вечерам, в лаборатории тихо и темно, Лягушки возятся в
своих клетках, устало горят огоньки приборов. На шкафу, откуда льются из
репродуктора звуки флейты, вздыхает грустный осьминог Федя, и по его щупальцам
проплывают синие и зеленые волны.
Накормив лягушек прекрасными жирными мухами, я смотрю, как они расползаются
по террариуму, белея выводами датчиков. Постепенно где-то
внутри закипает злость. Я понимаю, что надо уйти, но все еще медлю, с
ненавистью глядя на своих земноводных. Особенно раздражает меня Пышка -
ленивая толстая лягушка, которая из-за толщины даже не может прыгать, а
только шагает, оставляя на песке цепочку следов. Я знаю, что несправедлив
к ней, но сейчас мне хочется схватить ее за жирную лапу и шмякнуть
об пол, только бы не видеть ее противной, пучеглазой, самодовольной морды.
Почему-то мне кажется, что лягушки, с которыми работал великий
Гальвани, были совсем иными, что это были благородные, скромные создания,
безропотно погибавшие во имя человека. От нашей Пышки благородством
и не пахнет.
Я сам не знаю, зачем пришел сюда так поздно вечером. Делать мне здесь
совершенно нечего. Расчеты давно закончены, километры эмограмм проанализированы,
генератор настроен. Как всегда, дело за высшим судьей - опытом.
К этому приходишь рано или поздно. Опыт на человеке - вершина всех
вершин. Лекарство от насморка и от бубонной чумы проверяется на человеке.
Полет космического корабля - опыт на человеке. Изучение мальгашского
языка во сне - опыт на человеке.
Я не врач, не космонавт, не педагог. Я физик. Моя специальность - поля.
Физикам не приходится ставить опыты на себе. Даже испытывая атомную
бомбу, они подставляли под удар баранов.

Я смотрю на кассеты с магнитофильмами, на стопки перфокарт, на грустные
глаза осциллографов, и страшная тоска постепенно овладевает мной.
Так бывает всегда, когда я долго не вижу Светлану. Но теперь причина
другая. Я все время думаю об опыте.
На книжной полке, рядом с пультом, среди потрепанных радиотехнических
справочников стоит много раз перечитанная книга Гуго Глазера "Драматическая
медицина". Я беру ее с полки и снова ищу взглядом знакомые имена.
1802 год. Врач Уайт ввел себе гной чумного больного и умер. В 1817
году Розенфельд повторил его опыт и умер.
Годом раньше на Кубе Валли заразил себя желтой лихорадкой. До этого
он привил себе сразу две болезни - чуму и холеру, но сумел выздороветь.
Желтая лихорадка убила его.
Я листаю страницы этой книги героев. Какие люди! Мечников прививает
себе возвратный тиф, Джон Гунтер и Линдманн заражают себя сифилисом. Известные
и неизвестные врачи исследуют на себе рак, полиомиелит, дизентерию,
позволяют кусать себя ядовитым змеям и бешеным собакам, глотают
смертельные дозы ядов, неделями терпят голод и жажду, терзают себя в
термои барокамерах. Но потом их боль, их страдания обернутся для человечества
исцелением.
А я - имею ли я право на опыт?
Он абсолютно безопасен для здоровья. Я много часов провел в поле
действующего прибора и знаю это совершенно точно. Меня тревожит совсем
другое.
Дело в том, что опыт требует двоих.
Один - это я. Фактически я уже испытал прибор на себе. Но это только
половина дела. Теперь следует довести опыт до конца. Опыт требует двоих.
Второй - это Светлана.
Она еще ничего не знает. Даже больше - она никогда не должна этого
узнать.
Подлый, тайный опыт на любимом человеке...
Недавно она опять спросила меня, что я делаю с этими забавными лягушками.
"Твоя Пышка растолстела еще больше", - сказала она, трогая пучеглазую
ленивицу мизинцем.
Я отделался туманными фразами о биополях. Не мог же я рассказать ей,
что на этих милых животных я пытался изучать эмоции продолжения рода.
Лягушки были свидетелями моей крупной неудачи. Исследования завели
меня в такой добротный тупик, из которого я выкарабкался лишь после целого
года бесцельного тыканья наобум во все углы. Я долго не верил сам
себе и повторял опыты на кошках, кроликах, собаках. Результат оставался
прежним.
Все это было очень давно - еще до Светланы,
Конечно, теперь смешно даже думать, что лягушки и собаки могли мне
помочь. Там, где начинается человек, кончается безраздельное господство
физиологии. Нужен был качественный скачок, чтобы от примитивных отправлений,
закодированных в наследственном веществе, от инстинкта продолжения
рода, от механизма самовоспроизводства подняться до той вершины духовной
красоты, которая присуща лишь хомо сапиенсу. Обезьяне на это потребовался
миллион лет.
Я повторил этот путь за два года.
Вот он лежит передо мной - миниатюрный прибор, в который упрятаны тысячелетия
эволюции нашей прабабки обезьяны. Стоит нажать голубую рубчатую
кнопку, как заработает генератор биополя, настроенный на резонансную
частоту одного-единственного существа.
Как это просто - надавить кнопку!
На протяжении тысячелетий человек все свои дела - и хорошие, и самые
черные - делал сам. И сам отвечал за них. Но потом появились атомная
бомба и кибернетика, возникли вычислительные центры, взявшие на себя ряд
человеческих обязанностей. Именно здесь, на рубеже ядерно-кибернетического
века, и возникла "проблема кнопки".
Когда-то машина только выполняла волю человека. Теперь она сама отдает
приказы. В ее власти решить судьбу целой отрасли промышленности и
дать сигнал к атомному залпу. Или заставить одного человека полюбить
другого...
Нажать кнопку совсем не трудно. Это можно сделать не задумываясь. Все
остальное - дело автоматики. Помчатся куда-то сигналы, завертятся невидимые
колесики, включатся лазерные самописцы в блоках памяти. Но нажавший
кнопку не увидит этого. В его мире ничто не изменится. Должен ли он
отвечать за атомный гриб, выросший где-то за тридевять земель? Или за
боль души другого человека?
Конечно, мой прибор - не водородная бомба. А наступить на муравья
легче, чем нажать на спуск пистолета. Но разве это может снять хоть частицу
ответственности? Убить радость так же преступно, как убить человека.
"Посмотри на этот прибор, Светлана, - мысленно говорю я. За те часы,
что ты провела здесь, в лаборатории, мои микролокаторы исследовали твое
биополе, проанализировали энергетику и биофизику твоих чувств и эмоций,
запеленговали частоты и амплитуды твоей радости, гнева, голода, мечтательности,
а электронный мозг изучил километры записей и высчитал резонансную
частоту твоего биополя. Видишь, вот перфокарта с программой, на
которую под микроскопом нанесено двадцать семь тысяч меток. Сейчас я
вставлю ее в прибор, нажму кнопку, и случится чудо - ты полюбишь мен
я..."
Ее лицо искажается, она в ужасе вскакивает.

"Не смей! - кричит она. - Ты не человек, ты чудовище! Я не хочу твоей
запрограммированной любви! То, что ты собираешься сделать, - это низко,
подло, грязно!"
Слезы катятся из-под ее прижатых к лицу ладоней, и от ужаса происходящего
я вздрагиваю, словно на самом деле она плачет сейчас передо мной
в пустой и темной лаборатории. Мне становится тошно и тоскливо. Я отшвыриваю
табуретку и выскакиваю из лаборатории.

---

Несколько дней спустя.
Руки Светланы летают над переливами каменных огней. Я стою слишком
близко и вижу лишь неповторимую прелесть минералов, еще не угадывая в
них взаимосвязи.
- Так ты ничего не поймешь, - смеется Светлана, и ее смех подобен радостной
весенней капели.
Я забираюсь на высокую стремянку, и тогда различаю на полу мастерской
суровый каменный профиль. Изображение фрагментарно, я еще не могу угадать,
кто передо мной - былинный витязь или исследователь Луны, но сердце
мое отзывается на призыв красоты, и я понимаю, что решение наконец
найдено.
Что-то странное, очень знакомое проскальзывает в чертах распростертого
на полу лица. Я пытаюсь уловить ощущение, но оно ускользает, расплывается,
оставляя лишь отзвук непонятной тревоги.
Светлана стоит внизу, прямая и тонкая, и смотрит на меня, чуть закинув
голову. Солнце льется сквозь стеклянную стену, блестит в стеклах ее
очков, дробится на брызги в каменном водопаде, замершем у ее ног. Я уже
не смотрю на чеканный профиль, потому что рядом с рождающимся каменным
чудом вижу другое чудо, прекрасней которого не может быть в этом мире.
- Что же ты молчишь? - тихо спрашивает она миллион лет спустя, и лицо
ее уже не улыбается, и от этих простых слов начинает щемить сердце.
- Твои руки, как ветер, - говорю я, медленно спускаясь со стремянки.
- Ты сама словно радость. Ты у неба отняла всю его небывалость...
Звонкая капель ее смеха превращается в водопад.
- Ты говоришь как старый, мудрый царь Соломон, - смеется она. - Тот
самый, у которого было семьсот жен и триста наложниц и дев без числа.
- Мне достаточно одной, - говорю я, подходя к ней вплотную.
- Не надо... Ты обещал.
Не опуская глаз, она стоит передо мной - так близко, что я могу сосчитать
ее длинные ресницы.
- Я мудрее царя Соломона, - бормочу я, - потому что знаю то, что было
неведомо ему.
За стеклами ее очков прыгают знакомые бесенята.
- О мой царь, ноги твои, как мраморные столбы, - нараспев читает она.
- Живот твой, точно ворох пшеницы, окруженный лилиями...
Оглушенный, я отступаю, ненавидя себя за трусость.
Моя рука лежит на кнопке прибора. Но я не смею нажать ее. Сделать это
- все равно, что выстрелить в спину уходящему. Я уверен, ошибки не будет.
И тем не менее мне страшно.

---

Субботнее утро начинается для меня далеким стуком моторки, бегущей по
заливу. Теплые ладони солнца, проникнув в щель неплотно застегнутой палатки,
ласково трогают мое лицо. Сон еще не ушел, и я несколько минут
неподвижно лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к знакомым лесным
звукам.
Невдалеке постукивает топор. Это трудится доктор наук Виктор Бурцев.
Сегодня он дежурный по костру. С берега доносится недовольное покашливание
лодочного мотора, который, как всегда, не хочет запускаться. Наверно,
это Федосеев собрался порыбачить до завтрака. Петра Ивановича хлебом
не корми - дай только посидеть с удочкой. Звенит ведро, булькает переливаемая
в чайник вода.
По моему лицу ползет какая-то букашка, но мне лень шевельнуться, чтобы
согнать ее, В спальном мешке тепло и уютно, и пока глаза закрыты,
ночь еще продолжается. Поэтому я терплю, боясь спугнуть остатки сна. Но
тут в носу становится нестерпимо щекотно, я оглушительно чихаю - гораздо
громче, чем мотор, - и волей-неволей открываю глаза.
Рядом со мной сидит Светлана, держа в руке длинную травинку.
- Мой царь, уже утро, - говорит она нараспев. - Твои голодные подданные
ждут тебя.
Это значит, что мне придется вставать. Сегодня за завтрак отвечаю я.
- Объяви моему народу, что скоро сердца его и желудки преисполнятся
благодарности, - важно говорю я Светлане.
На ее волосах блестят капельки воды. Она уже успела искупаться.

Я выползаю из палатки, жмурясь от солнца, и моим глазам предстает
очень приятное зрелище: закипающая на костре кастрюля.
Довольная Светлана звонко смеется.
- Ты не пробовал снимать у себя эмограмму лени? - спрашивает она. -
Получился бы прекрасный эталон.
Сразу после завтрака мы берем лыжи и спешим к берегу. Минут десять
хором зовем Федосеева, согнутая фигура которого чернеет в лодке на середине
залива. Он делает вид, что не слышит, потому что у него клюет, и он
держит подсачик наготове. "Петр И-ва-но-вич! - надрываемся мы. - Как не
стыд-но!". Наконец, сжалившись над нами, он складывает свои удочки и запускает
мотор.
Почему-то новые увлечения заражают нас всех сразу. Так было с мотоциклом,
альпинизмом и подводными съемками. Водные лыжи - наше последнее
увлечение, которому мы отдаем все свободные дни.
Таща за собой вспененную волну, лодка утыкается носом в берег, и Федосеев
важно протягивает нам ведерко с уловом. Мы стараемся как можно
правдоподобней выразить свой восторг. Сейчас нам не до рыбы. Бурцев прыгает
в лодку, привязывает буксирный трос и кидает конец Светлане, которая
уже сидит на стартовом столбике с лыжами на ногах. Мы сталкиваем
лодку в воду.
Мотор ревет, трос взлетает из воды, рывок - и на вершине пенного буруна
Светлана ломаным зигзагом мчится по воде. Не торопясь, я занимаю
место на столбике, глядя вслед убегающий через солнечные блики стройной
фигурке в красно-синем купальнике. Мои лыжи слегка касаются воды, и ласковые
волны приятно холодят ступни.
Ветра еще нет, разрезанная лыжами вода быстро стекленеет, солнце высовывает
косые лучи из-за вершин синих сосен. Утро на редкость тихое.
Впереди два дня отдыха - можно ни о чем не думать, а только радоваться
солнцу, дымку костра и глухому бормотанию волн.
Но даже на отдыхе мысль об опыте не оставляет меня.

---

Самое святое, что есть у человека, - это любовь. Таинственнейшая из
тайн, неведомое волшебство, дающее миру неповторимые краски и бесконечную
радость.
Я не поэт, а физик. "Твои руки, как ветер" - единственное, что я сочинил.
Стихотворение слабое. Скажем прямо - бездарное. У меня хватает
вкуса, чтобы понимать это. Но как физик я убежден - и в сфере прекрасного
возможности точных наук беспредельны.
Комбинацией атомов мы можем получить живую клетку. Комбинацией процессов
в этой клетке можно смоделировать эмоции и чувства.
Черепахи Уолтера были наделены условными рефлексами, и это никого не
удивляло. Конечно, от моделирования рефлексов до синтеза любовных чувств
- дистанция огромная. Без новейших методов микроволновой локации преодолеть
ее не удалось бы.
Можно ли судить победителя? Ведь в случае успеха это будет не суррогат,
не эрзац, а настоящее чувство - всепокоряющее, могучее, тысячекратно
воспетое Петраркой, Шекспиром, Пушкиным. Не гипноз, не внушение, а
просто любовь... Та самая, которая делает жизнь прекрасной, от которой
рождаются дети, из-за которой совершают великие подвиги.
Но для этого надо провести тайный опыт на любимом человеке.
Насколько было бы проще взять любую пару - юношу и девушку - и заставить
их полюбить друг друга. А если ошибка? А если удача? Что они скажут
мне? Когда люди любят, они не рассказывают об этом. Их не попросишь заполнить
протокол испытаний.
Я тоже не смогу занести в протокол ни строчки. Но я буду знать, что
прибор работает! И тысячи людей будут благодарны мне.
Тут я ловлю себя на примитивной лжи. Эгоизм влюбленного и самодовольство
изобретателя - вот что движет мною. И все мои рассуждения -
лишь ширма, которой я пытаюсь загородить от самого себя свои некоторые
не очень привлекательные качества.
Конечно, вовсе не обязательно проверять прибор на Светлане. Если бы я
не таился от всех, давно нашлись бы добровольцы - хорошие ребята, которые
согласились бы на опыт и не испугались протокола. Потому что мой
прибор действительно нужен.
Любовь - высшее счастье, данное только человеку. А многим так и не
удается за всю жизнь изведать ее,
Я не говорю о проблеме "любит - не любит", о несчастной, неразделенной,
неудачной любви, потому что это все же любовь. Конечно, любовь разделенная
была бы лучше. Речь идет о тех, кто прожил жизнь, так и не узнав,
что существует нечто более высокое, чем отправление разнообразных
потребностей, как физиологических, так и духовных, будь то еда, питье,
рождение детей, занятия спортом, коллекционирование марок или успехи на
административном поприще. Такие люди - духовные дальтоники. Для них не
существует красок любви, и они не подозревают, что все может быть иначе.

Теперь в моих силах вернуть им то, что было волею случая потеряно для
них.
Надо только испытать прибор.
Но опыт должен быть чистым.
Если передоверить кому-нибудь испытания, я никогда не буду знать,
только ли прибор вызвал необходимый эффект.
Светлана не любит меня - это я знаю точно. И опыт будет чистым.
До чего убедительными могут быть доводы эгоизма! Как здорово я уверил
себя в том, что единственный объект мужского пола, подходящий для опыта,
- это я сам. Интересно, будут ли эти доводы столь же убедительными, если
потребуется мое участие в опасном эксперименте?

---

И еще несколько дней спустя.
Я смотрю на знакомые окна, но не чувствую в себе прежней волшебной
силы, совсем недавно окрылявшей меня. Светлый пунктир окон разорван черным
квадратом, и много дней придется ждать, пока он вспыхнет и на нем
мелькнет знакомая тень.
Светланы нет. Она уехала в Кривой Рог, где на стене нового Дворца
культуры монтируется сейчас ее панно. Я донес ее чемодан до поезда, купил
ей букетик фиалок и эскимо, она помахала рукой из окна. Потом вагоны
поплыли мимо.
Как просто все на этом свете... Еще вчера я не представлял себе дня
без нее. Но вот она уехала, и ничего - живу. Хожу в лабораторию, изучаю
графики эмоций, задаю головоломки вычислительной машине, кормлю своих
земноводных. Только жить стало немного неинтересней, только вечерами некуда
себя деть. Я просиживаю в лаборатории до позднего вечера, пока сердитый
вахтер не выгоняет меня. Тогда я иду сюда, под телевизионную иглу,
чтобы посмотреть на темный квадрат окна.
К возвращению Светланы надо решить с опытом. Или - или. Тянуть больше
нельзя. Я ведь тоже живой человек.
Несчастным влюбленным, наверно, гораздо легче. У них хоть ясная безнадежность.
Когда знаешь, что надеяться не на что, начинаешь искать противоядие.
А моя надежда в моих руках. Вот она - голубая кнопка. Надо
только слегка нажать ее.
Сейчас я могу позволить себе это. Радиус действия аппарата - несколько
метров. И я жму кнопку до тех пор, пока не разряжается аккумулятор,
А все началось с эмоций. После того как Федосеев вернулся с Луны, где
у него вдруг взбунтовались роботы, он подкинул нам столько новых идей,
что лишь года через полтора мы кое-как втиснули их в плановое русло.
Тогда-то я и занялся вплотную эмоциями, потому что сам Петр Иванович с
головой ушел в разработку памяти нового кристалломозга для своих роботов.
Конечно, начали мы с "центров удовольствия". Сообразительные крысы
послушно нажимали педаль, забывая про сон, еду и питье. Нового тут было
мало - эти опыты Олдз ставил еще в 1953 году. Джон Лилли, известный исследователь
дельфинов, повторил их на обезьянах. Доктор Дельгадо научился
подавать импульсы по радио - правда, на вживленный электрод. Чуть позднее
изобрели телестимулятор - небольшой, с горошину, прибор, вживляемый
под кожу черепа. Мы пошли еще дальше, потому что у нас были микролокаторы,
позволяющие обходиться без электродов.
В нашу лабораторию зачастили добровольцы всех возрастов. С рогатым
пластиковым шлемом на голове, они слушали "Аппассионату", смотрели
фильмы ужасов - "Гроб открывается в полночь" и "Вампиры Вселенной", любовались
Венерой Милосской, дегустировали новые блюда. Мы приходили со
своими аппаратами на экзамены к студентам, появлялись на боксерских рингах,
космодромах, за кулисами театров, на редакционных летучках, в машинах
"скорой помощи". Мы проявляли чудеса сообразительности, мы становились
дипломатами, мы хитрили, уговаривали, призывали, и, как правило,
нам удавалось водрузить шлем человеку на голову в самый, казалось бы,
неподходящий момент. Все газеты обошел снимок вратаря "Торпедо" в нашем
шлеме, которому били одиннадцатиметровый за пять минут до конца полуфинального
матча. Счет был пока ноль - ноль, и запись получилась потрясающая,
но Федосеев с тех пор считал нас прямыми виновниками проигрыша любимой
команды.
Была у нас запись, полученная при испытании самолета, у которого при
пикировании отказало управление, и эмограмма счастливца, выигравшего по
лотерее автомашину. Среди наших подопытных были поэты, пожарники, роженицы,
карапузы из детских садов, утопленники, пациенты Института психиатрии
и посетители Дворца бракосочетаний.
Про утопленников я не оговорился. Наш аспирант Коля Семенов прыгнул в
бассейн со шлемом на голове, чтобы записать эмоции страха. Плавать он не
умел и пошел на дно почти сразу. Конечно, на берегу дежурил врач, а в
воде сидели два аквалангиста, которые извлекли Колю ровно через сорок
секунд, но нам всем потом дали строгий выговор, потому что он успел-таки
потерять сознание, наглотавшись воды.

Потом началось моделирование. Мы заставляли нашу вычислительную машину
воспроизводить в своем железном нутре все эмоции, на какие только
способны живые существа. Мы учили ее испытывать азарт, гнев, прививали
ей чувство юмора. По лаборатории стали бродить электронные кошки, которые
дико сверкали глазами и прыгали в стороны при слове "брысь!", и кибернетические
зайцы, любившие нюхать цветы.
По инициативе группы, изучавшей влияние музыки на животных, построили
корову, которая под звуки джаза давала кефир, а под симфоническую музыку
- сгущенное молоко. На шкафу в лаборатории поселился задумчивый осьминог,
целыми днями вертевший ручку репродуктора и менявший свой цвет в
зависимости от транслируемой передачи. Пластмассовые лягушки, привлеченные
статическим зарядом синтетических блузок нашей секретарши Ниночки,
прыгали ей на колени, пугая ее до обморока.
Круторогая киберкоза Машка стала грозой курильщиков всего института.
Она не выносила табачного дыма и, почуяв ненавистный запах, так поддавала
нарушителю своими резиновыми рогами, что тот немедленно улепетывал в
курилку - единственное место, куда ей вход был воспрещен. Коза расправлялась
со всеми, невзирая на чины и звания. Был случай, когда однажды
рано утром, еще до начала работы, она гонялась по всему институту за
приезжим академиком, пока не загнала его на стол в директорском кабинете,
где он и продолжал курить, потому что потерял во время погони очки и
не мог прочитать надпись на машкином боку: "No smoking!"
Все это были модели. В институте создавался новый кристалломозг, и
наш кибернетический зоопарк помогал проверить разные идеи. Новый мозг
предназначался для машины, которая должна была обладать эмоциями.
Практика космических исследований показала, что разведчики-автоматы
часто оказывались бесполезными там, где требовался не только беспристрастный
точный анализ, но и субъективное суждение, не только фиксация
увиденного, но и оценка впечатлений, потому что без этого новый мир не
мог быть понят правильно. Как это ни странно, безупречная точность машин
стала их недостатком.
У машины нет личности. Она всегда объективна. Любой разведчик-автомат,
взятый наугад из сотни ему подобных, оценит встреченное им явление
так же, как и остальные девяносто девять. Различие будет лишь гденибудь
в шестом знаке после запятой.
У людей совсем не так. Люди всегда субъективны.
Вот перед картиной стоят трое зрителей. "Свежо, талантливо!" - восклицает
один. "Бездарная мазня", - утверждает другой. У третьего своя
точка зрения, лежащая где-то посередине. И так во всем. Познавая мир,
человек всегда привносит в это познание что-то свое, глубоко личное,
придает увиденному и прочувствованному свою эмоциональную окраску. В
этом его слабость, и в этом его сила,
Сейчас Париж не мыслится без Эйфелевой башни. А ведь в свое время
раздавались призывы сломать ее, чтобы она не уродовала город. Элегантнейшие
автомобили двадцатых годов кажутся нам сейчас чудовищными. Узкие
брюки попеременно служили символом мещанства и хорошего вкуса. Почему?
Ответ понятен. Эйфелева башня не изменилась за эти годы. Изменился
сам человек, изменилось его восприятие мира. Изменились критерии прекрасного.
Человек не мыслит мира без красоты. "Мне хочется, чтобы этот новый
элемент был красив", - говорил Пьер Кюри о только что открытом радии.
Ученые ищут изящные решения. "Эта формула не может быть верной - она неизящна",
- заявляет исследователь и оказывается прав. Рациональность
своего мира человек оценивает с позиций прекрасного. Промышленная эстетика,
инженерная психология помогают ему объединить прекрасное с рациональным.
Посылая вместо себя в дальний космос автоматических разведчиков, человек
хочет научить их видеть мир своими глазами - глазами существа,
способного радоваться и горевать, способного ошибиться и переживать свою
ошибку, способного на сомнения, сопоставления, раздумья. Иными словами,
он хочет подарить машине эмоции.
Как раз этим мы и занимаемся. Наши многочисленные лаборатории изучают
то, что в энциклопедиях названо "особой формой отношения к предметам и
явлениям действительности, обусловленной их соответствием или несоответствием
потребностям человека".
Помню, как новичок-лаборант упорно отказывался работать в Лаборатории
страха. Он думал, что на него будут выпускать голодного тигра, чтобы измерить
возникающие при этом эмоции. Тогда его направили в Лабораторию
смеха, и он долго там корпел над эмограммами, дешифровка которых - скучнейшее
в мире занятие.
У нас есть Лаборатория горя, Лаборатория азарта, Лаборатория грусти.
Лаборатория аффекта. Лаборатория скуки. Лаборатория ярости... А с тех
пор как два года назад на нескольких эмограммах мы заметили совершенно
непонятные всплески, моя работа вдруг приняла неожиданное направление.

Нельзя сказать, что это произошло случайно. При современной системе
научного поиска любое открытие рано или поздно обязательно совершится.
Не сделай Рентген своего открытия, таинственные икс-лучи все равно были
бы обнаружены через несколько лет. Все более или менее значительные открытия
обязательно будут сделаны. Доказательство тому - история создания
атомной бомбы, квантовых генераторов, космических кораблей.
Странные всплески не идентифицировались ни с одним известным нам явлением.
Мы изучили тысячи эмограмм, замучили загадками вычислительную
машину, проделали множество контрольных опытов. Таинственные всплески
оставались неразгаданными. Они появлялись не так-то часто - может быть,
один раз на сотню опытов, причем без всякой системы. Их находили на
эмограммах горя и радости, страха и азарта.
Как раз в это время я познакомился со Светланой.
К монументалистам я попал случайно. Десятки раз я проходил возле этого
здания, не обращая на него внимания. И на этот раз я, наверно, прошел
бы мимо, если бы не брызнувший через стеклянную стену взрыв красок, когда
низкое предзакатное солнце внезапно выглянуло из-за туч.
Это было как тревожный голос скрипки над кипением моря. Наверно, я
никогда не забуду то состояние безотчетной радостной тревоги и ожидания,
которое вошло в меня в тот миг. Помню, еще мальчишкой я надел на пляже в
Гурзуфе подводную маску с желтым светофильтром вместо стекла и чуть не
закричал от восторга - такой ликующий мир вспыхнул вокруг меня. Нечто
подобное случилось и сейчас. Я вдруг осознал, что все вокруг странно изменилось
- стала изумрудней трава газона, в ней драгоценными фонариками
зажглись разноцветные канны, небо поголубело, весело зажелтела керамика
стен, умытая недавним дождем. Непередаваемое ощущение близкой встречи с
прекрасным возникло сразу, заставив меня остановиться. Я еще медлил, но
предчувствие росло. И я понял, что буду жалеть всю жизнь, если сейчас
пройду мимо.
Я уже догадался, что передо мной, и обрадовался счастливому случаю.
В толчее Третьяковской галереи, где мы проводили исследования на художниках,
уровень помех был очень высок для нашей аппаратуры, Я подумал
о безлюдье мастерских, в которых трудятся монументалисты, и шагнул
внутрь стеклянной призмы входа.
Ясно помню странное ощущение, нахлынувшее на меня, когда я оказался
внутри здания. Светлая пустота огромного зала обрывалась стеклянной стеной,
расчерченной тонкой сеткой алюминиевых рам. В гулкой тишине дробно
пел невидимый молоточек. Тюк-тюк-тюк - цокали звонкие удары, отражаясь
от стен. Так-так - неторопливо отвечал ему другой. На полу клубился окаменевший
водопад красок. Сладко пахло горячим органическим стеклом и
свежеоструганным деревом.
В первый момент я не увидел никого. Как сквозь сон, постукивали молоточки
и вздрагивало солнце в стекле. У моих ног раскинулась россыпь каменных
огней - голубой лазурит, сапфир и бирюза, зеленеющий малахит,
серпантин и хризопраз, кровавый сердолик и сардер, подернутые рябью узора
оникс и агат, фосфоресцирующий опал, прозрачный аквамарин, дымчатый
морион, золотистый берилл... Поглощенный их великолепием, я не сразу заметил,
что на меня внимательно смотрит стройная девушка в больших прямоугольных
очках.
Я до сих пор не знаю, чем отличается техника цветных левкасов от техники
инкрустации, а та, в свою очередь, - от флорентийской мозаики, хотя
в тот день долго слушал объяснения Светланы. Мы шли по убегающим коридорам,
мы балансировали на стремянках, перешагивали через каменные лица,
через россыпи камней, я впитывал каждый звук ее голоса, но понимал
только одно - что теперь снова и снова буду приходить сюда.
На следующий день я принес с собой шлем. Всех моих опытов было на
день, от силы на два. Я растянул их на две недели. Я снимал эмограммы с
художников и уборщиц, с членов художественного совета, со случайных посетителей
и нетерпеливых взыскательных заказчиков. Сомневавшимся я демонстрировал
работу шлема на себе или Светлане. Она охотно позволяла мне
экспериментировать. По-моему, ей было интересно все, чем я занимаюсь.
Дней через десять я пригласил ее в институт. Лаборатория привела
Светлану в восторг. Она брала в руки резиновых лягушат и гладила их
эластичные спинки. Кибернетическая Машка - наш непогрешимый индикатор
запахов - бродила за ней как привязанная, нервно шевеля ноздрями и норовя
боднуть зайцев, которые с приходом Светланы забывали про свои цветы и
тоже увязывались за ней, едва почуяв запах ее духов. Когда она смеялась,
осьминог Федя становился бледно-малиновым, каким он бывал только при
звуках "Лунной сонаты", и норовил свалиться со шкафа ей на плечи. Серые
мышки водили тихие хороводы у ее ног.
Я демонстрировал Светлане расшифрованные эмограммы, долго и не очень
понятно объясняя значение кривых. Ее лицо серьезнело, и серые внимательные
глаза за стеклами очков становились загадочными. Если же она
снимала очки, ее лицо совершенно менялось, приобретая такое беспомощно-доверчивое
выражение, что я невольно отводил взгляд, словно боясь обмануть
эту доверчивость.

А вскоре случай натолкнул меня на решение загадки всплесков. Мне понадобилась
какая-то эмограмма, но лаборант засунул ее неизвестно куда, и
я, потеряв надежду отыскать ее, надел на голову рогатый шлем. Когда запись
была готова, я вставил ее в проектор и с удивлением увидел на экране
знакомые всплески.
Догадка сверкнула неожиданно. Я твердо знал, что прежде их не было на
моих эмограммах, и теперь, боясь поверить, стал лихорадочно просматривать
ленты, над которыми мы тщетно ломали головы уже полгода. Судя по
всему, я не ошибся...
К тому времени был построен генератор Бурцева, и мы планировали широкую
серию опытов по генерированию эмоций. И я подумал: а что, если?..
Виктор Бурцев защитил свою диссертацию совсем недавно. Небывалый в
ученом мире случай: ему были присвоены сразу две ученые степени - доктора
физико-математических и кандидата медицинских наук. Темой его диссертации
была генерация биополя.
Помню, я зашел к Федосееву с заявкой на аппаратуру. По какой-то причине
он урезал ее наполовину. Я стал настаивать, он возражал. Сидевший
тут же Виктор деликатно прикрылся газетой, а сам бросал на меня иронические
взгляды.
И вдруг на меня что-то нашло. Я словно взбесился. Я заорал на Федосеева,
как никогда не кричал за всю свою жизнь. Размахивал кулаками, всячески
понося его за скаредность, администрирование и бог знает еще за
какие грехи, брызгал слюной, стучал по столу, топал ногами. Где-то в
глубине сознания я понимал, что веду себя недопустимо, недостойно, отвратительно,
но ничего не мог с собой поделать. Еще немного, и я бросился
бы на Федосеева с кулаками.
И вдруг все прошло. Я замолчал на полуслове и сразу почувствовал, как
заливаюсь краской стыда. Опустив глаза, я стоял, как нашкодивший
мальчишка, тщетно пытаясь выдавить из горла слова извинения, с ужасом
ожидая, что сейчас разгневанный Петр Иванович укажет мне на дверь, в которую
уже заглядывала перепуганная секретарша.
Как ни странно, Федосеев не рассердился. Он только удивленно хлопал
глазами, глядя то на меня, то на Бурцева. А тот буквально умирал от смеха,
уткнувшись носом в газету. Федосеев засмеялся тоже. Я ничего не понимал.
Когда они перестали смеяться, Бурцев вылез из кресла, прихрамывая подошел
ко мне (он хромал после неудачного похода в горы) и обнял меня за
плечи.
- Извини нас, - сказал он. - Петр Иванович хотел убедиться, как
действует генератор. А тут подвернулся ты.
Только теперь я увидел в его руках странный прибор, похожий не то на
карманный гиперболоид, не то на пиратский пистолет с воронкообразным дулом.
Это была первая модель его знаменитого ныне генератора эмоций.
В то время неуклюжий аппарат казался нам чудом. Он весил около трех
килограммов, работал только в диапазоне одной эмоции, а дальность его
действия не превышала четырех метров. Довольно скоро он превратился в
миниатюрную плоскую коробочку с небольшим раструбом, на нем появился переключатель
диапазонов.
Я долго сердился на Виктора за его шутку и почувствовал себя отомщенным
лишь на защите диссертации, когда шепнул наиболее ретивому оппоненту,
что генерация эмоций практически уже осуществлена.
Конечно, тот не мог упустить случая и потребовал демонстрации прибора.
Дескать, он рад послужить науке и готов подвергнуться действию генератора.
Бурцев выразительно посмотрел на меня - он сразу понял, кому
обязан этим, благо я сидел рядом с оппонентом. А я со злорадством ожидал,
как он выпутается из щекотливого положения.
Мне было понятно, что тут не отделаешься генерацией нежности или другого
возвышенного чувства. Демонстрация должна сработать на публику. Оставались
эмоции, после которых диссертант не мог с гарантией рассчитывать
на благожелательное отношение к себе оппонента.
Все это было известно Бурцеву ничуть не хуже, чем мне. Но он решил не
отступать и попросил у оппонента разрешения продемонстрировать на нем
генерацию эмоций ужаса.
- Попробуйте, - снисходительно ответил тот. - Но я не из пугливых.
Защита происходила у нас в институте. По просьбе Виктора привели из
вивария подопытную собачку - вздорное драчливое существо ростом с котенка.
Пока за ней ходили, Бурцев попросил оппонента подойти поближе и осведомился,
не боится ли тот собак. Оппонент скромно дал понять, что не
испугается и тигра.
Тогда Бурцев направил на оппонента прибор и крикнул собачонке: "Куси
его!" Та не преминула воспользоваться разрешением и затявкала.
Дальше произошло то, чего никто не ожидал. Оппонент драпанул от собачки
к дверям со скоростью хорошего спринтера. А вдоль прохода, по которому
он мчался, люди вскакивали со стульев и бросались в стороны по
ногам соседей - видно, веерообразный луч аппарата доставал и сюда. В зале
возникла страшная сумятица - впрочем, лишь на несколько секунд, потому
что Бурцев сразу выключил аппарат. Смущенный оппонент вернулся обратно,
красный как рак. К счастью, он оказался человеком с юмором и не обиделся
на диссертанта. Он долго с чувством тряс Виктору руку и даже погладил
виновницу переполоха, перепуганно жавшуюся к ногам Виктора. Та,
конечно, не упустила случая и тяпнула его за палец.

Генератор Бурцева лег в основу моего прибора. В этом не было ничего
мистического. В конце концов, любовь - это тоже эмоция, только высшего
порядка. Если генератор способен вызывать страх или нежность, почему он
не может возбудить любовь? После анализа нескольких сотен эмограмм, которые
чуть не свели меня с ума, я понял, что решение задачи возможно...

---

Почему всегда ходят вместе радость и боль?
К тому времени, когда эскизы прибора были вчерне готовы, ленты эмограмм
сказали мне то, о чем я боялся догадываться. Но это было так - ни
на одной Светланиной эмограмме я не смог найти знакомых мне и уже не загадочных
всплесков. Светлана не любила меня.
Это открытие как будто ничего не изменило. Только какая-то тень легла
на мою жизнь, словно призрак несбывшегося, и чтобы стереть ее, я просиживал
в лаборатории до поздней ночи. Я погубил сотни лягушек и кроликов,
я замучил расчетами электронный мозг. Я верил, что идея, мелькнувшая однажды
в моей голове, может оказаться верной. Только эта мысль и поддерживала
меня, потому что я все сильнее любил Светлану.
И как отрава, жило в моей памяти воспоминание о дне, когда мне показалось,
что все будет иначе.
Однажды в воскресенье, перекусив в ресторане "Седьмое небо", мы забрели
в парк. Кончался сентябрь, и женщины в синих халатах сметали с дорожек
жухлые, мятые листья. Людей в парке почти не было, и наверно,
только для нас в раковине эстрады духовой оркестр играл полонез "Прощание
с родиной". Мы шли напрямик по блеклой траве, разгребая ногами шуршащие
листья. Яркое, но уже не горячее солнце, белая дымка на горизонте
и приглушенный расстоянием звон медных труб окрашивали все в какую-то
тревожную краску, подчеркивающую зыбкую нереальность дня. Было грустно и
одновременно радостно. В такие моменты веришь в самое несбыточное. Поэтому
я сказал Светлане, что люблю ее.
Она остановилась и повернулась ко мне. За ее плечом виднелась подтянутая
фигура капельмейстера, который беззвучно махал палочкой, и, повинуясь
ей, послушные трубы ритмично поблескивали желтыми упитанными боками.
Музыки в этот момент не стало - она растаяла, растворилась в неподвижном
воздухе, и я слышал только, что сердце у меня стучит часточасто,
как перед прыжком с высоты. Прохладные пальцы легли мне на глаза, и тут
я почувствовал, что вокруг все поплыло, потому что Светлана поцеловала
меня. А когда я снова смог слышать музыку, Светланы уже не было рядом.
Зачем она это сделала?
Снова и снова я задаю себе вопрос, на который нет ответа. Она упорно
ускользала от разговора. Я обижался, иронизировал, мрачно молчал, высмеивал
себя и ее - все было напрасно.
И каждую свободную минуту я отдавал своему прибору.
Она не знала, что когда я в шутку надевал на нее шлем и усаживал в
экранированное кресло, микролокаторы проникали в глубь ее мозга, исследовали
ее биополе, изучали биофизику ее ощущений и чувств, измеряли их
частоты и амплитуды, а электронный мозг анализировал, сопоставлял, комбинировал,
ища ту единственную резонансную частоту, что может вызвать на
ее эмограмме всплеск, который я до сих пор напрасно искал у нее.
Теперь решение в моих руках, но я снова и снова откладываю опыт, потому
что вся моя уверенность не может стереть ощущения поверхностности
наших представлений о природе любви. За кривыми эмограмм, за толстыми
тетрадями графиков встают передо мной такие глубины человеческого
счастья и горя, что у меня пропадает всякая вера в могущество кибернетики
и электроники.
И вместе с тем я чувствую, что Светлана уходит от меня. Это ощущение
подсознательно, но я верю ему. И все равно не могу решиться.
Маленькая пластмассовая коробочка лежит на моей ладони. Нужно сделать
только легкое движение пальцем, чтобы заработал генератор биополя. Но я
думаю о непознанных тайнах ненависти, презрения, страха, отчаяния, я
вспоминаю о тысячах трагедий, началом которых была любовь, и решимость
моя тает. Любовь, привитая насильно, любовь навязанная, любовь нежеланная
- не обернется ли она в одно мгновение в свою противоположность?
Мне страшно потерять Светлану. Я не могу этого допустить. Потерять ее
- все равно, что потерять себя.
Иногда я вспоминаю, что есть человек, который завидует мне. Такова
ирония судьбы. Без всяких аппаратов я вижу, что Виктор Бурцев тоже любит
Светлану. И он уверен, что Светлана отвечает мне взаимностью.
Вскоре после ее отъезда Виктор пришел ко мне в лабораторию. Долго ходил,
прихрамывая, из угла в угол, говорил о каких-то пустяках. Я видел
его насквозь, но не испытывал к нему ни ревности, ни вражды. Не знаю,
что этому причиной - наша давняя дружба или надежда, которая еще не оставляет
меня. Он попросил закурить, нервно мял сигарету в пальцах, потом
с усилием спросил, пишет ли Светлана. Я покривил душой, сказав, что она
звонила (на самом деле звонил ей я). Он кивнул головой, раздавил в пепельнице
незажженную сигарету и ушел. Я не удерживал его. Я видел, что
Виктору еще хуже, чем мне, но чем я мог помочь ему?

Каждый вечер, возвращаясь из лаборатории, я иду все к тому же зданию,
представляя, как увижу знакомую тень в светлом квадрате окна, как направлю
на этот квадрат раструб излучателя. Я словно наяву вижу, как Светлана
бросается к телефону и набирает мой номер, вдруг поняв, что любит
меня, что ни часа, ни секунды не может больше без меня, еще не зная, что
я здесь, рядом, что теперь я буду рядом всегда... Я слышу, как стучат по
кафелю ее каблучки, легкая тень мелькает и дробится в светящейся призме,
и две, три, четыре Светланы бегут, спешат, летят ко мне, и вот хрустальные
стены расступаются перед ней, и я делаю шаг навстречу...
Если бы я мог знать, что ожидает нас впереди!

---

Виктора нашли утром на полу лаборатории. Он лежал возле включенной
установки в плотно застегнутом рогатом шлеме, и его лицо было белее мела.
Через несколько минут во двор института ворвалась, воя сиреной, машина
"скорой помощи", и врачи захлопотали над неподвижным телом.
Причину несчастья установили быстро. Это не было самоубийством, как
решил я сгоряча, ни небрежностью в опыте. Произошла случайная авария,
предусмотреть и предотвратить которую было невозможно.
- Да, он в сознании, - сказал мне врач, когда я утром следующего дня
пришел в больницу, - но слабеет с каждым часом. Возможно, длительное
воздействие поля вызвало у него глубокую психическую травму. Он не желает
бороться за жизнь, и это самое страшное. Тут мы бессильны. Конечно,
мы делаем все возможное, но уколы, пилюли - это не то. Еще день, два - и
конец.
И тогда мне становится отчаянно больно и тоскливо от жалости к самому
себе, потому что я понимаю, что спасение Виктора зависит только от меня.
Выйдя в коридор, я опускаюсь в кресло и долго сижу, стиснув голову ладонями,
слушая, как в сердце все нарастает ошеломляющая пустота. Я вспоминаю
милые руки Светланы, летающие над переливами каменных огней, и пенье
молоточков среди огромного зала, и ее улыбку, и немного удивленные глаза,
и полузабытую мягкость ее губ - вспоминаю все, от чего должен отказаться
сегодня, и это очень, очень больно. Лишь какое-то время спустя я
замечаю, что рядом со мной сидит Федосеев.
- Петр Иванович, как хорошо, что вы здесь! - почти кричу я, боясь,
что решимость может оставить меня. - Я знаю, как спасти Виктора!
И я бессвязно, торопливо рассказываю ему все - про Светлану, про Виктора
и себя, про лежащий в моем кармане чудесный прибор. Я знаю, что нанести
на перфокарту двадцать семь тысяч меток можно только за сутки непрерывной
работы, но все эмограммы Виктора хранятся у меня в лаборатории,
и ребята мне помогут, поэтому нужно немедленно, не теряя ни минуты, вызывать
сюда Светлану и просить у нее согласия на опыт, который спасет
Виктора...
И тут я умолкаю, потому что Петр Иванович как-то странно смотрит на
меня, и в глазах у него мечется смятение.
- Вы не верите мне? - волнуюсь я и лезу в карман за аппаратом. - Поймите,
это единственный шанс для Виктора!
Но Федосеев останавливает меня.
- Она уже здесь, - говорит он и поворачивает меня к дверям. - Я послал
ей телеграмму...
И тут сердце у меня на миг останавливается, потому что в глубине коридора
я вижу знакомую тонкую фигурку, которая бежит, летит, спешит к
нам из распахнувшихся дверей. Она пробегает так близко, что ветер от ее
рук касается моего лица, и мне достаточно одного взгляда, чтобы понять,
почему Федосеев так странно смотрел на меня. Она распахивает дверь в палату,
где лежит Виктор. На одно мгновенье передо мной мелькает его запрокинутый
чеканный профиль на ослепительно белой подушке, и я сразу
вспоминаю другой, каменный профиль на полу мастерской, показавшийся мне
таким знакомым. Дверь закрывается с мягким вздохом, а я стою, привалившись
боком к стене, и непослушными пальцами ищу в кармане сигарету.
- Твои руки, как ветер, - произношу я вслух, но строчки ускользают от
меня, и я никак не могу вспомнить конца. - Твои руки, как ветер, - бормочу
я как заведенный.
Мои пальцы наталкиваются на гладкий корпус прибора. Я достаю его из
кармана и вытягиваю наружу тонкую пластмассовую пластинку с микроскопическими
узорами перфорации. Потом медленно подношу к ней спичку и смотрю,
как пластинка горит желтым коптящим пламенем. Я держу ее до тех пор,
пока огонь не обжигает мне пальцы.
Владимир ФИРСОВ
АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ И ВЕРОЯТНОСТНЫЙ ДЕМОН
Вам приходилось когда-нибудь присутствовать на розыгрыше тиража
"Спортлото"? Вертится прозрачный барабан, напоминающий колесо фортуны, с
волнующим рокотом перекатываются пронумерованные шары, хитроумное устройство
подхватывает чью-то удачу и выкатывает ее наружу, поближе к алчно
сверкающим глазам телекамер. Вот шар останавливается, заставляя огорченно
вздохнуть одних и радостно улыбнуться других. Увы, следует признать,
что этих других - подавляющее меньшинство... Что поделать, лотерея
- это лотерея. Удача в ней - случайность, причем случайность точно запрограммированная,
заранее рассчитанная и вычисленная с помощью теории
вероятностей (а в переводе на иностранный - пробабилитности).

В различного рода азартных играх и лотереях влияние пробабилитности
особенно заметно. Кавалер де Мере, своими неустанными трудами за игорным
столом заложивший краеугольный камень в фундамент теории вероятностей,
первый поверил в то, что случайностью можно управлять, и тем не менее
разорился.
В отличие от кавалера де Мере Александр Петрович очень хорошо знал,
что вероятность крупного выигрыша чрезвычайно мала - недаром лишь
один-два счастливца из многих миллионов угадывают заветные шесть цифр.
Но знал он также, что "Спортлото" - игра без обмана. Никто не мешает тебе
зачеркнуть в карточке именно те шесть цифр, которые через несколько
дней окажутся единственно верными. Поэтому хотя он и не верил в выигрыш,
но все же очень надеялся на него. Именно эта надежда и привела нашего
героя в зал Дворца культуры машиностроителей, где разыгрывался очередной
тираж "Спортлото".
Александр Петрович никогда в жизни не играл в преферанс, покер, вист
или "очко", не покупал билетов денежно-вещевой или художественной лотереи.
Но сейчас Александру Петровичу были очень нужны деньги.
Я пишу эти слова и предвижу, что они вызовут ироническую улыбку у читателей.
Деньги нужны всем - это общеизвестная истина. Деньги нужны каждому,
причем желательно побольше. В этом нет ничего дурного, поскольку
мы зарабатываем их собственным трудом. В наши дни, слава богу, есть на
что деньги истратить, и чтобы помочь нам в этом, заводы и фабрики выпускают
телевизоры, магнитофоны, модные светильники и дорогие духи. Приходи
и покупай - были бы деньги.
Александру Петровичу все эти товары были не нужны. Ходил он в отличном
английском пальто из несминаемой и невыгораемой мохерово-джерсовой
тонкой шерсти, цветной телевизор давно уже купил в кредит и успел расплатиться
за него, а хрустальную люстру привез из недавней командировки в
Чехословакию. Нет, не ради этих мелочей отступил он от своего незыблемого
принципа, которому свято следовал всю жизнь, - всячески избегать расходов,
твердый доход от которых не гарантирован, если даже эти расходы
выражались в смехотворной сумме, равной стоимости лотерейного билета.
Александру Петровичу были нужны деньги, потому что он задумал приобрести
автомашину.
Вообще-то машину Александр Петрович имел. Довольно давно, еще в бытность
директором фабрики, он приобрел "Москвичонка", который верой и
правдой служил ему много лет, да и сейчас работал превосходно. Голубая
краска на нем сверкала, капитально отремонтированный мотор позволял на
прямых участках шоссе вытягивать почти сто десять в час, дворники весело
мотались тудасюда - не машина, а загляденье! Но это был всегонавсего
"Москвич", причем - увы! - не последней модели. А сам Александр Петрович
работал теперь уже не директором захудалой фабрики районного значения -
он служил в министерстве, которое к тому же располагалось не где-нибудь,
а на красивейшей улице столицы - проспекте Калинина. Каждое утро, встречаясь
на стоянке с сослуживцами, глядя, как они небрежно хлопают дверцами
"Жигулей" и "Волг", Александр Петрович чувствовал себя уязвленным.
Его раздражали и нелепые дверные ручки "Москвича", и кургузый зад машины,
и безвкусная облицовка радиатора.
Нельзя сказать, что мысль о приобретении "Волги" возникла у него
только что, Александр Петрович давно прицеливался на новую машину, однако
до поры до времени не считал это первоочередной задачей. Чтобы купить
машину, нужны не только деньги, но и очередь, а ее-то и не было. Несколько
раз Александр Петрович, поднятый ложной тревогой, бросался туда,
где, по слухам, записывали на машину, но каждый раз возвращался не солоно
хлебавши. Теперь же, когда автомобильный гигант в Тольятти заработал
на полную мощность, проблема очереди стала терять остроту. А на днях по
министерству разнесся слух, что для сотрудников выделено некое количество
машин и в самое ближайшее время желающие могут стать владельцами автомобилей
наипоследнейших марок. Дело было только за необходимой суммой.
Александр Петрович подсчитал свои ресурсы. Получалось, что, если даже
быстренько продать "Москвича", снять все сбережения со срочного вклада и
добавить то, что удастся получить супруге в кассе взаимопомощи (сам
Александр Петрович в кассе взаимопомощи не состоял), до заветной суммы
все же будет далеко. Друзей, которые могут ссудить несколько тысяч на
долгий срок, у Александра Петровича не было. Правда, впереди ожидался
гонорар, и мысль о нем придавала Александру Петровичу уверенность в достижении
желанной автоцели.
Как и многие работники интеллигентного труда, Александр Петрович не
чурался литературной работы. Отнюдь - литературные приработки составляли
весьма существенную часть его бюджета. У министерского служащего побочных
доходов нет - сколько положено тебе по штатному расписанию, столько
ты ежемесячно и получишь. Конечно, бывают премии, прогрессивки, но все
это не то. Поэтому Александр Петрович в меру своих способностей стремился
время от времени издать книжечку-другую.

Писал он в основном про ультразвук - не потому, что хорошо в этом
разбирался, а потому, что один из его давних приятелей работал заместителем
директора научно-исследовательского института ультразвука. Такое
знакомство открывало Александру Петровичу доступ ко всяким техническим
новинкам, когда они были недосягаемы для пишущей братии. На стадии же
рецензирования материала это знакомство было просто бесценным, так как
дружеское перо всегда давало опусам Александра Петровича самую лестную
оценку. Понятно, что резко положительный отзыв компетентного лица позволял
автору справиться с недоброжелательством или просто излишней придирчивостью
чересчур щепетильных редакторов.
Но и на старуху бывает проруха. Как раз сейчас, когда договор на новую
и довольно толстую книгу про автоматику был почти у него в кармане,
дело вдруг застопорилось. Какой-то ретивый рецензент разнес в пух и прах
рукопись Александра Петровича. Несмотря на все демарши автора, издательство
мнением рецензента пренебречь не захотело. В результате книга,
которую Александр Петрович мысленно уже видел стоящей в плане выпуска
ближайшего года, в окончательный вариант плана не попала.
Это прискорбное событие сильно ударило по авторскому самолюбию Александра
Петровича. Вдобавок исчезла зримая возможность получить 60 процентов
аванса, которые очень бы сейчас пригодились. Оставался единственный
выход - лотерея.
Александр Петрович, как мы уже сказали, оказался в зале Дворца
культуры машиностроителей. Здесь и произошла у него удивительная встреча,
положившая начало другим событиям, которые, в свою очередь, сыграли
в жизни нашего героя весьма значительную роль.
Впрочем, началось все самым простым и естественным образом. Александр
Петрович только что достал из коричневого, натуральной кожи бумажника
карточку "Спортлото", чтобы еще раз взглянуть на вписанные в нее цифры.
Он, правда, помнил их наизусть, потому что цифры эти, хотя и были совершенно
случайными, как того требуют неумолимые законы пробабилитности, в
то же время были и не случайными. Александр Петрович знал, что один из
его коллег, заполняя карточки "Спортлото", пользуется современнейшей
электронно-вычислительной машиной, к которой по роду службы имеет постоянный
доступ. Некоторые открывают наугад страницы книги или пытаются
промоделировать ситуацию, которая возникнет при очередном розыгрыше тиража,
каким-либо иным способом. Александр Петрович знал, что все эти
ухищрения мало кому помогали - максимальный выигрыш, которым похвастался
один из его приятелей, был равен сорока трем рублям за четыре угаданных
вида спорта. Обычно же, хотя тоже не часто, угадывались три цифры, за
что полагалось четыре-пять рублей. Пробабилитность твердо отстаивала
свои позиции.
Однако Александр Петрович собственными глазами читал заметку, где
рассказывалось, как некий инженер из Ленинграда одинаково заполнил семнадцать
карточек, угадал пять или шесть цифр (сколько именно, Александр
Петрович запамятовал) и получил совершенно фантастическую сумму. И хотя
Александр Петрович как человек пишущий знал, что досужие газетчики могут
и не то выдумать, но все же воспоминание 6 ленинградском счастливце продолжало
точить впечатлительную душу нашего героя. Оно-то, пожалуй, и
толкнуло Александра Петровича на покупку карточки "Спортлото", что, в
свою очередь, явилось непосредственной причиной той удивительной встречи,
к рассказу о которой я сейчас приступаю.
Итак, Александр Петрович достал из бумажника аккуратно сложенную карточку
"А" и хотел уже развернуть ее, когда над самым его ухом кто-то
сказал:
- Три тысячи надеетесь выиграть, Александр Петрович?
Александр Петрович обернулся. Рядом стоял некий незнакомец - не высокий
и не низкий, не молодой и не старый, не толстый и не худой, не то
чтобы блондин, но и отнюдь не брюнет. Взгляд у незнакомца был ленивый и
в то же время интересующийся, слегка иронический и слегка безразличный -
такой, словно незнакомец знает все наперед, и ему от этого немного скучновато,
но все же есть и надежда - а вдруг...
Александр Петрович, будучи человеком наблюдательным, к тому же вхожим
- правда только по делу - к самому высокому начальству, которое может и
казнить, и миловать, хорошо развил в себе способность с первого взгляда
схватывать оттенки настроения вышестоящих товарищей, и это не раз выручало
его в сомнительные моменты его жизни, позволяя мгновенно вырабатывать
единственно правильную линию поведения в разговоре с данным вышестоящим
лицом.
Великое это искусство! В молодости еще бывали у Александра Петровича
досадные промахи, когда, вызванный для поощрения, он начинал вдруг каяться
и, наоборот, начинал скромно намекать на свои заслуги в тот момент,
когда начальство готово было чуть ли не разорвать его на части. Но
уже очень давно не допускал Александр Петрович подобных промахов. Вот и
теперь, окинув незнакомца взглядом, Александр Петрович сразу понял его
душевный настрой и только подивился, каким образом тот умудрился приблизиться
столь тихо и незаметно.

Услышав вопрос незнакомца, Александр Петрович на мгновенье возмутился.
Игра в "Спортлото" - дело сугубо личное, законами не возбраняемое, а
наоборот, поощряемое, и выиграть надеется каждый - иначе зачем же затевать
канитель!
Во второе мгновенье в мозгу Александра Петровича сформулировался ответ
достаточно официальный, чтобы поставить незнакомца на место: "Извините,
не имею чести быть знакомым". В третье кратчайшее мгновенье мозг
Александра Петровича, работавший в нужные моменты, как сверхскоростной
мини-компьютер четвертого поколения, выдал еще один вариант - молча повернуться
спиной и отойти. В четвертое мгновенье Александр Петрович
ужаснулся: а вдруг это кто-то из нового руководства, которое могло запомнить
его на последней конференции НТО, где Александр Петрович выступал
с сообщением? В пятое и шестое мгновенья перебор вариантов был закончен,
и всего лишь через полсекунды после вопроса незнакомца наш герой
вежливо ему улыбнулся и слегка пожал плечами. Дескать, что делать, все
мы человеки...
- Напрасно надеетесь, - лениво сказал незнакомец. - Все равно не выиграете.
При этих словах колесики компьютера в мозгу Александра Петровича бешено
завертелись в обратную сторону. Ни одно уважающее себя руководящее
лицо никогда не станет произносить такие пустые и обидные слова - тем
более в присутственном помещении, где проводится официальный розыгрыш
лотереи - мероприятие государственное, призванное привлечь средства населения
для строительства замечательных спортивных сооружений, на воспитание
здорового, сильного, смелого поколения. Нет, такие жалкие слова
мог сказать только человек, не облеченный постами и должностями. Лицо
сколько-нибудь официальное таких слов произнести не могло. Поэтому мини-компьютер,
упрятанный за большим, сократовским лбом Александра Петровича,
тут же выдал четкий вариант поведения: ледяной взор, неуловимое
движение головы, сразу возводящее непреодолимую стену перед назойливым
субъектом, - черт его знает, на цыпочках он подошел, что ли...
Так Александр Петрович и сделал - обдал незнакомца замораживающим
взглядом и повернулся, чтобы прошествовать поближе к сцене, где заканчивались
последние приготовления к розыгрышу, но так и замер с поднятой
было ногой - ему показалось, что его правая рука словно попала в железную
пасть экскаватора. Это незнакомец легко придержал его за локоть -
придержал и тут же отпустил.
- И хорошо, что не выиграете, - сказал он своим невыразительным голосом
- не то басом, не то баритоном, в котором к тому же прорывались вроде
и писклявые нотки, которых ни у одного уважающего себя лица быть не
должно.
- Почему? - неожиданно для себя спросил Александр Петрович, несколько
сбитый с толку столь категорическим заявлением незнакомца.
- Погубят вас деньги, - ответствовал тот, философически разглядывая
потолок. - Правда, не первого они вас погубят, но погубят все же... А
ведь хотели выиграть, верно? И именно три тысячи? - Тут в глазах у незнакомца
сквозь лень мелькнуло что-то новое - не то злорадство, не то живой
интерес. - Вы вот и циферку зачеркнули - три... - И он показал на
аккуратно сложенную карточку, которую Александр Петрович держал в кулаке.
- Но не выиграет циферка три - сегодня четверка выиграет.
Александр Петрович немного ошалело взглянул на незнакомца. Действительно,
мысль о трех тысячах мелькнула у него в голове, когда он заполнял
только что купленную карточку. Именно поэтому он и зачеркнул тройку.
Про кавалера де Мере Александр Петрович слыхом не слыхивал, перепиской
его с Паскалем, естественно, не интересовался, однако знал, что по законам
пробабилитности единственно верная система в данном случае - это отсутствие
всякой системы. И цифра три годилась для целей Александра Петровича
не меньше, чем любая другая цифра. Но смутило нашего героя вот
что. Когда заполнялась карточка - Александр Петрович это помнил очень
хорошо, - рядом никого не было. Тем не менее этот тип откуда-то разнюхал
про тройку, да к тому же был осведомлен о мотивах, по которым эта ничем
не примечательная цифра была выбрана среди других. Также поразило его,
хотя и не столь сильно, самоуверенное заявление незнакомца о четверке.
Александр Петрович был по натуре рационалист, атеист и реалист, он не
признавал телепатию и телекинез, ясновидение, пришельцев и прочие сенсации.
Поэтому он не верил, что кому-то может быть ведомо будущее.
В жизни Александру Петровичу приходилось не раз встречаться с заявлениями
вроде того, что сделал незнакомец, но авторы этих заявлений,
предсказывая, скажем, превращение ржи в пшеницу, на месте уличены быть
не могли, поскольку для проверки их утверждения требовалось время. А с
течением времени, как известно, категоричность забывается, и когда наступает
момент для проверки утверждения, оно воспринимается лишь как
предположение - любопытное, но, увы, не оправдавшееся.

За годы своей многотрудной жизни Александр Петрович твердо усвоил,
что никогда нельзя обещать или утверждать что-то, если твое утверждение
может быть немедленно проверено. Поэтому, давая необоснованные обещания,
он называл сроки достаточно отдаленные - хотя бы месяцы, а лучше - годы.
Годы идут долго, и вряд ли кто будет помнить о твоем обещании. Поэтому
Александр Петрович просто поразился заявлению своего собеседника о четверке
- ведь колесо фортуны на сцене уже завертелось, и нужно было подождать
совсем немного, чтобы уличить незнакомца в беззастенчивой лжи.
Александр Петрович повернулся к сцене, где перед зрачком телекамеры
счастливый шар уже выкатился на всеобщее обозрение.
- Выиграл номер четыре! - громко объявил председатель тиражной комиссии.
- Вид спорта - альпинизм!
Александр Петрович пожал плечами. В первом туре незнакомцу повезло, и
если тот действительно зачеркнул в своей карточке цифру четыре, то его
шансы на получение мелкого выигрыша возросли. Эка невидаль - угадал одну
цифру. Посмотрим, что ты скажешь, если выпадет двадцать пять - возраст
дочери Александра Петровича.
Тут незнакомец сказал такое, отчего Александр Петрович даже замер на
секунду в приступе панического страха.
- И двадцать пять не выиграет, - ласково проворковал незнакомец в самое
ухо Александра Петровича. - Вашей дочке, если не ошибаюсь, двадцать
пять лет?.. Двадцать шесть на днях исполнится? Да, так вот двадцать
шесть сейчас и выиграет, уважаемый Александр Петрович. Именно двадцать
шесть, а не двадцать пять, как вы изволили здесь записать. - Незнакомец
оттопырил мизинец с длинным изящным ногтем и указал им на судорожно сжатый
кулак Александра Петровича.
- Выиграл номер двадцать шесть! - объявил со сцены председатель.
Александр Петрович почувствовал, что ладони у него вспотели. Он испуганно
посмотрел на ноготь незнакомца, и ему показалось, что этот ноготь
вдруг стал длинным, заскорузлым, а палец вокруг него порос густой черной
шерстью... Впрочем, наваждение тут же прошло, и ноготь стал таким, каким
ему и должно быть у посетителя Дворца культуры машиностроителей - чистым,
розовым, хотя и несколько удлиненным.
- Вам нехорошо? - участливо спросил незнакомец, заглядывая в побледневшее
лицо Александра Петровича. - Давайте лучше выйдем на воздух. А
остальные результаты я вам скажу. У вас там идут такие цифры: 5 и 8 -
это ваш возраст, 58 лет, 47 - возраст вашей супруги, 40 - этот возраст
она называет знакомым. Так вот: выиграют все следующие цифры - 6, 9, 41,
48.
- Выиграл номер 48! - торжественно объявил председатель.
В голове у Александра Петровича наступило какое-то затмение, и он не
замечал, куда увлекает его железная рука незнакомца. Когда же туман перед
глазами растаял, Александр Петрович увидел, что идет по набережной в
самом центре города. Он попытался понять, как попал сюда, в удаленное от
Дворца машиностроителей место, но ничего вспомнить не смог - был в его
памяти какой-то провал, пустота. Ему стало жутко, он почувствовал в коленях
слабость и остановился.
- Что вам от меня надо? - сказал он весьма нетвердым голосом, на всякий
случай ища глазами милицию. - И кто вы, собственно говоря, такой?
Незнакомец улыбнулся, и от этой улыбки у бедного Александра Петровича
мороз побежал по коже.
- Я, конечно, должен извиниться, что не представился вам сразу. Но у
меня были на то основания. Если бы я сразу назвался, вы бы мне не поверили.
Вы же не поверите, если к вам подойдет на улице человек и скажет,
что он фараон Тутанхамон или пришелец из туманности Андромеды? Ведь так?
"Так вот он кто - пришелец", - подумал Александр Петрович, и ему стало
немного легче. Однако вряд ли пришельцы полетят за биллионы километров
ради того, чтобы сделать пакость ему, Александру Петровичу. Наверно,
у них тут есть дела поважней. А те фокусы, которые выкидывал этот тип, -
лишь мелкая самодеятельность, с рангом пришельца несовместимая... но тут
же сообразил, что корабль пришельцев проскочить незамеченным при нынешнем
уровне ПВО и ПРО не мог, и следовательно, неизвестный вовсе не пришелец
- дело гораздо хуже, потому что знать будущее, как считал Александр
Петрович, могла только нечистая сила.
- Да, а почему мы остановились? - продолжал незнакомец. - Я сейчас
покажу вам самый красивый пейзаж в Москве. Вы ведь любите, чтобы в окно
был виден красивый пейзаж?
Упоминание о пейзаже было для Александра Петровича как нож острый.
Перейдя на работу в свое нынешнее министерство, он долго добивался, чтобы
ему достался кабинет с окнами на проспект - красивейшую улицу нашей
столицы, а может быть, и всей страны. Операция "Пейзаж" заняла у него
полтора года, отняв массу сил и энергии. Потребовалось укрупнить один
отдел и разукрупнить другой и осуществить еще ряд изменений в структуре
и штатном расписании.

Полтора года титанической деятельности дали свои плоды, желаемый результат
был почти достигнут, и Александр Петрович уже предвкушал сладостный
миг переезда в вожделенный кабинет, как вдруг высшее руководство
бесцеремонно отменило нововведения, которые Александр Петрович пробивал
с таким трудом. Долгожданный переезд, увы, не состоялся, а инициатору
реорганизации было строго указано на недостаточную мотивированность и
абсолютную нецелесообразность намечавшихся мер.
Бестактное упоминание незнакомца о пейзаже грубо вернуло Александра
Петровича к тем неприятным для него дням и повергло в уныние и смятение.
Из-за этого он не заметил даже, как оказался вместе со своим настырным
провожатым на площадке второго этажа какогото старинного здания.
- Смотрите, Александр Петрович! - сказал незнакомец, поворачивая его
к огромному застекленному проему в стене. - Прекрасней этого пейзажа вы
не найдете нигде.
Настроение Александра Петровича не располагало к любованию пейзажами.
Не понимал он также, зачем понадобилось незнакомцу приводить его сюда. И
всетаки то, что он увидел, поразило его и захватило: за огромным застекленным
проемом он увидел на изумрудном холме золотые луковицы древнего
собора, рядом с которыми возвышалась белая свеча колокольни. Ниже, за
крепостной стеной, по речным волнам прыгали отблески солнца.
Александр Петрович не был чужд чувства прекрасного, хаживал на выставки
Хаммера и к портрету Моны Лизы, дважды бывал в Третьяковской галерее
и даже в бытность в Ленинграде посетил Эрмитаж. Поэтому он сразу и
безоговорочно поверил оценке, которую только что дал этому пейзажу его
провожатый, но по-прежнему не понимал, для чего его сюда привели.
- Подумайте, Александр Петрович, ведь вы могли за всю жизнь так и не
побывать здесь, - с ленцой, но чуть рисуясь, сказал его странный гид. Вы
были на озере Рица, в Суздале, Звенигороде, Тбилиси и Златой Праге и не
знали, какая красота находится рядом с вами. Вы много раз проходили и
проезжали мимо, но вам все некогда было посмотреть вокруг. Вы могли прожить
всю жизнь, так и не увидев этого исключительного по красоте пейзажа,
- извините, что я говорю вам о красоте таким канцелярским стилем. А
мне бывает обидно, когда вполне вероятные события, пусть даже очень маловероятные,
все же не сбываются.
Видимо, Александр Петрович смотрел в рот собеседнику несколько туповато,
потому что тот вдруг прервал свой монолог.
- Я вижу, мои рассуждения кажутся вам... э... несколько абстрактными.
Это все потому, что я до сих пор не представился вам. Я Демон Вероятности,
или, если вам угодно, Вероятностный Демон.
При слове "демон" Александр Петрович сразу позабыл о пейзаже.
- Позвольте... - запротестовал он. В горле у него пересохло, стало
трудно говорить. - Позвольте... Значит, вы... - Александр Петрович замялся,
не зная, будет ли удобным нечистую силу назвать нечистой силой
или следует подобрать другое, более изысканное наименование. В глазах
собеседника ему уже чудились отблески адского атомного пламени - как человек
просвещенный, он мыслил о том свете категориями атомно-кибернетического
века, и уж если ему предстояло согласиться с существованием загробного
мира и вечных мук в адском пламени, то это пламя он мог себе
представить только в полном соответствии с уровнем современной науки и
техники.
- Ах, дорогой Александр Петрович! Никакой нечистой силы нет, - возразил
его спутник. - Есть только законы природы - законы объективные и абсолютно
познаваемые. Вы ведь знаете о демонах Максвелла - писали о них,
не отпирайтесь... Почему же вас удивляет Демон Вероятности?
Тут Александр Петрович стал что-то припоминать. Действительно, ему
пришлось однажды назвать в статье демонов Максвелла - в основном для того,
чтобы продемонстрировать свою эрудицию, поскольку он считал, что эти
самые демоны - чисто теоретическое допущение, этакая игра мысли. Припомнив,
он совсем растерялся и вдруг ни с того ни с сего сунул собеседнику
пятерню.
- Мерцалов, - проговорил он вяло. - Александр Петрович...
Демон вежливо пожал потную ладошку.
- Вероятностный Демон, - сказал он. Рука у него была стальная, и бедный
Александр Петрович от такого пожатия чуть не вскрикнул. - Пока я еще
не открыт наукой и официального имени у меня нет. Когда-нибудь ученые
меня откроют, классифицируют, дадут другое имя... А пока я - просто Вероятностный
Демон. Нечто вроде; кванта вероятности. Только - как бы это
сказать ясней - в овеществленном виде... Поэтому умоляю не задавать вопросов
о моем заряде, спине, четности, странности, очарованности... Однажды
какой-то дотошный физик чуть не уморил меня. У вас, говорит, по
моим вычислениям, должен быть полуцелый спин... Вы-то, надеюсь, тоже в
спинах разбираетесь? - И он засмеялся довольно противным, на взгляд
Александра Петровича, смехом.

Александр Петрович потер онемевшие пальцы.
- Очень приятно... - промямлил он, - только скажите мне, товарищ Демон...
гражданин Демон... господин Демон... - Александр Петрович окончательно
запутался и умолк.
- Скажу, скажу. Вы ведь знаете, мой Друг, что наша единственная бесконечная
Вселенная материальна. Знаете, знаете, не скромничайте, вы же
это в свое время на первом курсе учили. И материя может пребывать как во
вполне вероятных состояниях, так и в состояниях маловероятных. Улавливаете?
Александр Петрович ничего не уловил, но на всякий случай кивнул головой.
- Поясню свою мысль. Посмотрите, вот строится дом. - Демон показал на
вырастающую за рекой железобетонную громаду. Александр Петрович посмотрел
и обнаружил, что находится в Серебряном Бору, но почему-то не удивился
этому. - Дом - это маловероятное состояние материи. Чтобы привести
материю в такое состояние, нужно затратить определенное количество энергии.
Остановите стройку, оставьте дом без присмотра - и через сто, тысячу
лет дом рассыплется, истлеет. Материя, составлявшая дом, придет в более
вероятное состояние. Этими процессами занимается мой брат. Демон
Энтропии - довольно неприятный тип, хотя и родственник... А мои обязанности
прямо противоположны. Для меня наивысшее удовольствие, даже
счастье - перевести материю в маловероятное состояние... Вот вы, дорогой
Александр Петрович, живете, наслаждаетесь жизнью, делаете карьеру, собираетесь
купить автомобиль... Хорошо! А вы знаете, что вы существуете
только благодаря мне? Да-да, именно так. Вселенная вечна - вы ведь не
будете это оспаривать? И у нее было время, чтобы остыть, усредниться и
давным-давно прийти в самое вероятное состояние. Есть даже закон, который
это утверждает, - второе начало термодинамики. Однако звезды горят,
вспыхивают солнца, на планетах кипит жизнь, а на самой лучшей планете -
Земле живет и торжествует самое маловероятное состояние материи - человек.
Он почти невероятен, этот человек. Настолько маловероятен, что
древним понадобилось выдумать бога, чтобы хоть как-то объяснить этот феномен.
А ведь это не бог, а я, Вероятностный Демон, создал человека. В
том числе и вас, уважаемый Александр Петрович. А теперь вам грозит опасность,
и я хочу вам помочь. Ну что вы так растерянно смотрите? Или я непонятно
говорю?
Демон попросил Александра Петровича достать из кармана монету.
- А ну-ка, вспомните - какова вероятность выигрыша в орел-решку? -
спросил он.
- Как будто одна вторая... - выдавил ошарашенный Александр Петрович.
- Правильно. Значит, если бросить монету десять раз, герб выпадет
пять раз. Ну, может быть, четыре или шесть. А ну, кидайте!
Последовавшие затем события полностью убедили Александра Петровича,
что перед ним не мистификатор и не ловкий жулик, потому что никакой жулик
не может заставить монету падать на землю все время одной стороной.
А монета падала именно так - только цифрой кверху. Александр Петрович
бросил ее десять раз, потом еще десять, потом долго кидал без счета -
результат не менялся. Монета звенела, катилась, подскакивала, но каждый
раз сверху оказывалась та сторона, на которой было выбито: "5 копеек".
Александр Петрович почувствовал, что мир рушится. Он мог допустить,
что кто-то подслушал его мысли, что проклятая телепатия, осужденная публично
в печати, все же существует. Он мог найти сколько угодно объяснений
удивительной осведомленности своего собеседника. Единственное, во
что он не мог поверить, - это в то, что объективные законы природы, провозглашенные
знаменитейшими учеными, могут быть необъективными, что в
мире пробабилитности господствует волюнтаризм. Но монета, которую он
подбросил уже, наверно, раз сто, неопровержимо доказывала обратное.
- Пожелайте что-нибудь очень маловероятное, - продолжал Вероятностный
Демон. - Что-нибудь такое, что не противоречит законам природы, но практически
никогда не случается.
- Хочу, чтобы меня поцеловала Джульетта Пьочелли, - неожиданно для
себя выпалил Александр Петрович, вдруг вспомнивший вчерашний фильм. - И
сейчас, немедленно! Ну?
Тут позади них взвизгнули тормоза черной "Чайки", распахнулись дверцы,
и из машины на набережную высыпала стайка не по-нашему одетых мужчин
и женщин, увешанных фото- и кинокамерами.
- Oh, che betia visia! Signore, mi permetta di fame una fo+o con
questa cappalla suelo sfondo?" (О, какая великолепная церковь Синьор
разрешит мне сфотографировать его на фоне этого памятника старины?) -
прощебетала одна из иностранок, нацеливаясь объективом на Александра
Петровича. Аппарат тихо щелкнул.
- Irarie, signore. Ciao!*
Она чмокнула Александра Петровича в щеку и исчезла в машине, оставив
после себя волнующий запах заграничных духов. Хлопнули дверцы, машина
сорвалась с места и умчалась.

- Как вам понравилась Джульетта? - спросил с плохо скрываемой завистью
Вероятностный Демон. - Везет же вам! Меня она почему-то не поцеловала...
Отвлекаясь в сторону от хода нашего повествования, скажу, что вскоре
Александру Петровичу завидовали все друзья и сослуживцы, потому что на
следующий день фотография с подписью "Джульетта Пьочелли прощается с
московскими друзьями" была опубликована в нескольких газетах, сообщавших
о закрытии очередного международного кинофестиваля в Москве.
- Надеюсь, вам больше не нужны доказательства? - спросил Вероятностный
Демон, глядя вслед удаляющейся машине.
- Нужны! - заявил Александр Петрович, хотя хотел сказать совершенно
противоположное. Но калейдоскоп странных событий выбил его из колеи.
- Хочу, чтобы на нас упал метеорит!
Не успел он выговорить эти слова, как рядом ярко сверкнуло, раздался
короткий удар, и что-то очень больно ударило Александра Петровича по
спине, даже чуть ниже. Наш герой взвизгнул от неожиданности и схватился
за это место. Рядом на асфальте валялся небольшой продолговатый камень,
от которого шел легкий дымок.
- Вот вам, - удовлетворенно сказал Демон, подбирая горячий осколок и
перебрасывая его с ладони на ладонь. - Вы второй человек в мире, в которого
ударил метеорит. Первым был японский шофер. Можете камушек взять на
память. А еще лучше - отвезите в Метеоритную комиссию Академии наук. Там
вам подтвердят, что это не просто метеорит - это первый тектит, найденный
на территории нашей страны. Только заверните во чтонибудь. - Он протянул
камень присмиревшему Александру Петровичу, который уже понял, что
все это не к добру, и теперь с тоской ждал, что последует дальше. На него
вдруг напал такой страх, что захотелось крикнуть "Милиция! На помощь!
" и броситься бежать. Но он не стал этого делать, понимая, что от вредоносного
влияния пробабилитности даже самая лучшая в мире милиция спасти
не сможет.
- Так вот, уважаемый Александр Петрович, переходим к делу. Вы, как я
уже сказал, являетесь маловероятным состоянием материи. Вы можете возразить,
что таких, как вы, пять миллиардов. В планетных масштабах - это
нуль. Почти нуль. Вы маловероятны и продолжайте оставаться таким. Вашей
физической маловероятности в ближайшее время ничего не грозит. Я не буду
предсказывать вашу судьбу. Пускай все идет своим чередом, установленным
природой. Меня интересует моральный, духовный аспект проблемы. Беда в
том, дорогой Александр Петрович, что вы поддались влиянию моего брата. А
духовная энтропия - это так же гадко, как энтропия физическая.
- Дух - это нематериально. Это - фикция, - попробовал возразить Александр
Петрович.
- А какая вам разница. Я работаю и в нематериальной сфере. Так вот, я
уже говорил вам, что высшая моя обязанность и высшее для меня наслаждение
- создавать маловероятные ситуации, процессы или физические тела.
Физически вы маловероятны - и я доволен. Когда вы умрете и распадетесь
на окислы, соли и прочее, я буду грустить, потому что вы перейдете в более
вероятное состояние. То же самое и в духовной сфере. Я люблю людей
храбрых, решительных, самоотверженных, люблю летчиков-испытателей, полярников,
спортсменов. Люблю гениев и героев. Ведь это - наименее вероятные
состояния духа. Мне по нраву, когда вчерашний плотник становится
академиком. Я люблю, когда мозг человека жадно поглощает информацию,
когда люди учатся. Люблю влюбленных - ведь это тоже маловероятное состояние.
И я не люблю равнодушных, успокоившихся. Духовная энтропия - мой
самый жестокий враг и самая опасная для вас болезнь. Как мне жалко, что
вы тоже заболели этой болезнью!
- Ничем я не болен, - возразил Александр Петрович, недавно прошедший
диспансеризацию. - И вообще, вы говорите странные вещи. Я Бы попросил
вас...
- Да-да - вы катитесь в болото энтропии, - перебил его собеседник. -
Когда-то вы были духовно маловероятны. Теперь вы становитесь самым вероятным
в духовной сфере.
- Я не позволю! - взвизгнул вдруг Александр Петрович и даже храбро
взмахнул кулаком. - Это клевета! Да вы, гражданин Демон, если получше
разобраться, - вы знаете кто? Вы, вы... - Тут Александр Петрович замялся,
потому что нужное слово никак не шло ему на язык. Пришлось выпалить
первое попавшееся. - Вы оппортунист! И я этого так не оставлю!
- Не занимайтесь демагогией, - поморщился Вероятностный Демон. - Я
вам же добра хочу. Тем более что жаловаться на меня вам некуда.
Александр Петрович сообразил, что чертов Демон прав, и в растерянности
умолк.
- Дорогой мой, хочу вас предупредить. Вся бесконечная череда человеческих
характеров умещается на гауссовской кривой следующим образом...
Вы не знаете, что такое гауссовская кривая? Могу сказать проще. Все человеческие
характеры расположены между двумя полюсами. На одном полюсе -
герои, на другом - трусы. На одном - рыцари, на другом - подлецы. Бескорыстные
- на одном и воры - на другом... Стать героем, рыцарем трудно.

Струсить, предать гораздо легче. Для этого не надо ума, храбрости, стойкости,
преданности - ничего. И тем не менее люди не предают, не крадут,
не подличают...
Люди - миллионы людей, ваших соотечественников, - доказывают мою правоту
постоянно. Люди стремятся стать лучше, умнее, образованнее. Они
учатся, спорят о новых книгах, штурмуют выставки, они растут духовно -
ежедневно, ежечасно. И это радует мое сердце. А вы - вы меня огорчаете.
Вы способный инженер, превосходный организатор, знающий хозяйственник.
Но все это - только в душе.
Завтра вы пойдете на доклад к министру - да-да, именно завтра... Об
этом вам скажут утром - министр уже назначил час. Вы будете ему докладывать
о смелом проекте, который разработали ваши коллеги и который, быть
может, явится новым словом в подведомственной вам области промышленности.
И министр спросит вас, какую оценку вы даете этому проекту. Что это
- новаторство или прожектерство? Скачок вперед или миллионные убытки? Он
спросит вас, Александр Петрович, следует ли, по вашему мнению - я подчеркиваю
- по вашему мнению, одобрить проект или отказаться от него? А
может быть, надо вернуть его на доработку? Ведь министр - он тоже человек,
он не семи пядей во лбу, он не может знать все. Он надеется на вас,
на ваши знания, на ваш опыт. Он знает, что все это - и знание, и опыт -
у вас есть. Должны быть. А вы не сможете ответить ему. Вы будете смотреть
ему в глаза и стараться угадать, нравится ему проект или нет. Вы
будете долго мямлить, что, с одной стороны, в проекте что-то есть, но, с
другой стороны, в нем чего-то нет, что проект, конечно, смел, но трезвый
расчет прежде всего, и что дерзать надобно, но рисковать все же не следует.
Вы уже давно так делаете - подлаживаетесь под готовое мнение руководства.
До сих пор это вам удавалось. Вы наблюдательный, проницательный
человек, вы тонкий психолог и прекрасный знаток человеческих душ. Поэтому
вам до сих пор везло, и вы стали считать, что играете в беспроигрышную
лотерею. Да-да, не возражайте - уже давно вы стали думать не о
пользе дела, а о пользе для себя - эфемерной и вовсе не нужной вам
пользе, которую принесет угаданное мнение вышестоящих руководителей.
Вы давно уже не способны на конфликт, вы боитесь сказать "да", если
другие говорят "нет", вы перестали отстаивать собственное мнение. Зачем?
Зачем лишние хлопоты, зачем тратить нервы, зачем спорить, убеждать, доказывать?
Ведь начальство не переспоришь, убеждены вы. А начальству как
раз и нужны смелые, бескомпромиссные, не думающие о своей выгоде люди,
такие, которые пекутся не о своем покое, а о пользе дела. Словом, не такие,
как вы.
"Конец, - в отчаянии подумал Александр Петрович. - Снимут". Ему уже
приходилось быть снимаемым, и хотя это было давно, он сразу ощутил знакомый
привкус безнадежности. Все, все знает, проклятый Демон! И ведь никуда
не денешься - докладывать министру надо. Первый раз с докладом к
министру - и такой афронт!
Александр Петрович подумал, что, пожалуй, не худо было бы заболеть,
но он так долго добивался возможности лично доложить министру - неважно
что, лишь бы лично... Он представил, как в застольной беседе небрежно
произносит: "...но тут я говорю министру: нет-нет, я категорически против..."
- и сердце его печально сжалось при одной мысли о том, что он
сможет лишить себя возможности произнести подобные слова.
А Вероятностный Демон продолжал:
- Вам не надоела такая жизнь, Александр Петрович? Вам не хочется говорить
только то, что думаете, стукнуть кулаком по столу в начальственном
кабинете, если дело того требует? Это была бы самая большая радость
для меня. Увы... Вы становитесь все более и более вероятным. И вам везет
на угадывание. Вам бы в Монако поехать - о, там вы были бы великолепны!
А вы вместо этого - в "Спортлото"... Из-за трех тысяч поступиться принципами!
"Какое вам дело? - захотел сказать Александр Петрович. - Хочу и буду
играть!" Он открыл даже рот, но, встретив насмешливый взгляд Демона,
предпочел промолчать.
- Разрешите, Александр Петрович, я дам вам на прощанье совет, - мягко
сказал Вероятностный Демон, дружески беря собеседника под руку. - Да, на
прощанье, ибо разговор наш очень затянулся. Супруга ваша будет беспокоиться.
Только сейчас Александр Петрович заметил, что находится на краю какой-то
рощи, видимо, далеко за городом. Солнце уже закатилось, и лишь
пламенеющая полоска заката указывала на место, где оно плыло теперь под
горизонтом. Эту огненную полоску пересекал темный силуэт старинной церкви,
за которой серебрилась кромка воды, - перепуганному Александру Петровичу
показалось даже, что это не то Нерль, не то Кижи... Он беспокойно
завертел головой. Словно нарочно, вокруг царило безлюдье. Спина его покрылась
холодным потом. Он вдруг подумал, что ему не суждено вернуться
обратно - заведет его нечистый в какое-нибудь непроходимое болото, и
сгинет навеки бедолага Александр Петрович...

- А совет мой прост, - продолжал Демон. - Отныне и навсегда зарекитесь
искушать судьбу, стараясь что-либо угадать. Больше вы никогда ничего
не угадаете - ни мнение начальства, ни цифру "Спортлото". Я, Вероятностный
Демон, клятвенно заверяю вас в этом.
Александр Петрович выслушал мрачное пророчество со спокойствием приговоренного
к смерти. Ему было не до прорицаний. На окружающую их рощу
стремительно падала темнота, серая лента асфальта, по которой они шли,
стала почти невидимой, и только река еще серебрилась позади неведомой
церкви - Минусинской, что ли... Вдруг он почувствовал, что дрожит. На
миг ему показалось: вот сейчас его спутник оскалит клыки, сверкнет фосфоресцирующими
глазами... Ему стало жалко себя - такого молодого (сравнительно
молодого, тут же честно ввел он поправку), красивого (многие
женщины говорили ему об этом в свое время), стройного (пусть с некоторой
скидкой на приличествующую возрасту и положению полноту), умного (без
всяких скидок и поправок) - жалко до слез.
- А сейчас мы с вами распрощаемся, - продолжал Вероятностный Демон. -
Поймаем такси, и через пятнадцать минут вы дома. Выходите на обочину,
Александр Петрович, сейчас подъедет такси.
При этих словах Александр Петрович воспрянул духом. Однако в возможность
поймать здесь такси он не поверил, поскольку прекрасно знал, что
поймать такси именно тогда, когда оно позарез необходимо, практически
невозможно.
- Так и подъедет, - возразил он. - Черта с два его поймаешь. - И замолчал,
потому что увидел на шоссе идущую к ним машину с зеленым
огоньком.
Через полчаса, когда Александр Петрович уже сидел дома за стаканом
крепкого чая, в который плеснул для бодрости пару ложечек ямайского рома,
происшествия минувшего вечера стали казаться ему какими-то нереальными.
Он пытался вспомнить, как выглядел его спутник, но так и не сумел
этого сделать. Достав из кармана пятак, Александр Петрович стал подкидывать
его к потолку - пятак падал то так, то этак, и никакого отклонения
от разрешенных пробабилитностью пределов наш герой усмотреть не
сумел.
Вошедшая в кабинет супруга застала его стоящим на четвереньках и
очень изумилась странному времяпрепровождению мужа. Она уговорила Александра
Петровича идти спать. Александр Петрович, чувствовавший себя не в
своей тарелке, разделся, лег, но долго не мог заснуть, а когда заснул,
то снилась ему всю ночь сплошная белиберда - куда-то он спешил, опаздывал,
кого-то догонял и никак не мог догнать и тут же от кого-то убегал
сам.
Александр Петрович встал невыспавшимся и в министерство отправился в
неважном настроении. Вчерашние события вспоминались с трудом, и он не
мог даже сообразить толком, были они на самом деле или все это ему приснилось.
Едва Александр Петрович явился в кабинет, как секретарь доложила, что
министр ждет его ровно в десять. Александр Петрович еще раз проверил
подготовленные исподволь бумаги, но так и не решил, какую позицию следует
ему занять при обсуждении. Решив во всем положиться на интуицию, он
хотел было уже идти, как вдруг с ужасающей ясностью припомнилось ему роковое
предупреждение вчерашнего собеседника. Он снова достал пятак и
стал подкидывать - монета ложилась то так, то этак, поэтому было невозможно
определить, действует заклятье Демона или нет.
Тут Александр Петрович вспомнил, что Вероятностный Демон говорил
что-то о невозможности угадать с пользой для себя, и понял, как заставить
монету лечь одной и той же стороной хоть тысячу раз подряд. Он вызвал
в кабинет своего зама и предложил на пари бросить монету двадцать
раз, поставив свою отличную паркеровскую ручку с золотым пером против
грошового фломастера, который его зам недавно купил где-то на Арбате.
Договорились, что если монета будет падать и орлом, и решкой, выигрывает
Александр Петрович, пусть даже монета лишь единожды упадет не так, как в
остальных случаях.
Зам согласился на это безнадежное условие - он очень хотел сделать
шефу приятное. Начали кидать. Зам не поверил своим глазам. Все двадцать
раз монета легла цифрой вверх. Кинули еще двадцать раз - с тем же результатом.
Дрожащими руками зам принял паркеровскую ручку и с опаской
сунул ее в карман. Александр Петрович, наоборот, успокоился, хотя и стал
белее мела. Он взял папку "К докладу", для чего-то потер рукавом золотые
буквы на ней и отрешенно посмотрел на часы.
Было без трех минут десять,
Владимир ФИРСОВ
ПРОЖИГАТЕЛЬ
Живопись - нетрудное дело, если ничего в этом не
смыслишь.

ДЕГА
Новое обязательно побеждает в борьбе со старым -
за исключением тех случаев, когда само оказывается
побежденным.
Четвертый закон Архимеда-сына
О том, что он талант, Коленька Глебов узнал второго сентября, когда с
несколькими друзьями из первого "А" спрятался за трансформаторную будку
позади школы, чтобы покурить, но припрятанные еще до уроков спички и
смятая сигарета оказались безнадежно отсыревшими.
Разочарование ребят было огромным. Коленька, который хотя и обрадовался
в душе, что курить не придется, все же ощутил некоторое сожаление.
Ему очень хотелось узнать, настоящий ли он мужчина, и предложение присоединиться
к компании курильщиков воспринял как почетное. Поэтому, когда
с последней сломавшейся спичкой все надежды рухнули, у него вдруг появилось
неистовое желание сделать нечто необыкновенное, из ряда вон выходящее,
что-то такое, что останется потом в памяти людской. И он знал, что
надо сделать.
- А ну, дайте мне, - решительно сказал он, отодвигая плечом рыжего
Вовку, и взял драгоценную, но, увы, сырую сигарету, сунул ее в рот и,
скосив глаза, уставился на самый ее кончик. Через несколько секунд сигарета
начала тлеть, и от нее потянулся легкий голубой дымок.
- Ну, ты даешь! - восхитился Вовка. - Прямо фокус-покус. А затянуться
можешь?
- Ребята, да он талант! - радостно завопил Сережка. - С ним в походе
не пропадешь. Будет под дождем костер зажигать! Или...
Что будет дальше, Коленька не расслышал, потому что как раз в это
время глубоко втянул в себя дым, и что-то страшное и омерзительное
обожгло ему легкие. Он судорожно закашлялся, сигарета упала в лужу и погасла.
Но ребята даже не заметили, что курить больше нечего. Как предполагает
автор, они, пожалуй, даже обрадовались этому, поскольку согласились
курить помимо желания, только из чувства мужской солидарности.
Перспектива использования неожиданно открывшихся Коленькиных способностей
взбудоражила фантазию ребят, и она разыгралась вовсю.
- Тебе надо в разведчики идти, - заявил Петя. - Ты подползешь к складу
боеприпасов, только посмотришь, а он - раз, и взорвется!
- Или мост поджечь! - вдохновенно забормотал Вовка. - Часовые бегают,
бегают - никого нет, а мост горит. Они погасят, а он в другом месте загорелся.
- Коль, а ты бородавки можешь прижигать? - показал на свою руку Алеша
Тургаев. - Так, чтобы не было больно?
Но попытка повернуть обсуждение в русло скучного утилитаризма не
увенчалась успехом. Большинство присутствующих признавало только глобальные
масштабы, и Алеше даже не дали докончить мысль.
- А если на тебя танк поползет, ты сможешь его прожечь? - спросил
кто-то.
- Н... не знаю... Тренироваться надо... - скромно ответил Коля, до
сих пор не задумывавшийся над такими проблемами.
- Вот будет здорово! Танк и туда, и сюда, а от взгляда ему не убежать.
Ты его р-раз и насквозь!
- Как гиперболоид инженера Гарина, - высунулся начитанный Вовка.
- Как лазер! - уточнил не менее начитанный Петя.
- А лазером можно зубы сверлить без боли, - снова подал свой голос
практичный Алеша. Но его опять никто не поддержал.
Общее суждение было таково: Коля - талант, может быть, даже гений.
Приговор был, как говорится, окончательный и обжалованию не подлежал.
До сих пор Коля искренне верил, что у него никаких талантов нет. Как
он мог в это не верить, если Мама с железной настойчивостью вела поиск
его необыкновенных способностей чуть ли не с самого дня его рождения]
В два года было фигурное катание. Скользить по льду Коленьке понравилось,
и вскоре он добросовестно выучил изящную фигуру под названием "кораблик",
приведя Маму в крайнюю степень восхищения. Однако дальше этого
дело не пошло. Грянули холода, Коленька чуть не отморозил палец на ноге,
и мальчика пришлось отстранить от льда, потому что на теплый крытый каток
Маме пробиться не удалось.
В три года поиск таланта из горизонтальной плоскости переместился на
вертикали. Мама узнала, что на Ленинских горах работает секция горнолыжного
спорта. В квартире Глебовых пахнуло ветром с вершин. Самыми ходовыми
словами в тот период были такие, как "маркер", "эланы", "россиньоли",
"соломоны", "карреро", "альпины-юниор", "альпины-демон", "альпины-скорпион",
звучавшие для непосвященного как шаманские заклинания, хотя были
всего лишь названиями всемирно известных фирм. За этими таинственными
словами скрывались лыжи, ботинки, палки, очки, крепления наипоследнейших
моделей. Лыжи сами надевались на ногу и сами снимались, очки то темнели,
то светлели в зависимости от яркости солнца. Все это стоило бешеных денег,
но Мама не скупилась.

Экипированный по последнему слову спортивной науки, Коленька выезжал
на склон, провожаемый восторженными охами Мамы и несколько ироническими
взглядами других мам и пап. Довольно быстро он освоил соскальзывания -
прямые, косые и скругленные, поворот в плуге и в упоре. Затем дело затормозилось
- юный горнолыжник предпочитал мчаться напрямик, куда глаза
глядят, благо внизу был безопасный выкат, а не заниматься скучным совершенствованием
горнолыжной техники.
Мама решила, что мальчик явно тяготеет к скоростному спуску, но отсутствие
подобающих склонов тормозит его спортивный рост... Бедный папа,
услышав такие слова, в ужасе схватился за голову, предвидя неизбежный
переезд семьи куда-нибудь в Бакуриани или Цахкадзор, но тут несчастье
помогло: на одном из лихих спусков Коленька не вписался в вираж и здорово
загремел. Самосъемная лыжа почему-то не снялась, и в результате ему
пришлось походить на гипсовой ноге. После этого Коленька сделал первый в
своей жизни решительный поступок, забросив драгоценный инвентарь в кладовку,
где хранились папины равнинные лыжи и раскладушка для гостей.
Музыка и гимнастика обрушились на ребенка почти одновременно. В доме
появились рояль, скрипка и шведская стенка. Мама вела поиск с беспощадной
решительностью автомата. Иногда у нее случались сбои - так, окончились
ничем попытки внедрения в балетное училище и конно-спортивную секцию.
Зато от изостудии и шахматного кружка отвертеться не удалось. Коленька
освоил рокировку, "киндермат" и научился рисовать кубик по законам
перспективы. Затем начался штурм лингвистических высот. Страстное
желание сделать сына полиглотом и специалистом по цейлонской живописи
заставило ее временно забыть про весьма гипотетические шансы проникнуть
в кружок юных космонавтов, который, по слухам, вот-вот открывался в
Звездном городке.
Приведенный выше далеко не полный перечень путей и средств поиска таланта
в юном Коленькином организме имел неутешительный итог. Каждый очередной
этап жизни мальчика резюмировался Мамой огорчительно, но точно:
"нет, чемпион из тебя не получится", - говорила она и несла в комиссионный
магазин заграничные чудо-коньки. "Нет, Килли из тебя не получится"
(на толкучку отправились умопомрачительные лыжи, ботинки и очки). "Нет,
Ботвинник из тебя не получится" (дорогие шахматы карельской березы укладывались
на самую дальнюю полку серванта). "Нет, Гагарин из тебя не получится"
(и к букинистам переехал чемодан с литературой по астрономии и
космонавтике, включая уникальную "Астрономию для дам" Камилла Фламмариона).
Да, у Коленьки не было никаких талантов. Чуть не ежедневно Мама обнаруживала
все новые и новые доказательства этому. "Да, Пушкин из тебя не
получится..." "Да, Бетховен из тебя не получится..." "Мама, а кто из меня
получится?" - спрашивал мальчик, но не получал ответа. Бедная Мама!
Бедные мамы! Знать бы им заранее, кто из нас получится!
Коленьке было известно, что почти каждый мальчишка в его классе или
очень талантлив или чем-нибудь знаменит. Один уже знал всю таблицу умножения
и сколько будет А плюс Б, другой мог подтянуться десять раз на
турнике, третий два года жил на Камчатке, видел северное сияние, моржей
и белых медведей, четвертый так похоже нарисовал на доске учительницу,
что она долго смеялась и все не хотела стирать рисунок, а пятого брат
катал на вертолете над Москвой и даже позволил немного подержаться за
ручку управления.
Теперь, после случая с сигаретой, выслушав безапелляционное мнение
товарищей о своей безусловной талантливости, Коля воспрянул духом, хотя
не видел в своих способностях ничего особенного. Эка невидаль - прожигать
дырки! Для Коли это было обычным, естественным делом, как для лягушки
квакать или для птицы летать. Ведь ни одна птица не удивляется тому,
что умеет летать - на то она и птица. Вот бегемот - тот должен удивляться,
что кто-то может вспорхнуть в небеса.
Слух о необыкновенных Колиных способностях мгновенно разнесся по школе.
Приходили из второго, третьего, даже из пятого класса, чтобы своими
глазами удостовериться. Верзила пятиклассник, которому Коля вряд ли доставал
до пояса, попытался игнорировать его чудесный талант.
- Я тебе, прожигателю, как дам сейчас в лоб, так ты у меня в угол
улетишь! - заявил он нахально, поднимая здоровущий кулак.
- Посмей только! - закричал Коля. - Да я...
- Ну что ты мне сделаешь, что? - похвалялся верзила, гордясь своим
преимуществом в росте. - Вот возьму и ударю!
- Если ты меня ударишь, я... я тебе сердце прожгу! - неожиданно для
самого себя выпалил Коля и сам испугался. - Вот посмей только!
- Подумаешь, напугал, - пробормотал побледневший оболтус, потихоньку
пятясь к двери. - С тобой, дураком, шутят, а ты... - и он пулей вылетел
в коридор.
К чести нашего героя, он быстро забыл этот разговор и никогда не использовал
своих способностей во зло людям. А ведь мог бы...

Благодаря Колиному таланту в младших классах появилась новая мода,
пришедшая из первого "А": девочки все как одна стали носить на шее деревяшки
с выжженными именами. У Коли был точный глаз, да и уроки перспективы
в изокружке пошли на пользу, поэтому его надписи напоминали почти
произведение искусства. По молчаливому соглашению Коля выжигал имена
только для своих одноклассниц. Остальным приходилось обходиться купленными
в "Детском мире" приборчиками. Они понимали второсортность подобных
украшений, но что было делать! Мальчики играли шпагами и саблями, украшенными
затейливой резьбой. У Коли выработался свой стиль украшения боевых
деревянных клинков, чем-то напоминающий арабскую вязь на старинных
булатах. Правда, сам он об этом сходстве не знал.
Примерно через месяц о необыкновенных способностях Коли узнала и Мама.
Она примчалась домой расстроенная, чуть не в слезах:
- У всех дети как дети, - кто на скрипке играет, кто в хоккей, - пожаловалась
она соседке. - А мой - подумать только... Прожигатель! Тьф
у...
Соседка знала, что такое "прожигатель жизни", и решила, что это явление
одного порядка. Сложив губы скорбным бантиком, она качала головой и
вздыхала, сочувствуя Маминому горю.
- Верно, верно, - поддакивала она, глядя жалостливыми глазами. - А
все эта... акселерация. Поди же ты - в семь лет, а уже прожигатель!
Невеселый разговор происходил возле лифта, который блуждал где-то по
верхним этажам и никак не хотел спускаться. Наконец, дверь распахнулась,
и появилась пенсионерка Мария Михайловна. Мария Михайловна всегда знала
все про всех - утаить от нее что-нибудь не было никакой возможности.
Сейчас она ехала в консерваторию, где, по слухам, создавались экспериментальные
курсы игры на каменном ксилофоне, обнаруженном археологами
при раскопке дошумерских захоронений, чтобы попытаться пристроить туда
своего внука, того самого практичного Алешу Тургаева, учившегося в том
же классе, что и Коля Глебов. Очевидно, роскошный букет, который она
держала в руках, предназначался именно для этой цели, как и коробка конфет,
и книга в яркой обложке, что просвечивали сквозь полиэтиленовую
сумку с рекламой какой-то заграничной фирмы.
Увидев возле лифта Маму, Мария Михайловна чрезвычайно обрадовалась.
- Как я рада, дорогая, за вас! - объявила она, торжественно целуя Маму
в щеку. - Я всегда говорила, что ваш Коленька - необыкновенный ребенок.
Ах, как это замечательно! Теперь вашему сыну карьера обеспечена.
Быть прожигателем - это так в духе времени! Вы знаете, недавно я слушала
известного философа и прогнозиста Марлинского, так он прямо заявил, что
НТР требует гениев нового типа, способных на невозможное. Как я завидую
вам, что у Коленьки такой яркий и современный талант. Дорогая, вы должны
показать его специалистам. Сегодня я занята, а завтра... - она извлекла
записную книжку и стала перелистывать ее, держа у самого носа, - завтра,
скажем, в четыре часа мы с вами идем к профессору Беловодскому. Нет,
нет, не смейте отказываться - это наш с вами гражданский долг дать миру
нового гения! Итак, ровно в четыре я у вас! - и она исчезла, оставив
после себя запах модных французских духов и твердое убеждение, что это
именно она вместе с Мамой родила, выкормила, вырастила Коленьку, воспитала
его и выпестовала в нем талант нового типа, столь необходимый человечеству
в век НТР.
Профессор Коленьке не понравился. Был он стар, высок и тощ, нос имел
крючком, говорил с апломбом и Маму ужасно разочаровал.
- Меня удивляет постоянное тяготение неспециалистов к ниспровержению
законов природы, - заговорил он. - Расчеты показывают, что для воссоздания
описанного вами эффекта требуется минимум два на десять в четвертой
степени джоулей, между тем как общее количество энергии человеческого
организма на четыре порядка ниже необходимой величины... Элементарный
здравый смысл неопровержимо доказывает нам, что модный в последнее время
псевдоэффект термического биополя есть не что иное, как невольное заблуждение
или примитивное шарлатанство...
Последние слова Коленьку разозлили, и в отместку крючконосому оракулу
он, одеваясь в коридоре, так посмотрел на новое пальто профессора, висевшее
тут же на вешалке, что мигом прожег изрядную дырку на самом видном
месте. Он понимал, что поступает нехорошо, но его впервые в жизни
обозвали - причем совершенно незаслуженно! - шарлатаном, да еще примитивным.
На улице Мария Михайловна принялась горячо утешать расстроенную Маму.
- Нет, нет, мы этого так не оставим! Наука должна признать вашего
мальчика, чего бы это нам ни стоило. Вы не огорчайтесь, дорогая, в наш
век жесточайшей конкуренции, чтобы пробиться куда-то, нужно терпенье,
терпенье и терпенье. Мне ведь тоже вчера ужасно не повезло. Оказалось,
что этот дошумерский ксилофон сделан из каменных брусьев величиной со
шпалу, а играют на нем вдесятером - главный исполнитель только стукает
тросточкой, показывая, по какой клавише надо ударить, а рядом стоят дюжие
молотобойцы с кувалдами в полпуда весом, к тому же, по древнему обычаю,
голые по пояс, и ударяют ими туда, куда показывает маэстро. Так
вот, главное место у них уже занято кем-то из родственников директора
консерватории, а в молотобойцы мой внук еще не годится.

Коля представил себе загорелых силачей с кудрявыми бородками и на
время забыл свои огорчения. Когда он опять услышал беседу, Мария Михайловна
говорила:
- Да, да, в Институт космической металлургии! Там молодые, серьезные
ученые, которые всегда на переднем крае науки, не то, что этот...
Мария Михайловна как в воду глядела. Когда она дозвонилась в институт
и рассказала про юного прожигателя, их попросили приехать немедленно.
Институт космической металлургии располагался невдалеке от проспекта
Вернадского в новом суперсовременном здании, напоминающем по форме коническую
шестерню из бетона, алюминия и стекла. Перед зданием возвышалась
скульптура, изображавшая двух космонавтов в шлемах, которые пролетали
через петлю Мебиуса навстречу друг другу. Один держал в руках циркуль и
лекало, другой - что-то вроде большой сковородки, из которой высунулась
вверх толстая огненная капля. Скульптура, как догадался Коля, помнивший
уроки в изокружке, символизировала усилия человечества по освоению плавки
металла в условиях невесомости, причем плавки высококачественной -
иначе зачем же циркуль и лекало? Самое же удивительное в скульптуре было
то, что летящие фигуры ни на что не опирались и ни за что не были прицеплены.
Они явно висели в воздухе без видимой опоры. Коля три раза обошел
скульптуру кругом, но так и не понял, как все это было устроено.
В институте Маму и Марию Михайловну усадили в большом светлом кабинете
и стали угощать кофе, а Колю увели в лабораторию, где стояли десятки
приборов. Некоторые из них напоминали телевизор, только вместо кино по
экранам прыгали какие-то зеленые линии, другие были похожи на микроскоп
или швейную машинку, а третьи вообще были ни на что не похожи.
Коле дали огромное яблоко и попросили смотреть то туда, то сюда - то
в трубочку, то на пузырек с жидкостью, то на пластинку, похожую на тусклое
карманное зеркальце. Затем ему подсунули книжку про пиратов - с яркими
картинками и короткими подписями. Как все первоклассники, Коля умел
читать достаточно бегло, поэтому пропустил мимо ушей разговоры сидевших
у приборов людей о термоофтальмоэффекте третьей степени тонкоюстировочного
типа, о разрешающей способности, инерционности сканирующего аппарата,
треморе видеолуча, квантовом характере излучения и пределах фокусировки.
Как раз в это время пираты взяли на абордаж шхуну с драгоценностями
британской короны и с саблями в зубах лезли на гакаборт, поэтому,
услышав просьбу что-нибудь выжечь, Коля с сожалением отложил книгу и в
полминуты изобразил на полированной фанерке лихого пирата с ятаганом в
руке. Рисунок получился хороший - хоть на выставку посылай.
Посмотрев на рисунок, ученые начали куда-то звонить, и вскоре появился
еще один, невысокий и в очках, который молча сел в стороне и стал
слушать, как остальные спорят об уровнях энергии, механизме накачки,
биомагнетизме и люксонах. Во время крика и шума спорщики подсовывали Коле
разные пластинки, а он прожигал их через какую-то жидкость. Они спрашивали,
видит ли он цветные сны, за какую команду болеет, попросили положить
ногу на ногу и стукали блестящим молоточком по коленке, отчего
нога смешно подпрыгивала, велели закрыть глаза, вытянуть руки и растопырить
пальцы, а потом дотронуться до кончика носа. Между разговорами они
угощали его бананами, конфетами и шипучей "фантой", которую Коля обожал,
поэтому испытания ему нравились. Наконец, его оставили в покое, вручили
кулек с виноградом, три красивые книжки, отвели к Маме и попросили подождать.
Вскоре один из ученых, тот самый, невысокий и в очках, что пришел
последним, отозвал Маму в сторону.
- Ваш сын, несомненно, обладает достаточно ярко выраженным термоофтальмоэффектом,
- сказал он, гуляя с Мамой по большому холлу, где посреди
клумбы с цветами бил веселый фонтанчик. - Будущее покажет, насколько
стоек этот эффект, ослабнет он или усилится. Не будем форсировать событий.
Пусть все идет своим чередом. Мальчик должен учиться, заниматься
спортом, ему полезно закаливание и витамины, особенно витамин А. Пусть
ест побольше моркови. Если все пойдет как надо, он станет очень ценным
специалистом. Термоофтальмоэффект - явление чрезвычайно редкое, и мы
стараемся держать на учете всех, кто им обладает...
Последние слова неприятно поразили Маму, потому что до сих пор она
считала способность Коленьки к прожиганию уникальным, неповторимым
свойством. Но, оказывается, людей с подобным даром достаточно много, их
учитывают, кормят витамином А, разработали для них методику исследования...
- Кем же он станет потом? - робко спросила она. - Я ведь не знаю, для
чего нужны прожигатели.
- О, прожигатель - профессия необыкновенная! Область ее применения
необычайно широка. Вакуумная металлургия - раз, медицина - два, радиотехника
- три, кристаллография - четыре, генная инженерия - пять... А
еще есть экспериментальная микробиология, точная механика, прикладные
искусства. Возьмем, например, космическую технологию. Мы сейчас наладили
изготовление транзисторных гексодов на спутниках, но несмотря на все
ухищрения девяносто три процента идет в брак, потому что существующие
методы сварки грубы и примитивны. Тогда мы попросили космонавта-прожигателя
сварить на пробу десяток гексодов. Представляете - все отличного
качества! Экономический эффект огромен! Мы и за месяц не получаем дюжины
гексодов со столь малыми разбросами по параметрам, а он затратил на всю
операцию около пяти минут...

Мама слушала ученого и мысленно видела, как ее сын в сверкающем скафандре
медленно летит по торообразному цеху космического завода, бросая
направо и налево огненные взгляды, как потом он шагает по пурпурной ковровой
дорожке от самолета к черному открытому автомобилю, неся на ладони
таинственный гексод, похожий на металлического паучка со множеством лапок,
и телевизоры всего мира показывают его спокойное и гордое лицо -
лицо человека, который хорошо поработал... Эта картина настолько ей понравилась,
что она даже смирилась с перспективой многолетнего кормления
сына морковкой и прочими продуктами, насыщенными витамином А, столь полезным
для стимуляции термоофтальмоэффекта тонкоюстировочного типа.
- Да и в других областях офтальмолуч имеет громадные преимущества, -
продолжал ученый, - даже перед лазером, не говоря уж об электрических и
термических методах. Сейчас медики отслоившуюся сетчатку глаза приваривают
лазером. Ткани глаза при этом травмируются. А офтальмолуч не вызывает
побочных эффектов, поскольку поток люксонов в нем автоматически модулируется
биополем, причем абсолютно синхронно с биоритмами пациента...
Мария Михайловна, узнав о результатах испытания, разохалась на целый
час.
- И не думайте, милая, попусту терять столько лет! Вы же знаете не
хуже меня, что сейчас взят твердый курс на раннюю профориентацию и специализацию.
Детишек нужно учить всем премудростям сызмала, и тогда они
чего-нибудь добьются в жизни. Наверняка в этом институте, если хорошенько
поискать, найдется какойнибудь уже не нужный спутник, который они
смогут выделить детишкам. Мы с вами должны пойти в местком института и
предложить создать секцию юных прожигателей. Уверяю, сразу найдутся и
деньги, и все остальное. Думаю, я смогла бы взять на себя культурномассовую
работу в секции. Для начала сводим их в Большой театр или к Образцову,
устроим встречу юных талантов с писателями, художниками... Чем
черт не шутит, вдруг их действительно в космос пошлют? Сегодня это пустяковое
дело, не то что раньше... Я все думаю, не определить ли мне и
Алешеньку вместе с вашим Коленькой....
- Разве он тоже прожигатель? - удивилась Мама. - Вы мне не рассказывали.
- Да нет, какой он прожигатель. Не в этом дело. Главное - правильно
пристроить ребенка, чтобы он оказался на острие научного поиска. Не все
же будут дырки прожигать - кто-то и руководить должен, вести учет, ставить
задачи. Как раз и понадобится специалист со спецподготовкой...
Как это ни странно, весь шум, поднятый родственниками и знакомыми
вокруг судьбы Коли, оставил его равнодушным. Грандиозные перспективы,
ожидающие юного прожигателя в век НТР, совсем не взволновали мальчика.
Впрочем, удивляться тут нечему. Для Коли его удивительное свойство отнюдь
не представлялось необыкновенным, но многие приходили в восхищение,
увидев, как от лежащей перед мальчиком дощечки начинает подниматься синий
дымок, и коричневая линия червячком ползет по деревяшке, оставляя за
собой изящный контур.
Рисунки у Коли получались странные. Не было в них логической завершенности,
свойственной большинству художественных изделий, выпускаемых
местной промышленностью, например, всемирно известным комбинатом художественных
изделий и игрушек, что расположился на берегу Волги в центре
старинного города Тверь, ныне Калинин. Ах, каких замечательных матрешек,
русалок, снегурочек вытачивают здесь чудо-умельцы из первосортной, хорошо
просушенной липы!
Хороши русские рукодельные сувениры! И все же, положа руку на сердце,
должны мы признать, что вряд ли даже специалисты всегда с уверенностью
могут отличить матрешку тверскую от матрешки вятской. С рисунками Коли
Глебова было не так. Все они имели оригинальную манеру исполнения, а может
быть, стиль или творческий почерк - даже не знаю, как точнее сказать.
Некоторые специалисты отмечали, что чем-то рисунки Коли напоминали
средневековые восточные миниатюры, на которых фигуры заднего плана зачастую
изображались крупнее тех, что располагались на переднем плане.
Другие считали, что в рисунках Коли явно прослеживается влияние русских
иконописцев XV века... Много и других нелепостей говорили знатоки живописи,
коим случалось видеть рисунки маленького прожигателя. Ни одно из
этих мнений не соответствовало действительности, потому что Коля с произведениями
предшественников не был знаком даже по репродукциям, и хотя
побывал однажды в Третьяковке, но у икон не останавливался, увлекаемый
твердой рукой Мамы в залы, где экспонировались произведения не просто
великих, а великих современных мастеров.
Творения Коли, наивные и трогательные, никого не оставляли равнодушным.
Было в этих рисунках что-то такое, что заставляло каждого задуматься
- пусть ненадолго, потому что при взгляде на них словно теплый
ветер ушедшего детства пробуждал сладкую безотчетную грусть. Потом, много
позже, когда появился термин "пиропись", когда созданные взглядом
картинки были признаны самостоятельным видом искусства и крупнейший историк
пирописи Алексей Тургаев в первом томе известного исторического
труда систематизировал и проанализировал творчество друга далекой юности
- вот тогда все встало на свои места. Даже самый непосвященный ценитель
живописи мог теперь свободно и уверенно сказать, что появился гений,
создавший новое искусство, которое, естественно, не сразу было понято и
принято. Ростки нового всегда с трудом пробивают себе дорогу - эта диалектическая
истина еще раз подтвердилась в истории пирописи и пирографии
- так четко резюмировал Алексей Тургаев свое исследование.

"История и теория пирописи" - многотомный труд, хорошо известный широким
кругам интеллигенции. Он удостоен множества литературных и научных
наград, переведен на несколько языков, поэтому нет нужды хоть
сколько-нибудь подробно останавливаться на его содержании. Хотелось бы
только напомнить, что и в томе первом - "Пирография", и в томе втором -
"Пирогравюра", и в томе шестом - "Пиротехника" (название, увы, не совсем
оригинальное, но точное) и в дальнейших томах, где говорится о пироофорте,
пиропуантилизме, пиропалитре, пиропортрете, пирофутуризме, пирореализме
и пиропостимпрессионизме и даже о пироконегрунтивизме, - во всех
этих томах подтверждается приоритет Николая Глебова в создании нового
искусства. Лишь в томах, повествующих о пиросюрреализме и пироабстракционизме,
точно и недвусмысленно указано, что данные направления являются
ложными и к истинной пирописи и ее основоположнику отношения не имеют.
Между тем юный Коля, не подозревая о своей будущей великой роли, продолжал
забавляться деревяшками, покрывая их узорами и рисунками. Особенно
ему нравилось, когда дерево, слегка согретое расфокусированным взглядом,
вдруг начинало менять цвет, становилось лазурным, золотистым, пунцовым.
Цвет, доселе несвойственный древесине, возникал где-то в глубине,
всплывал, растекался вдоль волокон, отчего деревянный брусок напоминал
цветной снимок в момент проявления.
Умение придавать дереву несвойственную ему окраску долгое время заставляло
ученых подозревать подделку или розыгрыш. Они неопровержимо доказывали,
что тепловое воздействие на целлюлозу и прочие составные части
древесины может давать только черно-коричневую гамму, и убежденно заявляли
о применении красителя. Ученым, поскольку их аргументация опирается
на результаты точнейших исследований, принято верить. Однако в данном
случае эта вера на много лет задержала признание нового искусства. Позже
было доказано, что, поскольку цвет - это всего лишь отраженная предметом
часть солнечного спектра, пировоздействие может придать поверхности материала
необходимые свойства поглощения и отражения. В томе "Пиропалитра"
механизм такого воздействия рассмотрен всесторонне - как с искусствоведческой
точки зрения, так и с позиций физической химии и химической
физики.
Мама, ослепленная нежданно открывшимися перспективами, развила бурную
активность. Мария Михайловна, деятельно ей помогала. В кружке юных прожигателей,
который по их инициативе был создан при районном Дворце пионеров,
Алешеньку Тургаева избрали старостой. Зато Колю Глебова едва не
отчислили за упорное нежелание заниматься металлообработкой и другими
перспективными и полезными для народного хозяйства областями, где он мог
применить свои природные качества. Его спасло лишь то обстоятельство,
что его рисунки на районном конкурсе удостоились первой премии.
К огорчению Мамы и еще больше Марии Михайловны, им никак не удавалось
выйти на людей, связанных с секцией юных космонавтов-прожигателей. Мария
Михайловна уверяла, что секция эта уже функционирует и что занятия в ней
ведет космонавт, трижды Герой Советского Союза, удостоенный своих наград
за три года пребывания на орбите.
Однажды произошло радостное событие. Коля прибежал домой сияющий и
торжественно предъявил родителям диплом, которым его наградили на городском
конкурсе юных художников. Именно в это время он начал работать
по слоновой кости. Среди его игрушек валялся старинный биллиардный шар.
Коля превратил его в миниатюрный глобус, по лазурным океанам которого,
если посмотреть в лупу, плыли крохотные кораблики, а по горам и долам
бродили слоны, бежали паровозики, росли пальмы и ели... Незадолго до
этого Коля увлекся фантастикой, и свой чудо-глобус назвал "В 80 дней
вокруг света". Приближался юбилей Жюля Верна, вскоре глобус увезли на
родину писателя, где его и удостоили высшей награды - почетного, латынью
написанного диплома "Блэ э вэр" - "Голубое и зеленое".
Примерно в это же время в газетах появились сообщения о том, что
группа медиков (среди которых были и прожигатели) разработала и внедрила
в практику бескровный метод операций, дающий отличные результаты там,
где классическая хирургия нередко пасовала. Медики эти заслуженно получили
высшие научные награды. Маме до слез было обидно, что ее сын ну нисколечко
не тяготеет к наукам, особенно к наукам актуальным, в которых
можно добиться успеха и признания. Увы, Коленька был начисто лишен честолюбия.
Он предпочитал заниматься бесполезными картинками, вместо того
чтобы обратить свои недюжинные способности на то нужное и важное, что
может принести практическую пользу.
Учился Коля как все - двоек не хватал, но и круглым отличником тоже
не был. Нравились ему природоведение и русский язык, зато он не жаловал
вниманием литературу и терпеть не мог рисования. Впрочем, учитель не
очень донимал мальчика. Он был, к счастью, умным человеком и, увидев
несколько выжженных Колей рисунков, понял, что лучше не вмешиваться.

Когда картинки Коли получили первую премию на Всемирном конкурсе
детского рисунка, их автору толькотолько исполнилось десять лет. Несколько
газет и журналов поместили петитом краткое сообщение об успехе
юного живописца, а журнал "Маленький художник" опубликовал фотографии
премированных работ. Вскоре Президент Всемирной Академии изящных искусств
в Кордове господин Пабло Гонсалес дал пространное интервью представителям
парижского издательства "Фламмарион", в котором, в частности,
сказал: "В этих рисунках есть что-то недоступное для меня". Эти слова
остались незамеченными, их вспомнили много лет спустя.
В это время в жизни Коли произошло знаменательное событие. Впрочем,
вся важность этого события стала понятной только теперь, а тогда никто
не мог и предположить, какие блистательные перспективы откроет появление
в четвертом "А" белокурой молчаливой девочки по имени Оля.
Оля тоже была прожигательницей, хотя не догадывалась о своих способностях.
Впрочем, об этом не знал никто, потому что дар Оли никак и никогда
не проявлялся. Видимо, не хватало начального толчка, чтобы скрытое
качество вдруг обнаружилось - ну хотя бы при помощи прожженной в чем-нибудь
дырки. Оля, как объясняли потом, не умела фокусировать свою энергию.
Максимум, достигнутый ею к тому времени, состоял в умении обогревать
взглядом кончик собственного носа.
Получилось так, что Олю посадили впереди Коли, и это повлекло за собой
гигантскую цепь последствий.
Однако все по порядку. Уже на первых уроках выяснилось, что новенькая
прекрасно знает математику. Ее решения задач и ответы у доски были так
четки и изящны, что Коля, не очень усердствовавший в этой науке, не раз
ловил себя на том, что слушает Олины ответы с большим вниманием... И
когда однажды, не выучив урок, он топтался за партой, тщетно пытаясь выдавить
из себя чтонибудь, кроме "значит, это...", он обратил молящий о
помощи взор не куда-нибудь, а к обернувшейся к нему Оле.
Именно этот момент можно назвать той точкой, от которой начало свой
отсчет новое научное направление. Впрочем, тогда об этом не догадался
никто - ни сам Коля, ни учитель, ни глазевшие на эту сцену остальные ребята.
Просто вдруг Коля, бессвязно бормотавший что-то нечленораздельное,
вдруг кратко и точно выпалил ответ с такой легкостью, словно читал его в
открытой книге.
Многомудрый учитель, конечно, почувствовал, что здесь не все чисто.
Тем не менее он мог поклясться, что никакой подсказки не было. Вздохнув,
он поставил Коле пятерку, и тот плюхнулся за парту, красный как вареный
рак. Все решили, что он покраснел от удовольствия - так блестяще он не
отвечал еще ни разу. Но причина была совсем в другом. Коля понял, что он
прочитал мысли своей соседки!
Теперь, много лет спустя, ни для кого не секрет, что офтальмоизлучение
прожигателей модулируется зетчастотой головного мозга. После того
как были сконструированы излучатели и приемники модулированной зет-частоты,
чтение мыслей - давняя мечта фантастов и следователей - стало возможным.
Мыслеобщение постепенно начало вытеснять акустическое общение -
вначале у прожигателей, потом, с совершенствованием аппаратуры мыслепередачи,
- и у остальных людей. Конечно, поначалу аппаратами пользовались
лишь те, кому-это было необходимо по роду работы, - операторы в шумных
цехах, дирижеры, сотрудники аварийных служб, испытатели самолетов.
Ни о чем этом не подозревали Коля и Оля, когда вели безмолвный разговор.
Это было удивительно: читать мысли Друг друга. Словно внутри тебя
начинал звучать чей-то голос, и появлялись странные, но понятные картинки.
Позднее, когда Коля рассказал о чтении мыслей, и еще позднее, когда
к его словам начали прислушиваться, упоминание о картинках долгое время
вызывало недоверие у специалистов. Психологи в один голос уверяли, что
можно допустить возможность передачи модулированного мысленного сигнала,
поскольку это укладывается в рамки концепции дискретно-цифровой природы
механизма передачи биоинформации, но упоминание о якобы возникающих в
мозгу картинках есть чистая мальчишеская фантазия, поскольку подобный
эффект, если бы он существовал на самом деле, говорил бы в пользу давно
отвергнутой наукой концепции квазиволновой природы упомянутого механизма,
с чем ни один здравомыслящий ученый согласиться не может.
Именно в это время появились глебовисты и антиглебовисты.
Видимо, появление противников у любого открытия - закон природы. Стоит
открыть что-то новое, изобрести прогрессивный механизм или процесс,
как немедленно возникают десятки недоброжелателей, завистников, оппозиционеров,
в один голос уверяющих, что это новое вовсе не ново, что оно
не нужно, вредно, что оно не соответствует, отвлекает, ослабляет, что
оно не доработано, преждевременно, экономически необоснованно, невыгодно,
что оно, наконец, заимствовано, скопировано, украдено... Очевидно,
действительно все новое может возникнуть и утвердиться лишь в жестокой
борьбе. Только так можно объяснить парадокс появления сильной группы антиглебовистов,
идейными руководителями и вдохновителями которой были два
человека - тот самый профессор Беловодский, что отказался признать Коленькины
способности, и директор Института космической металлургии, который
советовал кормить Колю витамином А. Фамилия его была Лучко.

Трудно понять, почему столь непохожие друг на друга ученые, представлявшие
две непримиримые научные школы, вдруг оказались в одном лагере.
Профессор Беловодский был педант и ретроград, он понимал науку как скопление
фактов и цифр, плавно дополняющих Друг друга, протянувшихся цепочкой
от А до Б, от Б до В и так далее. Классическая физика оставалась для
него строгим и стройным храмом, столь же несокрушимым, как и великие пирамиды.
Он свято верил в формулу: "Этого не может быть, потому что не
может быть никогда", он верил в науку, любое положение которой можно
промоделировать с помощью шариков, веревочек и брусочков. Имея подобные
научные взгляды, Беловодский, естественно, из всех разделов физики выбрал
полем своей деятельности статику, которую и преподавал с большим успехом.
Доктор технических наук Лучко был ученым совершенно иной школы. Все
новейшие достижения научной мысли, даже не совсем доказанные, он готов
был признать, применить, внедрить и развить - но применить и внедрить в
той узкой области науки, которую считал своей вотчиной, которой отдавал
все силы и от которой ждал успеха, признания, званий и наград. Именно
прожигатели могли оказаться той питательной средой, на которой бы проросли
и расцвели искомые драгоценные зерна новых идей, теорий, учений и
научных эпох. Как человек объективный и честный, к тому же любящий науку,
Лучко делал все от него зависящее, чтобы прожигатели стали славой
института и принесли ему заслуженный успех. Были созданы приборы и разработаны
методики, в короткий срок породившие множество графиков, диаграмм,
кривых, уйму цифр, которые деятельно обрабатывались электронно-вычислительными
машинами. Не хватало пустяка - открытия. Поэтому, когда
открытие последовало совсем в иной области, совершенно не связанной с
кругом интересов Института космической металлургии и его директора, в
нем взыграло ретивое. Он решил дать бой тем, кто посмел вторгнуться в
сферу, которую он давно считал безраздельно своей...
А Коля пребывал в блаженном неведении. Он оканчивал четвертый класс,
когда его впервые попросили рассказать о мыслечтении. Коля рассказал.
Магнитофонная лента с записью беседы вызвала сенсацию. К счастью, вокруг
мальчика оказалось достаточно людей со здравым смыслом, которые надежно
оградили ребенка от поднявшейся шумихи.
Как это часто бывает, постепенно страсти улеглись. А Коленькой
всерьез заинтересовалась большая наука.
Из Академии наук приезжала длинная черная машина, увозила Колю в один
из бесчисленных институтов, потом привозила обратно. Поездки эти, впрочем,
были не частыми и не обременительными. Видимо, ученые больше занимались
теорией, а мальчика старались беспокоить как можно реже. Мама и
Мария Михайловна даже слегка огорчались этим обстоятельством, поскольку
в это время они с ребятами жили на даче и возвращаться за город с полными
авоськами на машине удобней, чем в переполненной электричке.
Лето в тот год стояло отменное. Термометр на дачном окошке как показал
в конце мая 25 градусов, так словно заснул на этой отметке. Коля и
Алеша с утра убегали на речку, купались, ловили под камнями раков. Раки
были большие и пучеглазые, причем совсем не робкого нрава. Они храбро
поводили клешнями, стараясь схватить угрожающую им руку, вместо того
чтобы обратиться в благоразумное бегство. Это их и губило, потому что не
было ничего проще, чем другой рукой быстро схватить забияку сзади за
спинку. Когда возле дачи раздавался гудок машины, мальчишки подхватывали
свой улов и мчались переодеваться - Коля ехал в очередной НИИ на очередное
исследование, а Алеша за компанию с ним, благо машина была семиместная.
В то лето он по настоянию Марии Михайловны начал вести дневник, куда
записывал все, что происходило с ним и Колей Глебовым. Много лет
спустя краткие заметки этого тощего - всего-то две школьные тетрадки -
дневника легли в основу первого тома мемуаров Алексея Тургаева "Глаза
века".
В одном из институтов Коле показали прибор, который назывался крутильными
весами. Мальчику нравилось смотреть, как стрелка прибора скачет
туда-сюда, показывая давление его взгляда. Дома он попробовал тренироваться,
гоняя по столу мячик для настольного тенниса. Получалось очень
забавно. Через некоторое время он уверенно мог управлять движением довольно
тяжелых предметов. Он пристрастился играть на биллиарде, который
обнаружил на одной из соседних дач, и достиг в этом трудном виде спорта
заметных успехов. В это же время Коля увлекся шахматами. Играл он
по-прежнему не ахти как, премудростей стратегии не освоил, кроме королевского
и ферзевого гамбита никаких дебютов не признавал, но зато, к
восторгу всех окрестных мальчишек, играл, не прикасаясь к фигурам руками.
Судя по всему, ему нравился сам процесс игры, а не результат.

Одним словом, Коля чувствовал, что в нем растет неизвестная радостная
сила, заставляющая его верить, что он все может, что у него все получится.
Он не знал, что посетивший его необыкновенный прилив сил есть свидетельство
расцвета гения, как не знал он и того, что он гений. Он был
простой мальчишка, который не очень любил литературу и поэтому еще ничего
не знал про Болдинскую осень.
Владимир ФИРСОВ
АНГЕЛЫ НЕБА
Нечистая сила
Мало кто знает, что осенью позапрошлого года в одной из турецких газет
было описано невероятное происшествие, имевшее самое непосредственное
отношение к изложенной здесь истории. Случай этот показался всем
настолько неправдоподобным, что ни одна падкая до сенсаций европейская
газета не решилась перепечатать заметку, несмотря на то что составленный
капитаном "Анны-Марии" акт был подписан пятью членами экипажа и двадцатью
пассажирами, в том числе преподобным О'Конноли.
Дело было так. Ранним утром седьмого сентября "Анна-Мария" приближалась
к Синопу. Почти все пассажиры гуляли по палубе, любуясь восходом
солнца, который в это утро был особенно красив. До берега оставалось
несколько миль. В это время раздался голос матроса: "Справа по носу
предмет!" Посмотрев в указанном направлении, находившиеся на палубе увидели
розовую точку, которая двигалась по воздуху навстречу судну невысоко
над водой. Когда она приблизилась, все увидели, что это была свинья.
Свидетели этого необыкновенного случая рассказывали потом, что они
были настолько поражены, что буквально замерли, разинув рты. Только преподобный
О'Конноли нашел в себе силы перекреститься, отчего видение, однако,
не исчезло.
Свинья скользила по воздуху, лежа на боку и помахивая хвостом. Вскоре
она приблизилась, и все услышали ее довольное похрюкивание. В полной тишине
свинья проплыла на высоте около трех метров над головами людей,
ударилась о рубку и с визгом свалилась на палубу...
Как известно, свинья считается у мусульман животным нечистым, поэтому
несколько минут смятения, последовавших за таким экстравагантным появлением
на борту теплохода нового пассажира, чем-то напоминали эпизод из
старого комедийного фильма, персонажи которого двигаются на современных
киноэкранах с удвоенной скоростью. Тем не менее преподобный О'Конноли,
который ни в коей мере не разделял подобных суеверий и к свинье во всех
ее видах относился вполне благожелательно, тоже проникся твердым убеждением,
что встреча с летающей свиньей - результат прямого вмешательства
нечистой силы.
Происшествие зафиксировали в судовом журнале. По прибытии в порт
свинью официально передали властям, однако, выслушав рассказ о ее появлении,
офицер таможенной службы немедленно позвонил ближайшему психиатру.
Заметка об этом происшествии, появившаяся несколько дней спустя, называлась
"Интересный случай коллективной галлюцинации". Все попытки капитана
доказать, что свинья существует реально, успехом не увенчались,
тем более что злополучное животное куда-то бесследно исчезло из сарая
таможни. Несчастный капитан был уволен со службы, и дальше следы его потерялись.
Примерно в это же время в полицию поступило заявление от немца-колониста
Курта Майнке, который жаловался на пропажу двух свиней. Приметы
одной из них совпадали с приметами виновницы описанного выше происшествия.
Однако заявление было оставлено без внимания.
Как непосредственный участник и даже в какой-то мере виновник этого
случая, я хочу рассказать о том, как в действительности было дело, и,
кстати, восстановить репутацию преподобного О'Конноли, заподозренного в
лжесвидетельстве и имевшего из-за этого крупные неприятности по службе.
Рыжая Машка
Я приехал в Коктебель рано утром. Такси затормозило возле автобусной
станции, и тотчас же машину со всех сторон облепили загорелые люди.
- Вы свободны? - спрашивали нас одновременно во все четыре окна. Я
расплатился с шофером и вышел. После веселой перебранки в освободившуюся
машину влезли трое рослых парней с модными сумками, из которых торчали
ласты. Рядом с шофером села симпатичная девушка, прижимавшая к груди
авоську с яркожелтыми дынями. Я подмигнул девушке, она улыбнулась и помахала
мне рукой. Такси сделало лихой разворот и умчалось в сторону Феодосии,
волоча за собой столб пыли. Я поднял чемодан и побрел по улице.
В Коктебель меня привели рассказы друзей об изумительной цветной
гальке Пуццолановой бухты, живописных стенах Карадага, неповторимых Золотых
воротах. Я столько раз читал главу о Карадаге из повести Паустовского
"Черное море", что мог цитировать ее наизусть. Я ознакомился с несколькими
увесистыми коллекциями сердоликов и продырявленных морем камней,
называемых в просторечии "куриный бог"... Короче говоря, очередной
отпуск я решил провести именно здесь.

Озираясь по сторонам, я тащился по узкой улице, усыпанной битым камнем.
Надо было найти пристанище. Шофер такси уже рассказал мне, что в
пансионат обращаться бесполезно - туда пускают только автолюбителей, да
и тем приходится ждать места неделю. "Поищите у хозяек, - посоветовал
он. - Обязательно что-нибудь найдется".
Но ничего найти не удавалось. Куда бы я ни обращался, все было уже
занято. Правда, в одном доме через три дня должна была освободиться комната,
и хозяйка предложила пока пожить в чулане. Чулан меня не привлек,
и я отправился дальше.
Еще через час, измученный беспощадным солнцем и напрасными поисками,
я присел на чемодан посреди улицы и вытащил платок, чтобы вытереть
взмокший лоб. В это время над моей головой раздалось хриплое мяуканье и
что-то свалилось мне на голову.
Это была тощая рыжая кошка. Она сбила с меня шляпу, разодрала когтями
щеку, шлепнулась в пыль у моих ног и тотчас же с воплем умчалась.
Я поднял голову. К моему удивлению, надо мной не оказалось ничего,
откуда могла свалиться рыжая бестия, - ни веток дерева, ни шеста, ни даже
проводов. Я повертел головой, стараясь увидеть остряка-самоучку,
швырнувшего в меня кошку. Однако за низкими заборчиками никого не было
видно.
Именно в это время меня окликнул Гошка.
Я не видел его уже лет пять - с того момента, как мы получили дипломы.
Два-три письма, которыми мы обменялись вначале, позволили мне понять,
что он дорвался наконец-таки до своей любимой волновой энергии и
намерен работать над диссертацией. Но потом он куда-то переехал и перестал
писать, очевидно, потеряв по рассеянности мой адрес.
И вот он собственной персоной машет мне из окошка чистенького двухэтажного
домика, стоявшего на откосе метрах в тридцати от меня.
После первых объятий и дружеских тумаков Гошка втащил меня в комнату
и усадил на стул.
- Рассказывай, - сказал он и стал рыться в ящиках комода.
- О чем?
- О чем хочешь. О жизни, работе, обо всем. Куда же она дела йод? - И
он пояснил: - Ты говори, а я пока окажу тебе первую помощь. Ишь, как
Машка тебя разукрасила!
- Так это ты швыряешься кошками? - Я подозрительно покосился в окно.
Кинуть кошку без катапульты на такое расстояние было явно невозможно. -
Тренируешься к Олимпийским играм?
- Об этом потом. А сейчас терпи - немного пощиплет. Кстати, ты не видел,
куда сбежала Машка? Влетит мне от Марии Ивановны!
И он начал мазать мне щеку валерьянкой.
Я не удивился этому, потому что очень хорошо знал Гошку.
Гошка
Своей необычной рассеянностью Гошка прославился еще в институте. Он
путал все, что только можно было напутать, и постоянно забывал свои вещи
в самых неожиданных местах. Злые языки утверждали, что он ходит в рубашке
наизнанку не меньше трех дней в неделю, а одновременно оба носка не
носил ни разу в жизни. В столовой он мог уйти, забыв расплатиться или,
наоборот, не взяв сдачу с десятки. Впрочем, последнее с ним случалось не
часто, потому что червонец - редкий гость в кармане у студента. В общежитии
мы всегда сидели без радио, потому что он включал репродукторы в
электрическую сеть. Несколько раз он забывал выключить электрический
утюг, и если наше общежитие все-таки не сгорело, это надо объяснить
чрезвычайным везением да сверхбдительностью коменданта.
Как это ни странно, Гошка никогда не терял своих записей, а все зачеты
и экзамены сдавал только на пятерки. Особенно знаменитым он стал после
следующего эпизода. Однажды, еще на первом курсе, наши шутники подсунули
ему перед экзаменом по физике учебник сопромата, и Гошка два дня
старательно учил его. К всеобщему удивлению, обнаружив свой промах, он
не стал браниться, а взял у декана направление и досрочно сдал сопромат
на пятерку.
На втором курсе он увлекся симпатичной брюнеткой по имени Лиля. Однако
бурный роман вскоре неожиданно прервался. По нашему совету Гошка решил
подарить Лиле в день рождения входившие тогда в моду фоточулки. В
магазине он задумался и на вопрос продавщицы, какой размер ему нужен,
безмятежно ответил: "Сорок третий". Развернув подарок, ревнивая Лиля возомнила
бог знает что и навсегда порвала со своим поклонником.
Несмотря на рассеянность Григория, его конспекты всегда были в идеальном
порядке, и ими пользовался весь курс. (По документам его звали
Григорий Петрович Аверин. Гошкой кто-то прозвал в детстве, и это имя
очень подходило ему. Григорием же его величали только в особо торжественных
случаях.) В Коктебеле он жил с весны, занимая две пустовавшие
верхние комнаты у своей тетки, которая даже на лето не желала пускать
чужих. Впрочем, родственные отношения не мешали ей взимать с него плату,
правда, не чрезмерную.

- Решено, ты остаешься у меня, - заявил Гошка, когда поиски йода наконец
увенчались успехом. - Места хватит, да и твоя помощь пригодится.
Тетку я уломаю.
Я вытащил из чемодана плавки и потребовал вести меня к морю. Но даже
на пляже происшествие с рыжей Машкой не выходило у меня из головы.
- Чем же ты здесь занимаешься? - спросил я, когда мы после купания
нелегально пристроились в уголке семейного пляжа Дома литераторов.
- У меня отпуск по болезни. На год. Врачи прописали мне солнце и море.
Но ты не поверишь, я наконец добился успеха. Ты помнишь мою дипломную
работу? Направленное силовое поле, взаимодействующее...
- Ты мне обещал рассказать про кошку, - перебил я.
Было жарко, и вести ученые разговоры не хотелось.
- Вот-вот, об этом и речь. - Гошка сел и стал чертить пальцем на песке
какие-то спирали. - Ты никогда не задумывался над тем, что левитация
- не выдумка?
- Что ты хочешь сказать? - не понял я. - Ты учишь кошек летать?
- Вот именно, - отпарировал он.
Южное солнце светило беспощадно. То ли от жары, то ли от усталости
самые необыкновенные вещи воспринимались как сами собой разумеющиеся.
Если бы Гошка сейчас пошел по морю, как Иисус Христос по водам, я бы ничуть
не удивился.
- И каков же твой метод? - лениво поинтересовался я. - Раскручиваешь
за хвост, а потом отпускаешь?
- Ты напрасно смеешься. Если бы у нас не скакало напряжение в сети,
Машка улетела бы на Карадаг, а ты до сих пор бегал в поисках комнаты.
- Ничего не понимаю, - сознался я. - Может быть, ты объяснишь мне
все?
- Идем в лабораторию. Я покажу тебе аппарат. - Гошка вскочил и стал
надевать мои брюки, прыгая на одной ноге. - И постарайся поймать по дороге
кошку. Только не очень большую.
Я отобрал у него брюки, размышляя о причинах его пристрастия к тощим
кошкам, и мы с независимым видом вышли с пляжа мимо сонной дежурной,
окинувшей нас подозрительным взглядом.
Лаборатория
Лабораторией Гошка называл маленькую комнатушку на втором этаже с великолепным
видом на море и горы. На самодельном столе у окна возвышалось
странное сооружение - что-то среднее между высокочастотным генератором и
гиперболоидом инженера Гарина. В сторону окна наподобие орудийного дула
смотрела труба из тонкой металлической сетки диаметром сантиметров двадцать.
Поверх трубы вилась блестящая спираль. С потолка свисали разноцветные
провода.
Гошка подошел к аппарату, немного повернул его, целясь куда-то проволочным
дулом, затем включил рубильник.
Я с интересом глядел на эти манипуляции, поглаживая котенка, которого
мы выманили из соседнего двора. Гошка что-то проверил в аппарате, повернул
реостат и сверху открыл крышку.
- Давай котенка, - сказал он и сунул ничего не подозревающее существо
внутрь. Тот замяукал, но Гошка ловко захлопнул крышку.
- Теперь смотри! - И он нажал на кнопку.
Я видел, как из дула аппарата выскользнул котенок и довольно быстро
поплыл по воздуху, нелепо размахивая лапами. Через минуту я потерял его
из виду.
Я был поражен.
- Но это же чудо! - закричал я. - Требую объяснений!
- Сразу ты не поймешь, - ответил Гошка. - Это слишком специальная область,
но я объясню тебе главное. Луч аппарата, взаимодействуя с гравитационным
полем Земли, как бы свертывает его в трубку, образуя своеобразный
невидимый туннель, в котором тяготение не действует. Я сидел над
расчетами несколько лет, прежде чем убедился в этом.
- Но почему котенок улетел? Что его двигало вперед?
- Вот этого-то я и сам пока не знаю. Первые опыты я делал с разными
предметами - деревянными брусками, бутылками, куриными яйцами - тетка
заставляет меня каждый день съедать полдюжины, а я их терпеть не могу.
Если луч горизонтален, все предметы быстро останавливались из-за сопротивления
воздуха. По наклонному лучу они скользили вниз довольно легко.
Но однажды я засунул в аппарат Машку. К моему удивлению, она улетела так
далеко, что я потерял ее из виду. Она вернулась лишь на второй день, а
тетка устроила мне грандиозный скандал. Я делал опыты с лягушками, мышами,
купил даже крольчонка - все они улетают. Очевидно, в опытах с живыми
существами возникает какой-то неизвестный эффект. Совсем как у беляевского
Ариэля. Он, если ты помнишь, двигался усилием воли. Сейчас коечто
уже проясняется. Будь у меня под рукой вычислительная машина, я закончил
бы расчеты за пару месяцев.

- Значит, человек тоже может полететь? - с замиранием сердца спросил
я. - Можно попробовать?
- Ну что ты, - усмехнулся Гошка. - Больше двух килограммов аппарат не
осилит. И то пробки все время перегорают. Знаешь, какая здесь проводка!
А чтобы отправить человека, понадобится киловатт сто, не меньше, - я
прикидывал.
Увлеченные разговором, мы не заметили, что дверь комнаты отворилась.
- Григорий! - раздался за нашими спинами ледяной голос хозяйки. -
По-моему, ты не раз уже обещал мне не мучить бедное животное... - Тут
она заметила меня и замолчала.
- Это Аркадий Савельев, мой друг детства, - торопливо представил меня
Гошка, явно обрадовавшись возможности избежать обсуждения Машкиной
судьбы. - Он ненадолго остановится у нас.
- Зубкова, - процедила она, оглядев меня с головы до ног рыбьими глазами.
На вид ей было лет шестьдесят. - Обедать будете?
Я благодарно шаркнул ножкой, стремясь умилостивить суровую владелицу
дома. Бегать по жаре в поисках пристанища мне очень не хотелось, особенно
после знакомства с чудесным аппаратом.
- Ты не думай, что она такая, - зашептал Гошка, едва хозяйка вышла. -
Она добрейший человек, только очень одинокий. У нее, кроме Машки, никого
нет. Уверен, что ты подружишься с ней. Она влюблена в здешние места. Я
покажу тебе ее альбом - там стихи Волошина, написанные им собственноручно...
- Вы скоро? - раздался снизу скрипучий голос.
- Пошли! - сказал Гошка. - А то еще оставит без обеда. Ты не видел,
куда делся этот чертов ключ?
- Зачем ты запираешь комнату? - спросил я, выуживая ключ из ящика с
радиодеталями, куда ненароком засунул его Гошка.
- Тетка требует, - ответил Григорий. - Она както принялась без меня
стирать здесь пыль и провела мокрой тряпкой по клеммам силового трансформатора.
Я как раз забыл его выключить. Правда, там было всего вольт
шестьсот... - Он запер замок и принялся заталкивать ключ в щель под
дверью. Я отобрал у него ключ и положил к себе в карман. Снизу вкусно
пахло жареным.
Опыты
Григорий оказался прав. С теткой я подружился быстро. Несмотря на
рыбьи глаза и чопорный вид, в душе она была неплохая женщина. Чего я никак
не мог в ней понять - это ее беззаветной любви к животным. Она ненавидела
медиков за их "издевательства над беспомощными созданиями", а
охотников и рыбаков - за кровожадность. Впрочем, это не мешало ей исправно
покупать на обед и дичь, и рыбу, а при малейшем недомогании обращаться
к врачу. Но страсть ее к животным доходила до безрассудства. Будь
ее воля. Лайка и Белка со Стрелкой никогда не поднялись бы в космос и
остались никому не известными собаками. Рыжая Машка была у нее чем-то
вроде домашнего божка. К счастью, любовь к ней носила моногамный характер,
и дом не превратился в филиал уголка Дурова. Григория присутствие
Машки вполне устраивало, потому что избавляло его от необходимости охотиться
за чужими кошками, которые были все подряд злы и недоверчивы. Поэтому
он при каждом удобном случае запихивал Машку в аппарат, считая,
что высокие научные цели оправдывают нарушение данного им слова считать
Машку "персоной грата". Тетка о его проделках догадывалась, но уличить
не могла, так как при ней он избегал экспериментировать.
- Никак не пойму, чем он там занимается, - жаловалась она мне несколько
дней спустя, накладывая полную тарелку жареной рыбы. - Иной раз
ночь не спит, все работает. Если не накормишь, так и останется сутки голодным.
- Он, Мария Ивановна, радиопередатчик делает, - выручил я друга.
- А зачем же кошек туда таскать? - не унималась тетка. - Я все-таки
не слепая.
- Вы знаете, что такое борьба с помехами? - с самым серьезным видом
заявлял Гошка. - Избавиться от помех - значит добиться устойчивой связи
не только со всей планетой, но и с межпланетными кораблями. - Он лез под
стол и вытаскивал рыжую Машку. - Еще со времен Маркони известно, что
кошки - лучший генератор помех. Если кошку гладить, из ее шерсти вылетают
электрические искры. Вот этим мы и занимаемся: Аркадий гладит кошку,
а я тем временем отлаживаю аппаратуру, - врал он напропалую.
- Совсем меня за дуру считаете, - обижалась тетка. - Если у вас что
секретное, так и скажите, чем голову мне морочить.
Мы уверяли ее, что ничего секретного не делаем, потому что какая может
быть секретность без охраны, пропусков и колючей проволоки. Кажется,
это ее убеждало. Мы понимали, что стоит лишь намекнуть, что здесь строится
что-то важное, как об этом завтра узнал бы весь поселок.
Дело шло успешно. Мой приезд оказался очень кстати. Григорий только
что начал сборку нового, более мощного аппарата, и мне пришлось менять в
доме обветшалую электропроводку. Одновременно мы продолжали опыты на
первом аппарате. Больше дюжины кошек совершили воздушное путешествие на
Карадаг, Мы производили запуски в разное время суток, под разными углами
к горизонту. Каждую кошку тайком взвешивали на хозяйских кухонных весах,
чтобы измерить зависимость между весом полезного груза и расходом энергии.

Еще пять полетов втайне проделала Машка. Затем мы взяли такси и отвезли
ее в Феодосию к ветеринару, придумав ей какую-то нервную болезнь.
Ветеринар долго возился с ней и сказал, что кошка вполне здорова, если
не считать многочисленных царапин. Наш гуманизм настолько потряс Марию
Ивановну, что она чуть было не отказалась брать с меня плату за питание,
однако в последний момент передумала.
Вскоре нами были сделаны два открытия. Однажды мы привязали к хвосту
котенка пустую жестянку. К нашему удивлению, неодушевленный предмет в
паре с одушевленным прекрасно летал по лучевому туннелю под любыми углами
к горизонту. Нашему восторгу не было предела. Значит, транспортировка
грузов по лучу все-таки возможна! Второе открытие было не менее важным.
По всегдашней рассеянности Гошка перепутал полярность выводов антенного
контура, и очередной котенок никак не хотел вылетать из аппарата. Я вытолкнул
его из дула палкой, но он тотчас скользнул обратно. Оказалось,
что по лучу можно двигаться не только из аппарата, но и к нему, надо
только переключить концы антенны. Мы сразу изготовили переключатель. Однако
первый опыт не удался, так как в ста метрах за окном наш подопытный
вывалился из лучевого туннеля, едва Гошка щелкнул тумблером. Пришлось
сделать быстродействующий переключатель, и теперь кошки благополучно путешествовали
по воздуху туда и обратно.
Как это ни странно, чудовищная рассеянность Гошки почти не мешала работе.
Его расчеты были всегда точны, схемы безупречны, и только при монтаже
он время от времени что-нибудь путал. Несмотря на это, собранная им
аппаратура неплохо работала. После двух недель работы с Гошкой я понял,
почему великие люди бывают рассеянными: они все свои помыслы концентрируют
на одной главной задаче, не оставляя ничего для посторонних дел. И
эта непрестанная круглосуточная сосредоточенность приводит в конце концов
к успеху.
Быть может, я излишне подробно останавливаюсь здесь на рассеянности
моего друга. Но я делаю так потому, что обещал восстановить репутацию
преподобного О'Конноли, пострадавшего в конце концов только из-за того,
что Григорий Аверин по рассеянности нажал не на ту кнопку.
Восьмое сентября
Дней через двадцать большой аппарат был готов. Мы провозились с ним
до самого рассвета. Наконец, изловленный нами еще вечером чей-то ленивый
толстый кот улетел на Карадаг. И тогда я взбунтовался.
- Хватит! Я торчу в Коктебеле чуть не месяц, а дальше пляжа никуда не
ходил. Надо мной будет смеяться весь институт. Сегодня же идем в Сердоликовую
бухту. Ребята уже собираются...
- Но я не могу, - слабо сопротивлялся Гошка. - Я потерял где-то плавки...
- Знаю. Возьмешь мои запасные. А сейчас пошли. Выключай аппарат.
Я подошел к столу и демонстративно отвернул дуло аппарата в сторону
открытого моря. В тот миг я совершенно не подозревал о преподобном
О'Конноли, который в этот момент поднимался на палубу "Анны-Марии", чтобы
полюбоваться рассветом.
Со вздохом обиды Гошка нажал на кнопку и вышел вслед за мной. Мы заперли
дверь, не заметив, что аппарат остался включенным, потому что рассеянный
изобретатель, вместо того чтобы обесточить установку, переключил
концы антенного контура. Но я догадался об этом уже после пожара, когда
стоял под дулами автоматов среди обгорелых стен.
Про Сердоликовую бухту я упомянул не случайно. Вскоре после приезда я
снова увидел ту девушку, которая укатила в обнимку с дынями в моем такси.
"Какая фемина", - невежливо буркнул начитанный Гошка, когда через
пару дней я познакомил его с Таней. Насколько я мог заметить, он тут же
забыл о ее существовании. Идею похода предложила именно Таня. Понятно,
что отказаться я не мог.
Сонные и небритые явились мы на место сбора как раз вовремя, чтобы
успеть полюбоваться восходом. Вся компания была уже на месте. Солнце и
море быстро сняли с нас усталость. Но конечно, даже самое несложное путешествие,
в котором принимал участие Гошка, добром кончиться не могло.
На обратном пути он о чемто задумался на узком карнизе, и его тотчас же
сшибла волна. Мы сразу выудили его. Он был исцарапан, совсем как Машка
после десяти полетов на Карадаг. Хуже было с ногой. Она распухла в колене,
и идти он не мог, К счастью, самое трудное было позади. Мы несли его
по очереди, а он смеялся и повторял; "Битый не битого везет", - хотя был
бледен, как мел.
Когда не везет, так уж во всем. В больнице Гошкины ссадины густо смазали
йодом, однако сказали, что рентген не работает и больного надо везти
в Феодосию, только не известно на чем, потому что дежурная машина не
то сломалась, не то куда-то уехала. На наше счастье, подвернулся какой-то
частник на "Волге", ехавший на Золотой пляж. Он мигом домчал нас
в город, и мы сдали Гошку в больницу. Но на следующее утро его выписали,
потому что кость оказалась цела, а с растяжением в больницу не кладут.

Мы с Таней быстро организовали такси и с помпой привезли страдальца домой,
Было восьмое сентября. Прошло больше суток с момента странного происшествия
с "Анной-Марией", о котором мы тогда еще ничего не знали. К вечеру
погода испортилась. Подул сильный ветер, набежали тучи, затем заморосил
дождь. Мы сидели за столом вокруг по1рщего самовара и обсуждали
Гошкино невезение, не подозревая, что главные неприятности впереди.
Мария Ивановна умела великолепно заваривать чай. Сегодня напиток ей
особенно удался, и мы не скупились на комплименты. Согретая чаем и нашими
искренними похвалами, она оттаяла окончательно.
- По-моему, только человек, совершенно равнодушный к красоте жизни,
может не любить наши места, - говорила она, и я с удивлением заметил,
что ее блеклые глаза засветились подлинным чувством. - Здешняя природа
могуча и величественна. Она - как свет радости, проникающий в самую душу.
Бесконечность моря и гордая суровость гор - это удивительное слияние
двух противоположных начал, слияние неповторимое и поэтому особенно волнующее...
Она задумалась и несколько мгновений молчала, уйдя мыслями далеко-далеко.
- И люди здесь бывали тоже неповторимые, - почти прошептала она, и мы
опустили глаза, словно увидев ненароком что-то, не предназначенное для
посторонних взглядов. - Большие люди...
Голос ее дрогнул.
- Вот вы, молодые физики, изобретатели, вы живете ясно. Для вас все в
жизни просто. Но ведь это не так! - сказала она с болью, и мы с удивлением
взглянули на нее. На мгновение нам показалось, что перед нами совсем
незнакомая женщина. Я видел, что и Гошка поражен неожиданным превращением.
Глаза ее горели. Не глядя на нас, она стала читать стихи:
Ввысь, в червленный
Солнца диск -
Миллионы
Алых брызг!
Гребней взвивы,
Струй отливы,
Коней гривы,
Пены взвизг!
Ее голос звучал с мрачной торжественностью, настолько диссонировавшей
с брызжущей радостью стиха, что у меня мороз пробежал по коже.
Я открыл было рот, желая что-то спросить, но Гошка вовремя наступил
мне на ногу. Мария Ивановна, подняв лицо, смотрела куда-то поверх моей
головы. Я обернулся и увидел мужской портрет, на который прежде не обращал
внимания.
Я задумчиво вертел в руках ложку и рассматривал лицо неизвестного
мужчины, давно ушедшего из жизни, но оставившего в ней яркий луч, неожиданно
озаривший и нас.
И именно в это время...
Все произошло почти одновременно. Наверху раздался звон вылетевшего
стекла, грохот падающих предметов и дикий, леденящий душу визг. Свет погас,
и нас окружила темнота.
Ошеломленные, мы вскочили. Что-то грохотало и трещало над нами. Мария
Ивановна закричала. Я бросился по лестнице наверх. Ужасный, пронзительный
вопль рвался мне навстречу из-за двери лаборатории.
Не помня себя, я рванул дверь так, что отлетел замок. В ту же секунду
что-то ударило меня по ногам. Я покатился по темной лестнице рядом с
чем-то огромным, живым, и это живое вопило, вопило, вопило! Страх придал
мне силы, и я попытался схватить неизвестное существо, но оно метнулось
через комнату и исчезло в распахнувшейся от сквозняка двери.
Мария Ивановна лежала в обмороке. Гошка прыгал ко мне на одной ноге
со свечой в руке.
- Что это? - пролепетал я.
- По-моему, свинья, - ответил он растерянно. - Скорее наверх!
В лаборатории пахло горящей резиной. Разбитый аппарат валялся на полу
среди осколков оконных стекол. Но это было не самое страшное. Хуже было
другое. Замкнулись какие-то провода, и веселые огоньки бежали по обоям и
занавескам, окутывая комнату едким дымом.
Героическими усилиями нам удалось сбить огонь. Но в тот момент, когда
я затаптывал тлевшую гардину, давя попутно остатки аппарата, мне в спину
уперлось дуло автомата и повелительный голос сказал: "Руки вверх!"
Ангелы неба
Мы с женой приехали в аэропорт минут за тридцать до времени, указанного
в приглашении. В холле второго этажа, возле стеклянной стены,
сквозь которую виднелось летное поле, две телекамеры нацелились на небольшую
группу сотрудников Института волновой энергии, окруженную толпой
корреспондентов. Отвлеченный сверканием фотовспышек, я не сразу заметил,
что на вопросы журналистов отвечал мой научный руководитель доктор технических
наук Григорий Петрович Аверин.

- Конечно, я понимаю, что только в самых общих чертах смог объяснить
вам принцип действия аппарата, - говорил он. - Поэтому разрешите показать
вам аппарат в работе. Установка, которую вы увидите, уже подготовлена
к серийному выпуску. Можно смело утверждать, что мы стоим на пороге
очередной технической революции - на этот раз в транспорте...
Кто-то тронул меня за локоть. Я обернулся и увидел Марию Ивановну.
- Здравствуй, Аркадий, - сказала она, протягивая нам руки. -
Здравствуйте, Танечка. А я только с самолета. Вас уже можно поздравить?
Она обняла мою жену, и они трижды поцеловались.
- Мы расписались неделю назад, - сказала Таня. - Вы приехали как раз
к свадьбе.
- Мы отложили ее до испытания, - пояснил я. - Вы же знаете своего
племянника: он бы попросту позабыл приехать на свадьбу.
- Летом жду вас к себе, - сказала Мария Ивановна. - Дом я давно отремонтировала,
так что в любое время верхние комнаты ваши. Можете поджигать
снова.
Мы рассмеялись. Тогда, во время пожара, пограничники решили сперва,
что мы сами подожгли дом, заметая следы. Их приборы засекли злополучную
свинью еще над морем и проследили весь ее путь. Нарушение границы было
налицо - мы сразу поняли это, когда нам предъявили карту с нанесенным на
нее маршрутом "неизвестного предмета, нарушившего территориальные воды
Советского Союза", как было сказано в протоколе. Нам стоило большого
труда убедить начальника заставы, что таинственным образом прилетевший к
нам "неизвестный предмет" - всего-навсего непонятно откуда взявшаяся
свинья, случайно попавшая в луч аппарата, который Гошка по рассеянности
не выключил. Но нас поразило другое. Карта ясно показывала, что свинья
прилетела к нам со стороны открытого моря. До этого мы совершенно не подозревали,
что луч может искривляться в гравитационном поле планеты. Со
школьной скамьи мы знали, что луч - это луч, и кривым он быть не может.
Поэтому мысль о том, что свинья прилетела с той стороны моря, показалась
нам настолько нелепой, что мы стали бурно настаивать на недостоверности
карты и этим поначалу только усугубили свое и без того двусмысленное положение.
Пока мы, путаясь и сбиваясь, отвечали на ехидные вопросы начальника
заставы, пока заполнялись листы протоколов и перевязывались наши ссадины
и ожоги, наряд пограничников вылавливал нарушительницу границы. В эту
суматошную ночь многие любители ночных прогулок с удивлением наблюдали,
как пограничники с автоматами Калашникова за спиной мчались, топая сапогами,
по тихим улочкам за огромной черной свиньей, оглашавшей окрестности
истошным визгом. Нарушительница была наконец схвачена и после тщательного
осмотра приобщена к делу как вещественное доказательство.
К чести пограничников, они разобрались во всем гораздо раньше, чем мы
сами. Они же вскоре показали нам заметку, о которой я упоминал в начале
этого рассказа.
Увлеченные разговором, мы не заметили, что все приглашенные уже перешли
на смотровой балкон, а около нас остановилась группа иностранных
туристов, окружившая работника аэропорта.
- Уважаемые дамы и господа! - сказал он по-английски. - Мы приносим
вам самые глубокие извинения за незначительную задержку вашего рейса. Но
разрешите надеяться, что зрелище, которое вы сейчас увидите, полностью
вознаградит вас за потерю времени.
Я подал Марии Ивановне руку, и мы вышли на балкон. За нами шумной
толпой хлынули интуристы, торопливо вынимая кинокамеры. Я протиснулся
ближе к Григорию.
- Смотри! - сказал он, показывая вниз.
В двухстах метрах от нас на поле стояло сооружение, в котором я с
трудом угадал знакомые контуры. К нему подъезжала открытая автомашина.
На экране стоявшего рядом телевизора было видно, как из автомобиля вышел
человек в космическом скафандре и вошел внутрь аппарата.
- До старта остались считанные секунды, - говорил невидимый диктор. -
Сейчас все мы увидим величественное, небывалое зрелище - проникновение
человека в космическое пространство без помощи ракеты, межпланетного корабля
или любого другого транспорта... Через тридцать минут здесь, над
нашими головами, на высоте ста пятидесяти километров произойдет встреча
орбитальной станции и свободно летящего космонавта...
На несколько секунд стало совершенно тихо. Купол аппарата повернулся,
нацеливаясь дулом в зенит.
- Летит! - вдруг вскрикнул кто-то. И мы увидели, как из аппарата выскользнула
серебристая фигурка в скафандре и легко понеслась в вышину.
Вздох восхищения пронесся над замершей толпой. Забыв про свои кинокамеры,
все смотрели в голубую бездонную пропасть неба, куда стремительно
улетала сверкающая точка - вверх, вверх, навстречу солнцу, купаясь в его
лучах, простирая к нему руки, мчался человек, вознесенный к небосводу
силой своего разума, и радиоволны доносили к нам его ликующий, звенящий
от восторга голос. Человек пронизывал собой вышину, он был как ракета,
он был как бог, он плыл в небесах, он летел, он парил... Вот его не стало
видно простым глазом, но мощные телеобъективы не теряли его, и вот
уже появилась на экранах кабина космической станции с открытым входным
люком.

Над самым моим ухом кто-то протяжно вздохнул. Я обернулся. Это был
один из иностранцев, невысокий полный господин благообразного вида.
- Счастливые вы, русские, - произнес он, заметив мой взгляд. - Вы летаете
по небу как ангелы, и вам аплодирует весь мир,
Я вежливо улыбнулся.
- Не знаю, поверите вы мне или нет, - нерешительно продолжал незнакомец,
- но однажды я видел нечто подобное. Но меня попросту сочли лжецом.
- Неужели? - спросил я, еще не догадываясь, с кем меня свела судьба.
- Теперь я и сам в это почти не верю, - грустно сказал он, протягивая
мне визитную карточку. - Ведь я видел не человека, не ангела, а всего-навсего
свинью.
Я быстро взглянул на визитную карточку.
- Не расстраивайтесь, господин пастор, - сказал я как можно теплее. -
Я вполне готов вам поверить.
Владимир ФИРСОВ
ЗЕЛЕНЫЙ ГЛАЗ
- Заверните, - сказал гражданин в пыжиковой шапке, подавая продавцу
чек.
Над самым ухом у него кто-то вздохнул. Гражданин сердито обернулся.
Через плечо ему заглядывал высокий вислоусый старик в очках, стараясь
рассмотреть покупку.
- Простите, пожалуйста, - нерешительно сказал старик. - Вы не смогли
бы уступить эту книгу мне? Понимаете, она мне очень нужна. - В робком
взгляде старика чувствовалась какая-то тревога.
- Мне она тоже нужна, - с достоинством ответил гражданин в пыжиковой
шапке. - Я пишу диссертацию об Аристотеле!
Он отодвинул плечом вислоусого и прошествовал к выходу. Но старик не
отставал.
- Я вас очень прошу, - бормотал он в спину идущему. - Это для меня
вопрос чести... вопрос жизни и смерти... Моя тетушка давно мечтала об
аристотелевой "Поэтике". Она сейчас умирает... Последний подарок... Я
очень прошу.
Гражданин обернулся и внимательно посмотрел на преследователя. Конечно,
умирающая любительница Аристотеля была придумана только сейчас. Но в
глазах старика светилась какая-то странная тоска, заставившая поверить,
что эта книга действительно нужна ему, что это для него вопрос жизни и
смерти.
Гражданин в пыжиковой шапке смягчился.
- Ладно, берите, - сказал он. - С вас шесть сорок.
Старик засуетился.
- Век благодарен буду, - бормотал он, выуживая из кармана монеты и
смятые рубли. - Спасли меня...
Во всех карманах старика нашлось только четыре рубля девяносто семь
копеек. Он с отчаянием посмотрел на обладателя драгоценной книги.
- Возьмите часы, - вдруг сказал он. - Тетушка умирает. Не могу без
книги.
Гражданин в пыжиковой шапке растрогался.
- Ладно, берите так. Отдадите как-нибудь. Я здесь часто бываю.
- Никогда не забуду, - пробормотал старик, хватая книгу. - Все верну
полностью. Свиридов моя фамилия. Николай Степанович. По гроб жизни обязан...
Крепко прижав книгу, старик выскочил из дверей букинистического магазина
на февральский мороз. Денег на троллейбус у него не осталось, и он
две остановки шел пешком.
Дома Свиридов долго с восхищением рассматривал дорогой переплет с золотым
тиснением, грея руки на батарее, центрального отопления. Потом со
вздохом перелистал книгу и разодрал ее на две части. Прикинул на глаз
толщину половинок и разодрал каждую еще раз.
На душе у него было радостно. Более того, он был почти счастлив.
На следующее утро - это было воскресенье - Свиридов вышел из дома рано.
С трудом вытаскивая ноги из выпавшего за ночь снега, он пересек двор
и шагнул через порог скрипучей калитки в старых железных воротах. У
ларька "Союзпечати" толпились люди, но газет, увы, уже не было. Ему досталась
только "Пионерская правда", и это его явно не устраивало. Он пошел
к другому ларьку, но газет не было и там.
Вконец расстроившись, старик повернул к дому. Выпрашивать газеты у
соседей ему не хотелось.
На чисто выметенной дорожке стояла дворничиха Настя с метлой наперевес.
- Доброе утро, Николай Степанович, - сказала она. - Никак, напрасно
прогулялись?
Старик только махнул рукой.

- Одна "Пионерская правда" и осталась. Как запустят что, нигде газет
не достать. Прямо хоть с вечера становись у ларька.
- Мою возьмите, - сказала добрая Настя. - Я потом в витрине почитаю.
- Она протянула ему вчетверо сложенную "Советскую Россию".
Старик сдержанно поблагодарил. Затем он развернул изрядно смятую в
почтовом ящике газету, вздел на нос очки и нараспев прочитал:
- "Советская автоматическая лаборатория пересекает Море Спокойствия.
Двести километров по Луне". - Он удовлетворенно хмыкнул, хотя искал в
газете совсем другое. - Ага... вот: "На соискание Ленинской премии..." -
Явно обрадованный, старик непослушными пальцами начал складывать газету.
Февральский мороз давал себя знать.
- Скоро уже, Николай Степанович? - спросила Настя, с почтением глядя
на старика.
- Со дня на день жду, Настенька. По ночам просыпаюсь. Все думаю: как
она там, стучит или нет?
- Дай-то бог, - сказала Настя. - А то прямо смотреть на вас жалко.
Худой да бледный стали. В гроб и то краше кладут.
Свиридов только вздохнул. Последний месяц он сидел на самой строгой
диете, тратя все деньги на покупку литературы.
Дворничиха для порядка махнула раза два метлой по уже выметенной дорожке
и ушла.
Свиридов медленно поднялся к себе на третий этаж, нашарил в кармане
ключ. Беспокоить соседей звонком ему не хотелось.
- Изобретателю привет! - раздалось у него над головой.
Услышав знакомый голос, старик даже вздрогнул немного и с досадой
обернулся. На площадке четвертого этажа румяный мужчина с небольшим
брюшком, обтянутым финским свитером, растирал лыжи куском пенопласта.
Это был Зайчиков-старший. Свиридов знал, что его сосед - почти кандидат
каких-то наук и работает сейчас в многотиражке очень серьезного института,
занимающегося электроникой, молектроникой и другими популярными в
наше время областями техники. Еще о Зайчикове было известно, что он за
тридцать пять лет своей жизни успел поработать грузчиком, пожарником,
ветеринарным врачом, начальником спасательной станции ДОСААФ, директором
леспромхоза и режиссером областного драмтеатра. Словом, это был человек,
видавший виды, душа-парень. Начальства он не боялся, был остер на язык,
любил посмеяться над авторитетными мнениями и к тому же не верил ни в
сон, ни в чох, ни в кибернетику. Свиридову уже не раз приходилось выслушивать
от Зайчикова самые различные высказывания в свой адрес. Поэтому
он старался не вступать в разговоры с ехидным соседом. Но ключ как назло
запропастился, и Свиридов волей-неволей приготовился выслушать очередную
порцию нападок.
- Опять без газет? - осведомился Зайчиков, усердно растирая лыжу. -
На месте вашей машины я бы объявил голодную забастовку.
Из осторожности Свиридов воздержался от ответа.
- Значит, опять побираться будем? - не унимался Зайчиков. - Подайте
Христа ради газетку? Но вы не огорчайтесь - все великие люди при жизни
бедствовали. И признавали их так лет через триста. Так что у вас все еще
впереди.
Потеряв надежду отыскать ключ, Свиридов в отчаянии нажал на звонок.
- Жалко мне вашу машину, батенька, - журчал сверху почти кандидат наук.
- Все же мы с ней в некотором роде коллеги... Так и быть, пришлю
сейчас Петьку с газетами. А то потомки скажут - затравили великого человека.
- Спасибо, - буркнул старик и с неожиданной резвостью шмыгнул в открывшуюся
дверь.
- А правда, что она скоро?.. - закричал вдогонку Зайчиков, свесившись
через перила. Но старик уже не слышал его.
Машина стояла в большом подвальном помещении. Когда-то, несколько лет
назад, она целиком помещалась в комнате Свиридова на большом столе с
резными ножками и суконным верхом. Потом машина выросла и переехала на
пол. Она заслонила окно, загородила книжный шкаф и совершенно вытеснила
оставшееся от покойной жены трюмо. Когда машина стала покушаться на место,
занимаемое кроватью, старик пошел в домоуправление и выпросил одну
из пустовавших комнат подвала.
На его счастье, техник-смотритель был человек восторженный и очень
желал хоть чем-нибудь помочь научному прогрессу. Поэтому комнату он дал,
хотя до этого предполагал занять ее под склад. Он даже откомандировал в
распоряжение Свиридова кружок "Умелые руки", занимавшийся в том же подведомственном
ему подвале. Как раз в тот момент, когда Свиридов мучительно
размышлял, как ему справиться с переноской разросшейся машины, к
нему в комнату ввалилась шумная ватага радиолюбителей и вообще технически
грамотных ребят. В дверях торчали головы технически неграмотных. Войти
они не смели, но им очень хотелось если не помочь, то хотя бы поглядеть
на удивительную машину.

Старик вначале засомневался. Уже десять лет - с тех пор как умерла
его жена он мало бывал на людях, все свое время отдавая усовершенствованию
машины. Детей у старика не было. Машина была его единственным детищем,
в котором все, до последнего винтика, было изготовлено его
собственными руками. Но ребячьи глаза глядели так просительно-трогательно,
что старик, скрипя сердце, разрешил ребятам помочь. Раскаиваться
ему не пришлось. Переноска и монтаж машины на новом месте прошли благополучно,
если не считать двух-трех разбитых радиоламп, сожженного трансформатора
да неизвестно куда пропавшей красивой ручки от контактора.
Впрочем, вскоре ручка нашлась в кармане у одного из технически неграмотных.
С легкой руки техника-смотрителя о машине узнал весь дом. Прослышал о
ней и Зайчиков. Он явился в подвал, похмыкал, потом изрек: "Реникса".
Обиженный старик стал защищать свое детище.
- Знаете, папаша, - с нежной улыбкой сказал Зайчиков, - у нас такую
штуку весь институт строил - два академика, пять докторов. Не вышло. Не
дошла еще наука. Вот так-то.
Однако эта отповедь ничуть не поколебала уверенности старика. Как раз
в это время он вышел на пенсию. Времени у него стало много, и он целиком
посвятил его улучшению машины. В голове у Свиридова постоянно появлялись
новые идеи, которые он немедленно начинал претворять в жизнь. Поэтому
постройка машины длилась довольно долго. Но все на свете имеет конец.
Однажды наступил день, когда изобретатель, волнуясь, нажал кнопку пуска,
и на панели машины загорелся большой зеленый глаз. Машина ожила.
Свиридов взял с табуретки пачку свежих газет и начал по одной опускать
их в широкую щель на панели. Внутри раздалось довольное урчание.
Зеленый глаз замигал и потух, потом зажегся снова. Тогда изобретатель
засунул в щель последний номер "Огонька".
Первые дни машина была неразборчива в чтении и принимала любую печатную
продукцию. Но вскоре старик с удовлетворением заметил, что у машины
начинает вырабатываться вкус. Она с удовольствием читала "Смену" и "Неделю",
любила журналы "Знамя" и "Советский экран", но не выносила "Литературную
Россию". К "Новому миру" и "Октябрю" она относилась довольно
сдержанно, зато вдумчиво прочитывала "Футбол - хоккей" и "За рубежом".
Ее любимыми журналами были "Знание - сила" и "Курьер ЮНЕСКО".
Отсутствием аппетита машина не страдала. Зеленый глаз зажигался то и
дело. Чтобы насытить машину, Свиридов покупал все газеты и журналы, какие
только мог.
Когда-то очень давно студент-электротехник Свиридов мечтал стать писателем.
Особенно это желание возросло после того, как его заметка "За
чистоту в аудиториях!" была напечатана в институтской многотиражке. Он
пробовал писать стихи, но редакции возвращали их. Одна из газет чуть не
напечатала его очерк "Скромные герои хлебопечения", но вовремя обнаружила,
что автор выдумал наиболее яркие эпизоды из жизни героевпекарей.
С годами стремление к творчеству приняло у Свиридова новое направление.
Как большинство современников, он свято верил в точные науки, и в
горячей битве "физиков" и "лириков" безоговорочно выступил на стороне
тех, кто видел будущее человечества в интеграле, и презирал анапест.
Бурное развитие кибернетики, теории информации, математической лингвистики
и тому подобных наук привело его к мысли, что талант и гений - суть
критические состояния оптимальных саморегулирующихся систем (себя он с
присущей ему самокритичностью тоже причислял к оптимальным системам).
Следующим логическим шагом было утверждение, что состояние гениальности
можно запрограммировать. И Свиридов сделал этот шаг.
Конечно, Свиридов понимал, что программу, заложенную в него отцом и
матерью при рождении, современная наука изменить не в силах. И он решил
создать механического гения - машину, способную на литературное творчество.
Над идеей этой машины он трудился много лет. В конце концов на свет
появилась стройная теория, впитавшая в себя итоги долгих ночных бдений,
многочасовых поисков в библиотеках, проверок на электронной вычислительной
машине "Ласточка-85", к которой он как сменный инженер машиносчетной
станции всегда имел свободный допуск. За эти годы Свиридов прочитал
множество критических работ, изучил кучу учебников по теории и истории
литературы, стилистике, лексике, фразеологии, орфографии и пунктуации.
Он знал наизусть, каков процент глагольных окончаний в поэмах Маяковского
и одах Ломоносова, он одолел двухтомный труд "Язык и стиль
Толстого", выучил наизусть брошюры "Некрасов как редактор" и "Горький
как редактор", проконспектировал статью "Партийная организация и партийная
литература", прочитал все стенограммы съездов писателей и передовицы
"Литературной газеты" за последние десять лет.
В бесчисленных разноцветных ящиках, стоявших у него на столе, окне,
комоде, даже под кроватью, хранились тысячи карточек, из которых можно
было составить новую литературную энциклопедию томов на сорок. Картотека
эта все время пополнялась и обновлялась.

Из многочисленных критических трудов Свиридов знал, что главные ошибки
писателей - это отсутствие связи с массами, бегство от действительности,
уход в психологизм, наносящие ущерб художественному описанию
трудовых будней, аполитичность героев и противопоставление их коллективу.
Возможность подобных ошибок следовало предусмотреть при составлении
программы машины-романиста. Но как это сделать, он не знал.
День, когда Свиридов нашел наконец решение, был самым большим праздником
в его жизни. Однажды Свиридова осенило. Он задал компьютеру
один-единственный вопрос: как избежать отрыва, ухода и т.п. (далее перечислялись
все сомнительные положения, в какие только могли попасть автор
и его герои) при создании высококачественного (талантливого, гениального)
художественного произведения (романа, эпопеи)?
Ответ компьютера сначала озадачил его. В нем было только два слова:
"Читай газеты". Секунду спустя он понял, что получил наконец ключ к
окончательному решению проблемы.
Спроектировать считывающее устройство для него не составляло труда. И
вот уже много месяцев его машина перерабатывала пуды информации, а Свиридов
метался по городу в поисках литературы, которая заставила бы гаснуть
ненасытный зеленый глаз.
По его расчетам, в ближайшие дни работа машины должна была закончиться.
Незадолго до этого зеленый сигнал сменится желтым, сообщая, что
машина уже получила достаточно информации. А когда вместо желтого вспыхнет
красный свет, можно будет наконец открыть заветную крышку печатающего
устройства и извлечь оттуда рукопись, которая обессмертит имя своего
создателя.
В том, что созданное машиной произведение будет гениальным, старик не
сомневался. Того количества информации, которое хранилось в ее памяти,
хватило бы для моделирования десятка гениев мирового масштаба. Машина
впитала в себя рецепты, по которым создавались лучшие произведения мира.
Она проанализировала собрания сочинений Аристофана, Платона, Стерна, Дюма,
Бальзака, Тургенева, Хемингуэя, Шолохова, Конан Дойла, Фадеева, Сименона
и еще нескольких сотен писателей. Заложенная в бункер кипа бумаги
быстро таяла. Стрекот печатающего устройства раздавался все чаще и чаще,
свидетельствуя о том, что работа в разгаре.
В этот день Свиридов долго стоял у машины, любовно поглаживая ее панель.
Машина управилась с "Пионерской правдой" за одну минуту, но добрая
порция аристотелевой "Поэтики" надолго погасила зеленый глаз, и замолчавший
было стрекот возобновился. Старик даже задрожал от нетерпения,
услышав его. Он впился глазами в крышку, из-под которой доносились сладкие
звуки. Ему захотелось открыть ее сейчас же, сию минуту, не ожидая,
пока загорится красный свет. Желание было таким сильным, что он даже испугался.
Минуту он молча стоял закрыв глаза. Сердце у него стучало непривычно
быстро.
Когда он наконец успокоился и открыл глаза, на пульте горел желтый
огонь.
В этот день Свиридов больше не отходил от машины. Он не знал, когда
вспыхнет красный сигнал, - это могло произойти и через час, и через две
недели, - но нетерпение оказалось сильнее доводов рассудка. Вскоре в
подвал влетел Петя Зайчиков, ойкнул, увидев желтый глаз, бросил ненужные
уже газеты и умчался рассказать долгожданную новость. Через несколько
минут заявился Зайчиков-старший, с рюкзаком за плечами и лыжами в руках.
Против обыкновения он ничего не сказал, только покрутил головой и удалился
в задумчивости. Вскоре в подвал началось паломничество. Приходили
дети и взрослые, смотрели на желтый сигнал, удивлялись. Многие почему-то
говорили вполголоса.
Свиридов просидел у машины до поздней ночи. Непрочитанные газеты валялись
на полу. Несколько раз он раскрывал их, но тут же бросал, потому
что не понимал ни слова.
В середине дня техник-смотритель велел кому-то принести несколько бутербродов
и бутылку молока. Механически Свиридов проглотил все, даже не
почувствовав вкуса.
В литературе давно бытует образ писателя-неудачника, озлобленного,
завистливого, подозрительного. К счастью для себя, Свиридов не стал таким.
Не добившись успеха на литературном поприще, он не превратился в
графомана, не затаил обиды на людей, не способных или не желающих уверовать
в его гениальность. Он довольно легко смирился с мыслью, что таланта
у него нет и писатель из него не получится. Но с тем большим нетерпением
ждал он момента, когда на пульте машины загорится красный сигнал,
сообщая о том, что работа, которой он посвятил все последние годы, закончена,
и то, что не удалось ему, сделала созданная им машина.
Вопрос, может ли машина испытывать вдохновение, он решил для себя уже
много лет назад. Теперь последнее слово было за высшим судьей - опытом.
Свиридов твердо верил в свою победу. Но эта уверенность ничуть не прибавляла
ему спокойствия. Наверное, так волнуется чемпион, перед тем как
взойти на верхнюю ступеньку пьедестала почета. Будь у него хоть тень
сомнения в исходе эксперимента, он гораздо спокойнее ожидал бы заветного
сигнала.

К концу дня старик почувствовал, что его лихорадит. Наверное, он
простудился, бегая по городу в поисках газет. Надо было уйти и лечь, но
он не мог решиться оставить машину даже на минуту.
Только в первом часу ночи он поднялся наконец с табуретки и, с трудом
переставляя ноги, вышел на воздух. Двор был как черный колодец, и сверху
в него сыпались и сыпались снежинки. И старик вдруг почувствовал, что у
него может не хватить сил, чтобы пересечь белый квадрат двора.
Утром Свиридов не смог встать с постели. Он метался по смятой простыне,
обливаясь потом. Ему казалось, что он лежит в глубокой яме, а сверху,
из машины, вылетают бесконечные рукописи, которые засыпают его,
стискивают ребра, грозя удушить... Соседи вызвали врача, и тот определил
воспаление легких.
Два дня старик никого не узнавал. Но антибиотики сделали свое дело.
На третий день Свиридов пришел в себя и увидел наклонившегося над кроватью
Зайчикова-младшего.
- Петенька... - пробормотал Свиридов, - помоги встать... К машине...
- Что вы, Николай Степанович, - испуганно зашептал мальчик, не догадываясь,
что старик не смог бы сейчас сделать и шага. - Нельзя вам туда.
Сейчас на улице мороз - сорок пять градусов по Цельсию! А по Реомюру еще
больше. Вы как вздохнете, так и все. Да она и не кончила вовсе... Все
тук, тук, тук. - И Петя сыграл пальцами по воздуху неведомую мелодию. -
Я сразу скажу, когда надо.
- Работает, - вздохнул Свиридов, опуская голову на подушки и закрывая
глаза.
Долгое время старик лежал молча, и Петя подумал, что тот уснул. Но
вскоре Свиридов позвал его.
- Посмотри, как она... - попросил он слабым голосом.
- Хорошо, - согласился мальчик. - Только вы лежите.
Он выскочил за дверь и опрометью взлетел вверх по лестнице в свою
квартиру. Зайчиков-папа сидел за пишущей машинкой и что-то перепечатывал
из толстой книги.
- Пришел в себя! - выпалил Петя. - Хочет идти к машине.
- Только через твой труп! - приказал Зайчиковпапа. - У старика слабое
сердце. Любое волнение может его убить...
- Будет исполнено! - гаркнул Петя, выскакивая за дверь. Ему не хотелось,
чтобы старик умер от волнения.
Через несколько дней старик смог наконец выйти из дома. Закутавшись
как можно теплее, он спустился в подвал. Ноги его дрожали от слабости.
Он открыл дверь и увидел, что на пульте горит немигающий красный глаз...
Задыхаясь, он отвернул болты, откинул крышку, вынул из машины пачку
листов и впился глазами в верхнюю страницу, поднеся ее к самому лицу,
потому что от волнения забыл надеть очки.
То, что он прочитал, ошеломило его. Он с трудом добрался до табуретки
и долго сидел, прижимая руку к бешено трепыхавшемуся сердцу. Потом опять
посмотрел на текст. Э т о г о н е м о г л о б ы т ь. И тем не менее
он держал это в руках. Свершившееся было совершенно невероятно,
неправдоподобно, фантастично. Он лихорадочно перелистал страницы, еще
надеясь, что произошла какая-то ошибка. Нет, все было правильно.
Совершенно обессиленный, он долго сидел, тупо глядя в пространство.
Он еще не верил в то, что произошло.
В отчаянии он поглядел на свое создание. Машина не обманула его ожиданий.
Она была талантлива, она была гениальна. Но все это было ни к чему.
Свиридов отыскал в кармане очки, вздел их на нос и дрожащим голосом
прочитал вслух первую страницу:
"Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!"
Нервы его не выдержали. Он заплакал.

В это время Зайчиков-старший, сидя за своим рабочим столом, в который
раз рассеянно перелистывал рукопись, вынутую им из машины. Его немного
мучила совесть, но он оправдывал себя тем, что сделал это ради блага самого
Свиридова, которого сильное потрясение и вправду могло убить. Пускай
он сперва поправится, а тогда...
Зайчиков снова открыл первую страницу и с удовольствием прочитал:
- "Все смешалось в доме Облонских. Найдя в кармане мужа фотографию
прекрасной Эсмеральды, танцевавшей твист с козочкой на руках, княгиня
рассвирепела и пригрозила мужу линчеванием. Угрозы княгини нельзя было
пропускать мимо ушей, потому что о ее связи с мафией при дворе говорили
довольно откровенно. Проклиная все на свете, Облонский сел в такси и поехал
на телецентр, где должен был выступить с воспоминаниями о своих
встречах с Бисмарком и Джоном Кеннеди. Однако сообщение о возвращении
тридцать седьмой звездной экспедиции спутало все его планы. Он недолюбливал
Эрга Ноора..."
Владимир ФИРСОВ
КЕНГУРУ
Я был еще мальчишкой, когда на Землю прилетел первый корабль с пятирукими
обитателями альфы Центавра. Что тогда творилось! Все твердили
только об одном: контакты! контакты! братья по разуму! Сейчас населенных
планет известно видимо-невидимо, и никого ничем не удивишь. Инопланетян
можно встретить на любой улице - рукокрылых и шарообразных, земноводных,
двуххордовых, кристаллических, насекомоподобных, выворотней, коленопалых
(у них пальцы почему-то на коленях), полупрозрачных, зеркальных, сверкунов,
попрыгунчиков, пузырьковых, мотыльков... Да разве всех упомнить!
Прежде, бывало, иная старушка, встретив поздно вечером зеленокожего с
глазами, как плошки, шарахалась в сторону, а потом, отомлев от испуга,
говорила в сердцах вслед гостю: "А, чтоб тебе..." Ну и так далее.
Кстати, из-за этой самой фразы с одним инопланетянином случился однажды
большой конфуз. Он решил, что слова, которыми его везде встречали,
означают какоето приветствие, и на официальном приеме в Министерстве
межпланетной торговли взял да и брякнул эти слова... Но все это было
давно, а сейчас, если к человеку на улице подлетает этакий паук размером
с доброго бегемота и, вежливо оскалив полуметровые клыки, спрашивает,
как пройти к аэровокзалу, никто не пугается, а спокойно объясняет: "Прямо,
потом направо, потом чуть левей, а там уж рукой подать", а иногда
еще просит автограф на прощание или спрашивает: "А где вы достали такой
суперлон?" (Это, конечно, спрашивают женщины.)
Про автографы я упомянул не случайно - их одно время собирали буквально
все. Бедные инопланетчики неделями подписывали свои фотографии -
до полного изнеможения. Но если четверорукие или септоподы еще справлялись
с этим, то другие оказывались в тяжелом положении, ибо как можно
получить автограф у существакристалла? К счастью для пришельцев, мода на
автографы с развитием контактов стала постепенно глохнуть. Я бросил охотиться
за автографами, когда число известных нам населенных планет перевалило
за семьсот. Сейчас же их несколько тысяч. В краткой космической
энциклопедии описание всех этих цивилизаций занимает около десятка томов.
Не знаю, найдется ли хоть один мудрец, который помнил бы их все. Я,
например, к таковым не принадлежу, из-за чего и попал в неприятную историю.
Как вы понимаете, все эти инопланетяне, разумные обитатели нашей Галактики,
прилетали на Землю вовсе не ради удовольствия побродить по Лувру
или посетить Долину гейзеров. К земным условиям они приспосабливались
с трудом, некоторым приходилось постоянно носить с собой баллоны с аммиаком
или формальдегидом, чтобы не задохнуться в нашей атмосфере, а обитатели
инфракрасных карликов вообще не выходили из специально построенных
для них огромных холодильников, так как при температуре выше минус
120 градусов по Цельсию они просто испарялись. Хорошо себя чувствовали
только обитатели немногих землеподобных планет да еще паукообразные с
безатмосферных планет - те питались солнечным светом, и им было все равно,
где жить - на Земле или на Луне. Луну они даже предпочитали, потому
что на Земле воздух мешал им двигаться... Так вот, все эти пришельцы
прилетали к нам, месяцами и годами терпя заключение в утлых скорлупках
своих звездолетов, ради единой цели - торговли.
На заре космонавтики писатели-фантасты любили описывать межпланетные
войны, чудовищные нашествия марсиан, покорение одних плюнет другими. По
их книгам получалось, что весь космос населен бандитскими шайками, космическими
вандалами, которые только о том и мечтают, чтобы поработить
или совсем уничтожить друг друга. В их романах капитаны звездолетов при
встрече с другим кораблем немедленно начинали палить из всех видов бортового
оружия, при отступлении долго и старательно запутывали следы,
уничтожали свои маршрутные карты и делали прочие глупости. Так вот, все
это вранье. Все люди (даже если у них семь ног или крылья, как у мотылька)
хотят жить в мире и дружбе, и никто ни на кого нападать не собирается.

И дорогу к себе никто не скрывает. Наоборот, по всему космосу
расставлены подробные указатели, совсем как на горных дорогах: "До перевала
пять часов пути". Прилетай, торгуй, если есть чем. Вы - нам, мы -
вам... Конечно, среди инопланетчиков попадаются порой жулики, но уж в
торговле не без этого. Здесь, как говорится, пальца в рот не клади.
Вот на такого жулика я однажды и нарвался. Я возглавлял тогда сектор
идентификации валюты в Торгсине (я говорю в прошедшем времени - "возглавлял",
потому что после той истории я его, увы, не возглавляю). Однако
все по порядку.
Межпланетная торговля развивалась удивительно быстро. Первые годы
весь оборот составлял всего несколько тонн. Экспортировались главным образом
научные труды да чертежи всевозможных машин. Торговлей это назвать
было трудно. Разве это торговля, если наша Академия наук отправляет куда-нибудь
в созвездие Водолея чертежи синхрокосмотрона на миллиард миллиардов
электронвольт, а те, в свою очередь, шлют нам рецепт выращивания
полицилина - универсального антибиотика, излечивающего рак, коклюш, хронический
нефрит и еще семьдесят семь тяжелых и триста легких болезней.
Но через несколько лет количество ввозимых и вывозимых товаров стало измеряться
тысячами и миллионами тонн. И сразу возникли невероятные трудности.
Вряд ли кто-нибудь из вас толком представляет себе, что такое деньги.
Денежная система на Земле отменена пятьсот лет назад, и сейчас даже
представить дико, что она когда-то существовала.
Недавно вечером я зашел в небольшое кафе перекусить. Какой-то юноша с
бородкой, в синем терилаксовом костюме, подыгрывая себе на гитаре, пел
старинную песню, в которой мне запомнились строки: "Всюду деньги,
деньги, деньги. Всюду деньги, господа...". Когда г1есня кончилась и девушки
перестали ему аплодировать, я спросил певца:
- Вот вы сейчас пели про деньги. Вы не смогли бы объяснить, что это
такое?
Юноша в недоумении пожал плечами,
- Я не очень точно представляю их. Говорят, в старину существовали
такие психостимуляторы хорошего настроения. Их выпускали в виде небольших
лепешек в золотом или серебряном корпусе. Психополе такого аппарата
было очень слабым, поэтому каждый старался иметь побольше таких аппаратов
и постоянно носил их при себе.
- А потом их перестали выпускать совсем, - сказала одна из девушек,
черноглазая индианка в белом сари. - Люди научились создавать себе хорошее
настроение без всяких стимуляторов,
- Наверно, это было ужасно - знать, что твое настроение всецело зависит
от какого-то аппарата, - горячо заявила ее подружка - очаровательная
блондинка в сверкающей золотом короткой тунике, открывавшей ее стройные
ножки почти целиком. - А если аппарат портился - что тогда?
- Бедные предки, каково им было постоянно таскать при себе такую тяжесть,
- вздохнул черный, как уголь, парень, который сидел у ног индианки
на краю бассейна и пытался дернуть за хвост золотую рыбку.
По этой черноте я сразу понял, что передо мной один из строителей,
возводящих гелиостанцию на солнечной стороне Меркурия, - они все после
месяца работы становятся как головешки.
- А я слышала, что были очень легкие деньги - на печатных схемах, -
сказала еще одна девушка.
Все эти юноши и девушки были молоды, здоровы и счастливы, и для хорошего
настроения им не нужны были никакие стимуляторы. Но их наивность в
вопросе, когдато считавшемся самым важным в жизни людей, потрясла меня.
Я пытался объяснить им, что же такое деньги. Мой рассказ они встретили
недоверчиво.
- Никогда не поверю, что человек не имел права взять себе еду или
одежду, если у него не было каких-то дурацких бумажек! - заявила блондинка
в золотой тунике и от возмущения притопнула своей загорелой ножкой.
- Не поверю, не поверю, не поверю!
- А если он был очень голоден? - спросил парень с Меркурия.
- Он мог умереть от голода, но без денег ему все равно не дали бы ничего.
А тех, кто пытался что-нибудь взять, на несколько лет запирали в
специальные комнаты или даже убивали.
- Вы рассказываете невероятные вещи, - сказали мне эти молодые люди.
- Как хорошо, что этих денег больше нет!
Да, денег на Земле не было уже пять столетий. Но в связи с бурным
развитием межпланетной торговли их пришлось выдумывать снова. И поверьте
мне, это было не такое уж простое дело.
Даже на нашей маленькой Земле деньгами служили трехметровые каменные
жернова и маленькие золотые кружочки, пестрые морские раковины и бумажки
с портретами, бруски соли, коровьи черепа, мраморные кольца, медные
квадраты, прозрачные камешки, свиные хвостики и многое другое. А здесь -
бесконечный космос с бесконечно разнообразными формами разумной жизни, и
для всех надо было найти единый, всех удовлетворяющий эквивалент стоимости
товара.

Вопрос о единой межпланетной валюте возник сразу после создания Торгсина
- Бюро по торговле с инопланетными цивилизациями. Я тогда работал в
НИИПЭ - Институте истории первобытной экономики - и только что защитил
диссертацию о древних денежных системах. Очевидно, поэтому мне предложили
возглавить отдел идентификации космической валюты. Ах, какая это была
увлекательная работа! Если бы не проклятый кенгурянин!
Межпланетная торговля - дело очень и очень непростое. Космический рынок
необъятен, потребности его самые неожиданные. С Бетельгейзе-2 требуют
срочно доставить им полтора миллиона метлахских плиток - у них, оказывается,
это самое модное украшение, с Кассиопеи запрашивают алмазные
буры, без которых тормозится добыча артезианского воздуха. Дельта Северной
Короны предлагает договор на поставку миллиона тонн заячьей капусты,
вдвое продлевающей жизнь коронян; в созвездии Гончих Псов, где очень
плохо с энергетикой, ждут не дождутся обещанного плутония, который мы, в
свою очередь, должны получить с лирян в обмен на трех носорогов для их
зоопарка; усверкунов вдруг вошли в моду светящиеся украшения, и они желают
получать от нас люминофоры и фосфор; кремнийорганические жители
Спики, температура тела которых 500 градусов Цельсия, заказывают большую
партию асбоцериевых костюмов для своих туристов, желающих посетить Землю;
из Магеллановых Облаков уже третий раз напоминают, что давно отправленные
им картины импрессионистов XXII века до сих пор не прибыли, и
требуют возмещения убытков; жители планет Большого Пса, готовящиеся к
празднованию 333-летия своей федерации (это по их счету, потому что по
нашему получается 382 /32 года), сообщают о своем желании получить к
празднику 8 миллиардов трепангов - самого лакомого для них блюда, а жители
Малого Пса предлагают за ту же партию вдвое большую цену лишь потому,
что соседи не пригласили их на праздник; правительство Водолея требует
передать всех трепангов ему, так как из них будет приготовляться
сыворотка против охватившей созвездие эпидемии звездного гриппа, а Зоологический
совет Восточного полушария требует немедленно запретить добычу
трепангов, дабы спасти их от полного уничтожения... И так день за
днем, месяц за месяцем... Бесконечное разнообразие товаров, и за каждый
чем-то надо платить.
Это был самый главный вопрос: чем? Когда-то на Земле люди сговорились,
что эквивалентом стоимости всех товаров будет золото - металл для
тех времен довольно редкий. Но никто не знал, что будет служить валютой
сейчас.
Ни металлические, ни бумажные деньги для этой цели не годились. Техника
молекулярного копирования была хорошо развита почти на всех обитаемых
планетах, и воспроизвести любые денежные знаки практически в неограниченном
количестве не составляло никакой проблемы. И хотя не было оснований
подозревать кого-либо в подобных замыслах, сама мысль о возможности
бесконтрольного производства валюты служила непреодолимой преградой
на пути использования любых денег. Очень быстро отпали все предложения
воспользоваться для межпланетных расчетов валютой какой-либо из планет.
Вряд ли вам понравится, если за партию гравигенераторов на антидейтериевой
плазме двенадцатой степени чистоты, которые вы, отложив все дела,
срочно изготовили для Канопуса, вам предложат килограмм сушеных кузнечиков,
которые там ценятся необычайно высоко.
Межпланетные валюты были весьма разнообразны. Я не буду говорить про
драгоценные камни или раковины - это еще куда ни шло. Но вы слышали когда-нибудь,
чтобы за покупки расплачивались слезой синего крокодила Киу,
как на звезде Регул, или следом Божественной Курицы, которой поклоняются
на Беге, улыбками, как в созвездии Девы, или запахом счастья (валютой
служит, конечно, не сам запах, а какой-то вонючий волосок от очень редкой
волосатой блохи, которая водится на северном полюсе Полярной звезды)?
Были и еще более странные валюты. Например, в Цефее покупатель обязан
был откусить продавцу нос или уши. Мне говорили, что эта процедура
для цефеян гораздо приятней, чем для мужчины поцелуй самой красивой девушки
Земли. Ну, а откушенные органы отрастали очень быстро, так что
застоя в торговле не было...
Одно время, очень давно, на нашей планете существовала система безналичного
расчета между государствам"с помощью переводного рубля. В масштабах
одной планеты при регулярном товарообороте она была хороша. Ты
продавал товар и знал, что через месяц или год, когда ты сам купишь
что-нибудь у своего покупателя, вы будете квиты. Но потребности межзвездного
рынка, как правило, не повторялись. И никого не устраивало за
свои вполне реальные товары получить уверения, что, мол, за нами не пропадет.
Все жаждали натурального обмена по древней формуле "ты - мне, я -
тебе", причем чтобы "мне" было сегодня, а не через 333 года и чтобы
оценка производилась по моей шкале ценностей. Увы, над созданием такой
шкалы напрасно бились лучшие умы Галактики...

В Торгсине существовал юридический отдел. Его заботой была выработка
уставов и определение прав и обязанностей участников межпланетной торговли.
Возглавлял этот отдел мой старинный друг Гамлет Рафаэль Витковский.
С его легкой руки и пошли все мои неприятности.
Работы в юридическом отделе было мало. Вначале, когда Торгсин только
создавался, энтузиасты предложили кучу наиглупейших проектов, где было
все: верительные грамоты, торгпредства, банкеты, приемы, речи, протокол,
нормы представительства и прочая ерунда. Рафаэль и его ребята быстро
вышвырнули все эти проекты в корзину и выработали свой, который всех
устроил. Я тогда с головой ушел в изучение галактических валют и поэтому
до сих пор толком не знаю, как это им удалось. Помню только, как Рафаэль
жаловался мне, что делать им стало совершенно нечего и его парни вскоре
взвоют от безделья. Я посоветовал ему разослать их в командировки, например
на Конскую Голову. "Это мысль, - сказал Рафаэль. - Светлая у тебя
голова, мой друг..."
С этого все и началось. Ребята его разъехались, с текучкой Рафаэль
справлялся запросто. Все шло хорошо, но тут появилась Леона.
Вообще-то ее звали не Леона, а Ира, но с тех пор как пошла эта дурацкая
мода брать себе вторые имена, молодежь наша словно с ума сошла. Каждый
старался отыскать имя подиковинней - из древней истории, литературы,
а то и просто из мифологии. Упомнить их было очень трудно. Приходилось
записывать: Николай - Юпитер, Джон - Лоэнгрин, Ольга - Вирсавия, Янек -
Нерон, Татьяна - Клитемнестра... Один чудак назвался Геростратом, Другой
- Скопидомом. Но, пожалуй, всех перещеголяли Шаэс и Арта. Оказывается,
были когда-то и такие имена. Шаэс - Шагающий Экскаватор, Арта - Артиллерийская
академия. А уж Цезарей, Овидиев, Рамзесов, Наполеонов было хоть
пруд пруди. Рафаэль при выборе имени оригинальностью не блеснул - знакомых
Гамлетов у меня было и до него человек десять. Но это имя всем нравилось.
Еще бы! Гамлет - это звучит...
Так вот, о Леоне - Ирине. Рафаэль раскопал это сокровище где-то в горах.
Он в конце каждой недели улетал на Эльбрус кататься на лыжах. Судя
по его рассказам, спуск с Эльбруса - самое необыкновенное из впечатлений
его жизни. У него глаза разгорались от одних воспоминаний. Но однажды он
спустился где-то не там, и его засыпало лавиной. Часа два он провел под
снегом без сознания, а потом эта девица его откопала. Несмотря на миниатюрность
и миловидность, она была весьма решительной особой, и в отряде
спасателей ее очень ценили. Словом, Рафаэль тут же влюбился в нее, а через
несколько месяцев уговорил выйти за него замуж. Так эти события выглядели
в ее пересказе. Сам Рафаэль уверял меня, что дело происходило
чуть-чуть иначе. Он, правда, свалился в какой-то мульде, потерял лыжу и
изрядно вспотел, выкарабкиваясь из глубокого снега, поэтому решил передохнуть
и стал смотреть по ручному видео переигровку финального матча
ватерполистов сборной мира против команды дельфинов. За этим занятием
его и застала якобы Леона. Она отыскала потерянную лыжу и заодно отругала
его за то, что он не выключил аварийный пеленгатор, который автоматически
включается при каждом падении лыжника. Кто из них говорил правду,
до сих пор неизвестно. Подозреваю, что инициатива во всех событиях, последовавших
за извлечением Рафаэля из лавины, принадлежала целиком ей.
Я рассказываю эту историю потому, что Леона потребовала увезти ее в
свадебное путешествие. Судя по всему, это была не такая особа, которую
можно в чем-то переубедить. Бедный Рафаэль притащился ко мне и стал просить,
чтобы я заменил его на это время. Вначале я отнекивался: оставь
кого-нибудь из своих. У тебя же толковые парни.
- Ты сам посоветовал услать их подальше. Вот и помогай выпутаться.
Словом, он меня уговорил, передал дела, объяснил, как и что, и умчался
со своей любимой куда-то за тридевять земель. А я начал руководить
юридическим отделом, то есть самим собой.
В то время Торгсин был накануне больших событий. Готовилась Первая
Всепланетная конференция Торгсина, на которой должен был рассматриваться
проект единой валюты. Мы уже подготовили интересные предложения, которые,
смело могу сказать, наверняка бы всех устроили. Ах, если бы не
проклятый кенгурянин!
О планете Кенгуру я почти ничего не знал. Конечно, я слышал, что такая
где-то существует, но никакой торговли с ней не велось, а мне за делами
было недосуг заглянуть в энциклопедию. Рафаэль рассказал перед
отъездом, что кенгуряне хотят прислать своего представителя для переговоров,
и предупредил, чтобы я держал с ним ухо востро. Из его слов я понял,
что кенгуряне - изрядные жулики и пальца в рот им не клади. Судя по
всему, сказал он, торговать они в конце концов откажутся, изрядно поводив
нас за нос. Почему-то их отношение к торговле через систему Торгсина
было "традиционно негативным" - так изящно выразился Гамлет Рафаэль Витковский,
передавая мне дела. Словом, я понял, что они всячески будут совать
конференции палки в колеса.

- У них старая вражда с планетой Скорпион, - сказал Рафаэль. - Уж не
знаю, что они там не поделили, только эти космические Монтекки и Капулетти
подсиживают друг друга уже лет четыреста. Нет, до драки у них не
доходит. Просто они пакостят Друг Другу как только могут. Последний раз
это произошло у меня на глазах, во время седьмых межзвездных Олимпийских
игр.
И он рассказал мне, как было дело. Хитроумные и коварные кенгуряне
привезли на Олимпийские игры здоровенную бутыль с какими-то комарами,
укус которых замедляет обмен веществ в организме у скорпионцев, и выпустили
их в парке, окружавшем Олимпийскую деревню. Озверевшие от долгой
голодовки комары, конечно, перекусали всех спортсменов. Никому это не
повредило, кроме скорпионцев. Они все игры ходили полусонными и дремали
прямо на старте. Один байдарочник так крепко уснул на дистанции, что его
унесло течением за финиш километров на сто. Словом, во всех видах состязаний
скорпионцы заняли последние места. Они, конечно, догадались, чьи
это проделки, но кто же станет жаловаться на комаров!
- Будь уверен, - сказал мне Рафаэль, - если скорпионцы участвуют в
каком-нибудь деле, то кенгуряне из кожи готовы будут вылезти, лишь бы
чем-нибудь им насолить. А скорпионцы только что подписали Декларацию.
Кстати, об этой Декларации. Перед отъездом Рафаэль вручил мне серебряный
ключик от большого футляра, в котором хранился переплетенный в кожу
фолиант, украшенный медными застежками - совсем как старинные инкунабулы.
На переплете на трех языках - русском, линкосе и едином - было выдавлено
золотыми буквами слово "Декларация". Эту книгу соорудил кто-то
из предшественников Рафаэля. Подразумевалось, что в ней будет начертана
"Декларация прав и обязанностей всех разумных планет, вступивших в
братский союз свободной межпланетной торговли" - примерно так ее хотели
назвать. Рафаэль нашел книге другое применение.
Не помню, говорил я или нет, что число известных нам цивилизаций уже
перевалило за семь с половиной тысяч. Причем в энциклопедиях и справочниках
упоминается всего тысячи три. Наша полиграфия, увы, никак не может
справиться с растущим потоком дополнений к уже выпущенным томам. Торгсин
должен был охватить всех желающих, а как их охватить, если ни в одном
справочнике нет даже адреса данной цивилизации! Вот Рафаэль и придумал,
чтобы каждый прибывший на Землю инопланетянин, желающий присоединиться к
системе Торгсина, оставлял в этой книге свои координаты и указания, как
долететь до его родины. Выглядели они примерно так: "Старт в плоскости
эклиптики через точку весеннего равноденствия и далее три парсека по
вектору альфы Весов, затем поворот оверштаг к надиру, правее 17 градусов
и прямо, обходя пылевое скопление справа, чтобы Канопус посвечивал в левую
щеку, а потом еще полпарсека, беря чуть выше оси мира".
Как вы понимаете, все это излагалось точным математическим языком,
причем не по-русски, а чаще всего на родном языке пришельца. К моменту
отъезда Рафаэля Декларация была заполнена на две трети уникальными сведениями
о тысячах планет, желающих влиться в русло всемирной галактической
торговли. Поэтому он наказал мне беречь ее как зеницу ока. Случись
что с этой книгой - и мы, инициаторы Торгсина, будем в глазах всей галактики
выглядеть отпетыми дураками. И конечно, делу развития межпланетной
торговли будет нанесен тяжелый урон. Даже подумать страшно, сколько
десятилетий понадобится, чтобы восстановить все координаты гостей, послать
им извинения, объяснить, что мы, дескать, оказались растяпами, и
назначить новый срок конференции...
Словом, я старательно оберегал эту уникальную книгу. Правда, особенных
усилий от меня не требовалось. Лежала она в своем футляре посреди
полированного стола из марсианской яшмы, комната всегда была на замке,
двери и окна оборудованы сигнализацией. Если же ктонибудь ею интересовался,
я сидел тут же и глаз с нее не спускал. Впрочем, за месяц это
случилось три раза. Первым ее попросили достать для съемки сотрудники
телехроники, потом ее часа два листал редактор-составитель очередного
тома энциклопедии - он смотрел, нет ли в ней чего-нибудь нового о цивилизациях
на букву "Р". Кажется, две цивилизации он отыскал - рогоглазы и
рцыиххары. А потом появился кенгурянин.
Мой рабочий день в юридическом отделе начинался поздно - в два часа
дня. Дело в том, что с десяти часов я работал на своем постоянном месте
- в отделе идентификации. В полдень мой рабочий день кончался. Я делал
разминку со штангой и шел купаться в бассейн, потом обедал и уже после
обеда являлся в юридический отдел.
В тот день я сидел в одиночестве, листая повестку дня конференции и
еще раз прикидывая все "за" и "против" нашего проекта единой валюты. И
тут позвонили из космопорта и сказали, что ко мне направляется представитель
торговых организаций планеты Кенгуру.

Я встретил гостя в дверях и после взаимных уверений в полном почтении
усадил его в кресло и приготовился слушать. Я впервые в жизни видел кенгурянина,
но уже при первом взгляде на него понял, почему его планета
получила свое название. Гость действительно напоминал кенгуру - крупной
головой, чем-то похожей на лошадиную, тяжелым, расширяющимся книзу торсом
и особенно большими ногами, скорее даже лапами. Впрочем, одет он был
безукоризненно. На нем был модный котелок с небольшими полями, ослепительная
розовая рубашка с галстуком змеей, парадный темно-синий смокинг
с длинными фалдами и черные брюки в полоску. Провожая его к креслу, я
очень внимательно разглядывал его фалды, стараясь рассмотреть, есть ли
под ними хвост, но так ничего и не увидел. Кенгурянин, изящно взмахнув
фалдами, опустился в кресло, закинул ногу на ногу, попросил разрешения
закурить, вежливо похвалил нашу погоду, а затем попросил меня развернуть
перед ним блистательные перспективы, вытекающие из братского присоединения
планеты Кенгуру к мировому торговому союзу Торгсин, - так он несколько
высокопарно выразился.
Говорил он на едином языке прекрасно, хотя излишне оригинальничал и
немного странно строил фразы. Я начал ему рассказывать, но тут зазвонил
телефон и тонкий голос пропищал в трубку: "Мама, а Вовка дерется..." -
"Девочка, ты ошиблась", - сказал я и положил трубку. Но едва я открыл
рот, как раздался новый звонок и кто-то доложил мне, что монтажники уже
на месте. Еще через пять минут нас перебили снова. На этот раз какое-то
бюро обслуживания сообщало мне, что заказ номер такой-то на свадебный
букет будет выполнен с опозданием на час... Мой гость начал терять терпение
и попросил разрешения ознакомиться со списком участников будущей
конференции. Я насторожился, но делать было нечего. Пришлось достать
ключ и открыть заветный футляр. Кенгурянин с некоторым изумлением на лошадином
лице взял книгу, взвесил ее на ладони. Его удивление было понятно
- такие громадины встречаются только в музеях. С тех пор, как изобрели
электронную печать, книги любого объема печатают на одной странице.
Полупроводниковая бумага на одной стороне листа запоминает до пяти тысяч
различных текстов, а световой индикатор в корешке переплета помогает
отыскать и включить любой из них (отсюда и. всем известное выражение
"включи страницу такую-то" вместо старинного "открой страницу"). Немудрено,
что кенгурянин изумился, увидев наш пудовый фолиант с застежками и
золотым тиснением.
Подвинув поближе кресло, мой гость открыл книгу и углубился в ее изучение.
Я не знаю, насколько он разбирался в разноязычных записях - на
его длинном лице ничего особенного не выражалось. Когда он снял свой
модный котелок, обнаружились довольно длинные, торчащие вверх острые
уши, и это сделало внешность гостя настолько карикатурной, что я, кажется,
даже фыркнул. Но тот и ухом не повел - поставил котелок на стол, небрежно
кинул в него модные розовые перчатки и принялся за чтение. Я сел
за свой стол, возле телефона, время от времени поглядывая на гостя. Читал
он медленно, внимательно, даже шевелил губами от усердия, и мне временами
казалось, что передо мной сидит не брат по разуму, полноправный
представитель высокоразвитой цивилизации, а какой-то сказочный персонаж
вроде братца Кролика или сестрицы Лошади. Ах, проклятый кенгурянин!
Только потом я понял, что он прекрасно знал о впечатлении, которое его
внешность производила на людей, и умело этим воспользовался.
Кенгурянин сидел, перебирая страницы и шевеля губами, а я таращил на
него глаза и старался не задремать. Потом зазвонил телефон и кто-то
раздраженно спросил, когда же будут билеты. Я вежливо ответил, что это
ошибка, и снова воззрился на кенгурянина. Через полчаса раздался новый
звонок - на этот раз попросили Архимеда Петра Ивановича. И тут началось.
Не успел я положить трубку, как кто-то потребовал Афродиту Марью Петровну.
Затем меня спросили, что делать с вакциной. Предложили принести породистого
щенка. Попросили помочь решить задачу по физике. Сказали, что
бабушка сегодня не приедет. Обещали обязательно прислать мне автолет,
который я не заказывал. Требовали с меня отчетности по форме номер тридцать
семь бис. Уверяли, что любят меня по-прежнему. Интересовались, как
мой радикулит, которого у меня отродясь не было... Я начал тихо злиться.
Если бы не гость, я просто снял бы трубку с вилки, но его присутствие
смущало меня - что он подумает о порядках в земных учреждениях) Раза три
я звонил в Бюро повреждений, но там все время было занято.
Кенгурянин сидел неподвижно, только его длинные уши вздрагивали при
каждом звонке - видимо, все это ему тоже надоело. Он поднялся из кресла
только около четырех, когда я уже начал поглядывать на часы, захлопнул
книгу, положил ее в футляр и стал благодарить меня и жать руку, обещая
продолжить работу на следующий день. Тут снова позвонил какой-то идиот и
спросил: "Это родильный дом?" - "Нет, это сумасшедший дом!" - в сердцах
крикнул я и швырнул трубку на рычаг. Кенгурянин запер футляр, с поклоном
вручил мне серебряный ключик, взял котелок и прошествовал к выходу. Телефон
затрезвонил снова, но я только погрозил ему кулаком и проводил
гостя до лифта, как того требовала вежливость. Рабочий день мой уже кончился,
поэтому, проводив кенгурянина, я сразу запер двери, включил сигнализацию
и отправился домой.

На следующий день кенгурянин почему-то не явился. Еще ни о чем не догадываясь,
я со спокойным сердцем ровно в четыре ушел с работы, радуясь,
что все у меня тихо и спокойно, даже телефон на этот раз не беспокоил. А
на третий день позвонил тот редактор из энциклопедии и попросил меня
уточнить, как правильно писать - "рцыиххары" или "рцииххары". Я отомкнул
футляр, и сердце у меня словно оборвалось - книги в нем не было!
Сейчас я с трудом припоминаю, сколько проклятий обрушил на голову
кенгурянина. Я ни секунды не сомневался, что пропажа Декларации - его
рук дело. Мне было только непонятно, как он ухитрился это проделать - я
ведь глаз с него не спускал, а в остальное время комнату оберегала безотказная
сигнализация. Однако ругань руганью, но следовало что-то
предпринимать. Милиция и уголовный розыск у нас ликвидированы несколько
столетий назад, и на Петровке, дом 38, давным-давно помещаются Дом сказок
и Музей детского рисунка. Поэтому я попытался самостоятельно отыскать
кенгурянина. Увы, мне сообщили, что он еще позавчера вылетел ночным
рейсом куда-то на Плутон, а оттуда, скорее всего, отправился трансгалактическим
лайнером к себе на родину.
Через день, бросив молодую жену где-то в заповедниках Венеры, примчался
Гамлет Рафаэль. Я не буду перечислять те несправедливые эпитеты и
сравнения, которыми он щедро награждал меня в течение половины рабочего
дня. Меня удивило только, почему, ругая меня, он очень часто пользовался
старинными денежными мерами. Валюта никогда не была его специальностью,
и я только руками разводил, слушая, как свободно оперирует он архаическими
терминами, известными лишь очень узкому кругу специалистов. Однако
логика его мышления при этом была мне совершенно непонятна. Он кричал,
что я разиня, и тут же давал мне очень высокую оценку, заявляя, что мне
как работнику грош цена. Мы совсем недавно с огромным трудом, после года
переговоров, заполучили в свой музей один-единственный старинный грош,
чудом сохранившийся в чьей-то частной коллекции на Марсе, и уж кто-кто,
а я-то знал истинную цену этой невзрачной монете. Кричал он еще, что
пользы от меня на копейку, спрашивал, сколько таких, как я, идет на фунт
- очевидно, он подразумевал фунт стерлингов... Потом он немного устал и
заставил меня рассказать, как было дело. И когда я рассказал ему все, в
том числе и о дурацком звонке про родильный дом, он хлопнул себя по лбу.
- Все понятно! Ну и провел же он тебя... Так нагло вынести книгу прямо
на глазах... Ай, молодец!
- Как на глазах? - возмутился я, - Я сам провожал его. Клянусь головой,
у него ничего с собой не было.
- Еще бы! Конечно, не было. Он нес ее внутри. Ведь это же кенгуру!
Я так и сел.
- К... кенгуру? - пробормотал я тупо. Только теперь до меня дошло,
что свое название жуликоватые жители далекой планеты получили не только
из-за лица и ног.
- Конечно! Кенгуру - редкая разновидность разумных сумчатых. Матери у
них носят в сумке детей, а мужчины пользуются своей сумкой вместо чемодана.
- Значит, эти звонки?..
- Все это было подстроено. Ему надо было всего две-три секунды, чтобы
спрятать книгу и захлопнуть пустой футляр. Представляю, как он сейчас
смеется! Еще бы. Конференция наша провалилась, и кто знает, удастся ли
созвать ее в этом столетии...
Вот так кенгурянин околпачил меня и чуть не сорвал проведение конференции
Торгсина и введение единой валюты, которая бы устроила всех - и
сверкунов, и скрытней, и жукоглазых.
А я все-таки утер нос кенгурянину.
После того как мне пришлось расстаться с работой в отделе идентификации,
у меня появилась масса свободного времени. Я снова и снова задумывался
над тем, как ловко это у кенгурянина получилось. Такие операции не
проводят без тщательной подготовки. Он должен был понимать, что действовать
наудачу нельзя - малейшее подозрение, и все пойдет насмарку. Для
успеха предприятия он должен был заранее знать размеры книги, и то, что
она лежит в футляре, и где стоит телефон. Конечно, расспрашивать об этом
он не мог. Но как же, как же он узнал?
Внезапно меня осенило. Я вспомнил про телевизионщиков. Когда я приехал
к директору и вошел к нему в кабинет, я сразу понял, что мои догадки
верны. На стене у директора красовалась большая фотография - он сам в
обнимку с кенгурянином на фоне какого-то неземного пейзажа.
- Да, был я у них как-то, - сказал мне директор, - заметив мое любопытство.-
Интересный народ, скажу вам...
- Это они вам заказали передачу о подготовке к конференции? - спросил
я в упор.
- Не то чтобы заказали, а так... Они дали понять, что конференция их
весьма интересует, но у них нет никакой информации. И я подумал, что такой
сюжет в хронике будет весьма полезен широкому кругу наших зрителей.
- А можно посмотреть эту хронику?

- Пожалуйста.
Директор повозился над пультом, и вскоре на контрольном мониторе я
увидел собственные руки, бережно открывающие футляр с драгоценной книгой.
Голос невидимого диктора убедительно объяснял, что право присоединиться
к работе конференции предоставлено всем разумным обитателям нашей
Галактики - им достаточно внести в книгу свои координаты. Потом я увидел
на экране и свое сонное лицо - я сидел за столом, а рядом блестела трубка
телефона. Мне все стало ясно. Я сердечно поблагодарил директора и
ушел. Но одно сомнение продолжало точить мой мозг. Если у кенгурянина
все было так хорошо организовано, почему он улетел только ночным рейсом?
Чтобы узнать это, я отправился в космопорт и отыскал диспетчера, который
дежурил в тот вечер. Он сразу вспомнил кенгурянина.
- С ним получилась досадная история. Ему выдали билет на уже занятое
место. К сожалению, наши машины еще несовершенны и иногда ошибаются. Что
делать... Но специалисты заверяют, что лет через сто - двести такие недоразумения
станут абсолютно невозможными.
- На какой рейс у него был билет?
- На пять часов, я очень хорошо помню.
- А он улетел полуночным рейсом. Разве других рейсов не было?
- Почему не было? У нас были свободные места на семи- и десятичасовые
рейсы.
- Так в чем же дело?
- Я не знаю. Помню, он очень рассердился, даже пошумел немного, а потом
пошел в ресторан. Больше я его не видел.
Я поднялся в ресторан и стал расспрашивать официанток о кенгурянине.
- Я его обслуживала, - сказала милая блондинка, в которой я с некоторым
удивлением узнал красавицу из кафе, которой я не очень давно читал
лекцию о роли денег. Звали ее Клеопатра - Ольга. - Мне тогда было очень
некогда - я как раз готовила конспект для зачета и хотела послать к нему
робота Яшу. Но он потребовал, чтобы его обслуживал человек.
Я сразу понял, почему кенгурянин запривередничал. Робот работает
круглые сутки. Он всегда на месте, все видит и никогда ничего не забывает.
А люди могут и уйти - узнай потом, видел кто-нибудь кенгурянина или
нет. Мне просто повезло, что я сразу наткнулся на Клеопатру - Ольгу.
Я попросил девушку рассказать о нем все, что она запомнила, и тут узнал,
почему кенгурянин не улетел ни в семь, ни в десять часов. С ним
случился неожиданный конфуз, вполне, впрочем, простительный для инопланетянина,
не знакомого с нашей кухней. Он решил перекусить и за ужином
выпил стакан чая с лимоном, не зная, что этот напиток действует на организм
кенгурян сильнее, чем на нас чистый спирт. Словом, через полчаса он
уже не мог сказать "мама". И его посадили в уголке отсыпаться.
- Я не заметила, когда он ушел, - рассказывала Клеопатра - Ольга. -
Смотрю, его уже нет. Ну ушел и ушел... Мне-то что. Уже потом, попозже,
посмотрела - а он книгу забыл...
- Книгу? - Я даже подскочил. - Какую книгу?
- Откуда я знаю, что за книга. Здоровенная такая... Мы ее сдали в Бюро
находок.
Наверно, девушка осталась обо мне не очень хорошего мнения - я вылетел
от нее как сумасшедший, забыв даже попрощаться.
В Бюро находок я ворвался так, словно за мной гналась бешеная собака.
Увы, там меня ожидал жестокий удар.
- Да, эта книга у нас лежала весь контрольный срок - десять дней.
Поскольку ее никто не востребовал, мы приняли меры к установлению владельца
и отправили ему книгу почтой.
- Кому? Куда?! - взревел я, вцепившись 8 перепуганного хранителя Бюро
находок. Тот с трудом вырвался. Мне пришлось долго перед ним извиняться.
Наконец он сказал, порывшись в делах:
- Вот... Отправлена двенадцатого на планету Кенгуру.
Я думал, со мной случится удар. Бедный хранитель перепугался еще
больше и стал вызывать по телексу врача. А я сидел и пытался представить,
что будет думать кенгурянин об умственных способностях землян,
когда получит посылку. Поистине простота хуже воровства...
Оставалось только одно. Может быть, удастся перехватить посылку на
Плутоне, где происходит перегрузка на дальние лайнеры. Я позвонил Витковскому,
рассказал обо всем, и мы помчались к министру почт и телеграфов.
Тот срочно связался с Плутоном. В ожидании ответа мы сидели как на
иголках и подпрыгивали при каждом звонке. Наконец телеграфный аппарат
выплюнул ленту с ответом. Мне показалось, что я вместе с диваном лечу
куда-то в тартарары. Ответ с Плутона гласил: "Посылка номер такой-то,
индекс такой-то, получатель планета Кенгуру, пятнадцатого сего месяца
отправлена внепространственной почтой адресату".
Это был конец. Внепространственные корабли достигают любых закоулков
галактики в несколько минут. Следовательно, сейчас мой супостат рассматривает
нашу Декларацию и с удовольствием скалит лошадиные зубы, удивляясь
глупости землян.

- Ишь как работать научились, - бормотал Рафаэль, когда мы, понурившись,
словно побитые собаки, выходили от министра. - Контрольные сроки
завели... новаторы несчастные. Не могли поволокитить немного. Тоже мне
деятели...
Я остановился и толкнул его в бок.
- Слушай, Рафаэль, а все-таки почему посылка ушла пятнадцатого, а не
раньше, как ей было положено? Где она провалялась сутки?
- Да ну тебя, - отмахнулся Рафаэль. - Какая разница...
- А вот какая. Почта должна работать как часы. Разве это порядок - на
сутки задержали почтовое отправление инопланетянину... Идем в Бюро находок.
- Ты что, обалдел? - спросил Рафаэль. - Больше делать нечего?
И он отправился домой, Я с огорчением посмотрел ему вслед. Все эти
события выбили его из колеи. Но я все равно должен узнать, почему посылка
задержалась. Что поделать - уж такой у меня дотошный характер.
Того хранителя, с которым я разговаривал, уже не было - его рабочий
день кончился. Сменщик, симпатичный вихрастый парень, сидел в кресле с
учебником псевдосферической стереометрии - видимо, готовился к экзамену.
Я изложил ему дело, он поскреб лохматую голову, потом засунул в рот два
пальца и свистнул. На этот сигнал откуда-то из-за стеллажей выкатился
робот-упаковщик и вежливо сказал "здрасте".
- Том, ты отправлял книгу на Кенгуру? - парень назвал ему номер и индекс
посылки.
- Я, - ответил Том, с готовностью моргая передними глазами.
- А когда? Числа какого?
Тут робот вроде смутился и понес что-то невразумительное о негабаритности
посылки, ее нестандартной упаковке и прочей ерунде. Но парень
только головой мотнул.
- Ты мне арапа не заправляй. Я тебя, голубчика, насквозь вижу. Опять
читал?
Том смутился еще больше и опустил глаза.
- Читал... - промямлил он еле-еле.
И тут до меня дошло, что это значит. Я кинулся к Тому так стремительно,
что он даже откатился немного назад.
- Том, голубчик! Ты что, прочитал эту книгу?
- Прочитал... - неуверенно ответил робот. - Ибо сказано: учение -
свет, неучение - тьма...
- Всю, до конца?
- Безусловно. Очень, очень увлекательная книга, - сказал Том, приободрившись.
- Спаситель ты мой! - завопил я, кидаясь к нему на грудь. - Дай я тебя
расцелую!
И я чмокнул его в пластмассовую макушку, возле теменного глаза, приведя
хранителя в немалое изумление. Но мне было наплевать. Главное было
то, что проклятый кенгурянин остался-таки с носом. Ведь роботы никогда
ничего не забывают!
Вот, кажется, и все. Конференция состоялась точно в срок, и хотя
участвовать в ней мне не пришлось, я чувствовал себя как король на горе.
Ведь если бы не я... Впрочем, вы и сами можете оценить мои заслуги в таком
важном деле, как укрепление межпланетной торговли.
История с Кенгуру тем и закончилась. Жаловаться мы, разумеется, не
стали - кенгурянин всю операцию провел так, что комар носа не подточит,
и не оставил никаких улик. То, что он забыл в ресторане книгу, которую
вскоре ему отослали, еще ни о чем не говорит - мало ли на свете книг!
Ведь открывал эту книгу только робот Том, а роботы, как известно, не являются
юридическими лицами.
Да; было бы у кенгурянина все шито-крыто, если бы не злоупотребление
горячительными напитками - в данном случае чаем с лимоном, и, конечно,
если бы не мое стремление всегда докопаться до сути, не оставляя без
внимания ни одной мелочи.
Я не раз пытался представить, что подумал кенгурянин, распаковав посылку
с Земли и обнаружив в ней книгу, из-за которой так рисковал. Наверное,
он счел это утонченной маккиавелиевской насмешкой землян над
своей попыткой выкрасть ее. Возможно, он даже решил, что все было
подстроено заранее - и растяпа-хранитель, и билет на занятое место, и
чай с лимоном... Но что бы он ни думал, его выходка так ему не пройдет.
Первая Всепланетная конференция Торгсина открылась точно в срок и была,
безусловно, выдающимся событием в жизни нашей Галактики. В ней приняли
участие представители семи тысяч шестисот тридцати двух планет.
На Кенгуру мы тоже послали изысканно вежливое приглашение. Никто, конечно,
не явился.
Жизнь моя идет по-прежнему. Я заведую Музеем валюты да еще сотрудничаю
с отделом идентификации - в роли внештатного консультанта. Так что
мой рабочий день заполнен до отказа. Штангу я пока забросил, зато ежедневно,
включая и три выходных дня, хожу на тренировки в секцию бокса.

Тренер сказал, что у меня отличные способности. Особенно он хвалит мой
прямой левой. "Таким ударом, - говорит он, - можно свалить лошадь".
Именно это мне и надо. Еще месяц-другой, и я пойду заказывать билет
на Кенгуру.
 ВЛАДИМИР ФИРСОВ
БУХТА ОПАСНОЙ МЕДУЗЫ
Научно-фантастический рассказ
Когда глиссер обогнул южную оконечность острова и длинный мыс отгородил
меня от океана, волны сразу стали меньше. Солнце уже скрылось за
горизонтом, и начало быстро темнеть. Но бухта была совсем близко, и, хотя
ее горловину затянула пелена тумана, я круто положил руль вправо, посылая
глиссер в дугу циркуляции.
Здесь, под защитой мыса, поверхность океана всегда была спокойной. В
воздухе повисла тишина, набегающие на берег волны, словно кто-то разгладил
огромным утюгом, превратив водную поверхность в слегка колышущийся зеленый
ковер. Выматывающая душу тряска прекратилась, и движение глиссера стало
напоминать полет - бесшумный, упоительный полет за уходящим днем.
Наши автоматические пикеты Службы раннего оповещения располагались на
восточных, обращенных к океану десятках больших и малых островов. Где-то
вдали, за тысячи километров, таинственные тектонические процессы по
временам взламывали океанское дно, рождая цунами, которые со скоростью
реактивного самолета мчались к берегу, все набирая и набирая силу. Жители
прибрежных городов вдруг видели, как отступает вода, обнажая дно с
трепещущими рыбами и осевшими в ил судами. А затем, через считанные
минуты, над побережьем вырастала чудовищная ревущая стена - миллионы тонн
воды, приобретающей всесокрушающую силу. Пробегая в секунду по двести
метров, вырастая с каждым мгновением, волна налетала на причалы, улицы,
площади, сметала город с лица земли, а закончив свое губительное дело,
останавливалась, опадала, уползала обратно, унося в своих мутных потоках
трупы людей и обломки зданий... Служба оповещения предупреждала население
и корабли - люди уходили в горы, корабли удалялись от берегов, но не было
силы, которая могла бы спасти город.
Но теперь, впервые в истории, человек переходил от обороны к наступлению.
СИНЗ - Станция интерференционной защиты - копила энергию для защиты
города. Все побережье защитить было невозможно: энергии цунами мы не могли
еще противопоставить равную энергию, но прорубить брешь в волне именно
там, где она должна ударить по населенному пункту, - вот что было нашей
целью. Автоматические пикеты своими выдвинутыми в океан датчиками собирали
обильную пищу для ЭВМ, которая рассчитывала режим работы генераторов
интерференционной защиты: давление, температуру, течения, магнитуды...
Данные об опасных волнах шли по телеметрии непосредственно в ЦРО - Центр
раннего оповещения, а кассеты с записями мы с Сергеем раз в неделю
извлекали из пикетов и отправляли для обработки на ЭВМ.
Но вчера вечером у Сергея разболелся зуб, и я отправил его с утренним
катером в город, предупредив, что заночую в дороге. Я успел объехать все
восемь пикетов на трех островах, а назавтра была суббота, и я мог весь
день посвятить подводной охоте.
В эту бухту мы наведывались с Сергеем не раз. Круглая, около полукилометра
в диаметре, она была прекрасно защищена от ветра и волн высокими скалами.
С океаном ее соединяла узкая, всего метров в тридцать, горловина, через
которую я мог провести свое суденышко даже с закрытыми глазами. В бухте
почти не росла зостера, в зарослях которой любят прятаться ядовитые
крестовички, поэтому для любителей подводной охоты это место было сущим
кладом.
На карте в нашем институте это место носило название бухты Опасной Медузы.
И это было странно. Ведь медуз там почти не встречалось, а ядовитых
крестовичков и подавно: при каждом дожде потоки пресной воды стекали в
бухту со всего острова, а крестовички ее не любят.
Мне нравилось охотиться тут: глубина небольшая, непуганая рыба еще не
научилась бояться ружья, и порой у меня на кукане после часа охоты
оказывалось больше дюжины рыб.
Глиссер стремительно летел в полосе тумана, окутавшего вход в бухту. Мое
ружье лежало на стланях, рядом с рюкзаком, из которого торчали длинные
синие ласты, и я уже предвкушал удовольствие завтрашней охоты. Пастельные
тона вечерних красок земли и неба сгустились, потемнели. Легкий рокот
электромотора отразился от нависшей справа скалы, потревоженная вода
зашлепала торопливо гребешками волн по гранитной стене, вдоль которой я
мчался. Еще полсотни метров - и стоп, мотор! Глиссер, оседая и теряя
скорость, опишет дугу к крохотному треугольному песчаному пляжу, зажатому
среди каменных глыб.
Удар, распоровший днище глиссера, кинул меня вперед. За мгновение до этого
я скорее угадал, чем увидел, какое-то препятствие - темную полоску,
перечеркнувшую горловину бухты, сделал движение, чтобы привстать, и тут же
был выброшен за борт. В ушах еще стоял треск рвущихся переборок, в рот и
носоглотку хлынула вода, меня крутило в глубине, как в центрифуге, голова
звенела от удара. В подводной тьме нельзя было понять, где верх и где низ
и куда надо стремиться, чтобы глотнуть воздуха. Наконец инерция движения
погасла, и я вынырнул на поверхность за мгновение до того, когда удушье
стало невыносимым. Колени саднило (я сильно ударился о борт), звон в
голове прекратился, стих и рокот мотора, но низ живота болел так, словно
меня лягнула лошадь, из-за чего даже дышать было больно. Я смерил глазами
расстояние до глиссера, который медленно удалялся, заметно погружаясь в
воду, оглянулся - до берега было гораздо ближе - и медленно поплыл к нему.

Здесь, в кольце скал, было уже темно. Я разделся, кое-как выжал одежду.
Постепенно боль проходила, я стал осматриваться.
Темнота сгустилась, но все же я рассмотрел черное пятно - полузатонувший
глиссер. Я не очень беспокоился за него: карманы непотопляемости не дадут
ему утонуть, но в нем была рация, которая после длительного купания
наверняка выйдет из строя. Недалеко от берега виднелся еще какой-то
предмет. Я не сразу сообразил, что это мой рюкзак, а когда понял,
стремглав кинулся в воду: он-то непотопляемостью не обладал и держался на
поверхности, очевидно, последние секунды.
Я доплыл до него, когда он только-только погрузился в воду, удачно нырнул
и ухватился за лямки. Вскоре я уже блаженствовал на берегу, натянув
гидрокостюм и с аппетитом уплетая консервы.
Темный силуэт глиссера все еще виднелся сквозь туман. Над скалами
поднялась полная луна, и ее свет придал пейзажу особую прелесть. Тревога
первых минут отступила. Я был сыт и одет, и у меня была пища на несколько
дней. Послезавтра, когда я не выйду на связь, меня хватятся, и Сергей
примчится сюда.
Тут я вспомнил о черной полосе у входа в бухту. Я натянул ласты, пятясь
вошел в воду и поплыл к горловине, чтобы рассмотреть таинственную преграду.
В годы войны мой отец был командиром катера. Он рассказывал, как им
приходилось прорываться по ночам к захваченным врагом причалам через
противокатерные заграждения - тяжелые цепи и специальные сети из тросов,
густо увешанные минами.
Нечто подобное я увидел и сейчас. Бухта была перегорожена стеной,
начинавшейся среди прибрежных камней. Она возвышалась над водой примерно
на полметра, уходя к противоположному берегу. Доходит ли она до самого
дна? Я решил отложить свои исследования до завтра и потихоньку поплыл
обратно к своему пристанищу, держась вплотную к берегу.
Луну уже затянуло облаками. Я так и не нашел во тьме своей одежды и других
вещей. В гидрокостюме было тепло, даже жарко, и я решил, что надо
вздремнуть до рассвета, а там уж и сплавать к глиссеру, чтобы установить
размеры повреждения.
В темноте я начал ощупывать камни, отыскивая местечко поудобней.
Непонятная тревога не оставляла меня. Что-то изменилось вокруг, но я никак
не мог понять, что именно. И когда наконец понял, то мгновенно вскочил с
камня, на котором только что удобно устроился.
За два года работы на островах я провел в этой бухте много ночей, знал ее
вдоль и поперек, изучил ее звуки и запахи. В такую безветренную погоду
здесь всегда царила полнейшая тишина, нарушаемая только легким
пришлепыванием крохотных волн. Сейчас от берега доносился ровный,
приглушенный плеск, словно вдоль берега шло сильное течение.
Это так поразило меня, что я не сразу решился проверить свою догадку. В
замкнутой, отгороженной от океана бухте не могло быть никакого течения. Но
оно было - я убедился в этом, едва опустил руку в воду. Как раз в это
время пелена туч разорвалась, и луна осветила все вокруг. И я убедился,
что вода быстро мчится вдоль берега, словно где-то в центре бухты возник
водоворот.
Невдалеке показался быстро плывущий предмет - какая-то палка, сверкнувшая
на мгновение металлом. Я узнал свое ружье для подводной охоты и бросился
ему наперерез. Завтра я настреляю рыб и украшу ими свой не очень-то
обильный стол. Вдруг Сергей явится за мной только послезавтра?.. Течение
валило меня с ног, но мне оставалось каких-нибудь два-три метра. Я схватил
ружье и повернул обратно. При свете луны совсем рядом я разглядел камень,
на котором оставил рюкзак и одежду. Ноги коснулись дна, но за несколько
шагов до берега я почувствовал жжение на не закрытой гидрокостюмом кисти
правой руки и с ужасом увидел, как от запястья оторвался и упал в воду
крохотный комочек отвратительной слизи. Крестовичок!
У меня в запасе было лишь несколько минут. К счастью, рюкзак с аптечкой
находился рядом. Но меня уже однажды ужалил крестовичок, а яд этой медузы
вызывает анафилаксию: ужаленный человек не только не вырабатывает
иммунитета к яду, но, наоборот, приобретает повышенную чувствительность
даже к самым мизерньм его дозам. Со времени первого знакомства с
крестовичком я никогда не расставался с нужными лекарствами и сейчас
торопливо шарил по камням в поисках фонаря - луна снова скрылась за
тучами. В голове проносились странные мысли. Потом вдруг осенило: "Вот
откуда название бухты! Наверное, его дал пострадавший". Наконец, фонарь
нашелся, и я, торопясь, открыл аптечку, схватил шприц - тюбик с
сывороткой, сорвал колпачок и всадил иглу в руку прямо через гидрокостюм,
а затем сделал инъекции эфедрина и адреналина. Я знал, что через несколько
минут меня охватит слабость, руки и ноги онемеют, станет трудно дышать,
появятся мучительные боли в пояснице. Сыворотка, правда, ослабляет
действие яда, и я ввел ее вовремя, но у меня был повторный ожог, при
котором можно ждать чего угодно.

Самыми тяжелыми для меня будут ближайшие часы, и если я дотяну до утра,
то, может быть, выживу. Я пристроил аптечку поближе, положил рядом с собой
фонарь, подсунул под голову рюкзак. Теперь оставалось только ждать. Луна
то выскакивала из-за туч, то пряталась, словно и ее захлестывал
крутившийся в бухте водоворот. Где-то невдалеке с рокотом неслась вода, от
ударов волн брызги взлетали высоко вверх и падали на меня подобно дождю.
Гидрокостюм не пропускал воды, но я находился в нем уже давно, и стиснутое
резиной тело требовало отдыха. Волны били все чаще и сильней, рокот
перерастал в рев. А из середины залива вставал чудовищный гул невероятного
водоворота. Захваченный движением воды, туман тоже устремился по кругу, и
его белая пелена мчалась мимо меня, разрываясь на клочья мокрой ваты и
срастаясь снова. Постепенно сознание заволокло, я провалился куда-то в
небытие.
Солнце уже стояло высоко, когда сознание наконец вернулось ко мне. Я
вспомнил ужас прошедшей ночи и, с трудом повернув голову, посмотрел на
залив. Он напоминал круглое зеркало - до того неподвижна была вода, и
ничто не напоминало о бешеных потоках, которые захлестывали скалы в ночной
мгле. Но в знакомом пейзаже чего-то не хватало.
Я не знал, сколько времени пролежал без сознания - одну ночь или несколько
суток. На руке у меня были часы, но для чего они служат, я вспомнить не
мог. Но зато я твердо помнил, что без лекарств не проживу, и на всякий
случай протянул руку к камню, на котором оставил аптечку. Я знал, что там
ее нет, что ночной водоворот унес спасительные ампулы, но все же шарил по
камню - скорее для очистки совести - и очень удивился, когда нашел аптечку
на месте. Тогда мне стало понятно, что все пережитое - лишь результат
отравления и страшный водоворот привиделся мне в кошмарном сне. Я сделал
себе уколы и потом долго лежал неподвижно, потому что сил совсем не было.
В те минуты, когда я забывался, память опять и опять прокручивала передо
мной события прошедшей ночи - полет глиссера, удар, боль...
Глиссер! Мне не надо было проверять, но я все же приподнялся и долго
осматривал берега бухты, хотя знал, что это бесполезно и что ночной
водоворот - не просто кошмар, привидевшийся отравленному мозгу. Я оглядел
берег очень тщательно, камень за камнем. Я знал, что ищу напрасно, что
глиссера нет, но мне хотелось удостовериться, что на берегу не осталось
даже обломков, что все поглотил водоворот. И когда я убедил себя в этом, я
стал сползать к кромке воды - туда, где развесил ночью одежду, где бросил
ружье... Я не нашел ничего.
У меня еще хватило сил вернуться обратно, к аптечке. Последнее, что я
сделал, перед тем как потерять сознание, стянул с себя гидрокостюм. А
когда вновь обрел способность воспринимать окружающий мир, понял, что
слышу шум автомобильного мотора.
На той стороне залива стояла огромная автоцистерна, около которой возились
два человека. Я пытался встать и закричать, но сил не было. Возможно, они
и услышали бы мой хриплый крик, но у них над ухом работал мотор, а
посмотреть на этот берег, где я слабо размахивал единственной яркой вещью,
которая имелась в моем распоряжении, - надувным жилетом, они не
удосужились.
Я знал, что самое позднее завтра Сергей отыщет меня, но мне было очень
плохо, и еще неизвестно, смогу ли я ввести себе лекарство, без которого
мне грозит удушье и остановка сердца.
Люди на том берегу тем временем развернули толстый шланг, подключенный к
цистерне, и опустили его в воду. Мотор заработал громче, и через несколько
секунд по воде стали расплываться черные пятна.
Я смотрел, оцепенев. Эти люди выливали в прекрасный, чистый залив какую-то
неимоверную гадость! Ветер донес до меня отвратительный запах. Мотор
гудел, пятно расплывалось все шире. Емкость цистерны была самое меньшее
тонн пять, и это значило, что залив вскоре погибнет: пленка маслянистой
жидкости покроет поверхность воды, погибнут рыбы, растения. Кто бы ни были
эти люди, они совершали преступление, и их следовало остановить. Но у меня
не было сил, чтобы сделать это.
Я все-таки попытался подняться снова, но ноги не держали меня. Люди на том
берегу закончили свое черное дело и уехали. Огромное, ужасное пятно,
источая невыразимый смрад, расползалось по заливу, захватывая его целиком.
Летнее солнце палило нещадно, и, когда вода в заливе начала снова
кружиться перед моими глазами, я понял, что ночной кошмар повторяется.
Проснулся я от жажды. Солнце ушло за скалу и не так палило, но пересохшую
глотку саднило. С трудом, изнемогая от усилий, я проколол острым камнем
банку сардин, но в банке было густое, отвратительно теплое масло. Организм
требовал воды, и только воды.
Я понимал, что умру, если не найду хоть немного воды. С трудом я стал
пробираться между скалами в поисках какой-нибудь лужицы - дожди этим летом
шли довольно часто. Кое-где мне удавалось найти влажную землю, но это все,
что я смог обнаружить.

Инстинктивно я старался не удаляться от своего убежища, и, когда мне стало
совсем плохо, успел-таки сделать себе укол.
Когда я открыл глаза, синее небо по-прежнему светилось надо мной. Я лежал
в расщелине между камнями, видимо скатившись туда во время кошмара. Но не
было тишины и покоя - скалы дрожали от рева авиационных моторов, а прямо
над центром залива висел огромный вертолет, и от него отделился и
стремительно полетел вниз какой-то предмет...
Я снова пришел в себя уже под вечер. Яд медузы, голод и особенно жажда
туманили мозг, и поэтому новое появление автомашины я воспринял как нечто
само собой разумеющееся.
На том берегу разворачивался большой самосвал. Он пятился к самой кромке
воды, и человек в высоких сапогах шел перед ним, показывая, как ехать.
Когда колеса автомобиля въехали в воду, кузов начал медленно подниматься,
и из него посыпался какой-то мусор - доски, ящики, мешки и даже несколько
бараньих туш.
То, что люди на том берегу - преступники, я осознал уже давно. Закон об
охране природы был хорошо известен каждому, и все, что делали неизвестные,
очень четко подпадало под его параграфы. Поэтому, когда они вдруг заметили
меня, стали кричать и размахивать руками, а потом, швырнув окурки в воду,
кинулись ко мне вдоль берега, я понял, что ничего хорошего мне ждать не
приходится.
Оружия у меня не было никакого, и в таком состоянии, как сейчас, я не мог
оказать сопротивления двум здоровым, сильным мужчинам, поэтому стал
забираться выше в скалы. Надежда была только одна: может быть, появится
Сергей. Я упрямо лез вверх, срываясь и падая, а те все преследовали меня.
Я слышал их отрывистые крики, но слабость снова накатила волной,
перехватив дыхание и больно сжав сердце, и, когда они были совсем рядом,
последним усилием свалил на них каменную глыбу. Камень запрыгал по скалам,
не задев преследователей, и тогда я подобрал острый обломок и встал им
навстречу, но тут удар по голове опрокинул меня.
Возвращалось сознание очень медленно. Вначале я увидел что-то белое и
понял, что это потолок. Затем возникли два пятна, которые через какое-то
время превратились в человеческие лица, и одно из них было лицом Сергея.
- А тех... поймали? - спросил я шепотом. Голос меня еще не слушался.
- Кого? - не понял Сергей.
Я попытался ему рассказать о том, что видел в заливе, о нападении на меня.
Но слабость снова сомкнула мои веки.
А на следующий день Сергей привел в палату какого-то человека, лицо
которого показалось мне знакомым.
- Вот, познакомься со своим спасителем, - сказал Сергей. - Это Юрий
Иванович Чеботарев, доктор технических наук, руководитель проекта "Вихрь"
в Институте охраны океана.
- Юрий... - пробасил незнакомец, протягивая руку. И тут я узнал его: он
был одним из тех двоих...
Возмущенный, я попытался рассказать о безобразиях, которые вытворял этот
человек на острове.
- Зачем вы лили в залив всякую гадость? - кричал я ему. - Сваливали туда
мусор? Вы... вы преступник!
- Я вижу, мне надо познакомить вас со своей работой, - сказал мой гость. -
Вы случайно попали на участок испытаний и подумали невесть что.
Вот что он рассказал.
Всевозрастающее загрязнение Мирового океана уже давно тревожило ученых.
Нефть, масло, промышленные стоки и многое другое постепенно превращают
океан в гигантскую свалку нечистот. Робкие меры, вроде запрета промывать
баки танкеров забортной водой, успеха не имели. Как очистить океан? Для
этого и был создан вихревой очиститель, очередную, шестую по счету модель
которого испытывали в бухте. Предыдущие проверяли в лаборатории, шестая
была изготовлена в натуральную величину.
Чеботарев рассказал, что их "Вихри" должны во множестве дрейфовать в
океане. По существу каждый такой агрегат - это устройство по переработке
любых продуктов, загрязняющих океан, упрятанное в автоматическую подводную
лодку. Там, где вода чиста, "Вихри" тихо дрейфуют по течению, обшаривая
пространство вокруг ультразвуком и радиоимпульсами, чтобы в случае
необходимости уклониться от встречи с кораблями. Но вот приборы "Вихря"
зафиксировали, что вода загрязнена. Автоматически включается циклонное
устройство, и через несколько минут возникает водоворот, засасывающий всю
грязь в приемники агрегата. Стволы деревьев, обломки погибших кораблей
измельчаются плазменными резаками и тоже засасываются внутрь. После
обработки отвердителями уловленные отходы прессуются и попадают в
накопительный бункер - уже в виде плотно спрессованного кубика, пригодного
для строительства плотин, насыпей, фундаментов. При заполнении бункера
автоматически вызывается корабль-грузовоз, производящий дозаправку
агрегата и забирающий отходы.
- Мы заимствовали идею заправки у космических аппаратов, - рассказывал
Чеботарев, явно гордясь тем, что нашел новое применение этой идеи. -
Бункер смонтирован в блоке с аккумуляторами и баками химических реагентов
для обработки отходов. По сигналу с грузовоза он отделяется и всплывает,
выбрасывая тросовую петлю, за которую его вылавливают. Одновременно
включается циклон, и остается только сбросить с корабля сменный блок - с
заправленными емкостями и заряженными аккумуляторами - поближе к воронке.

Воронка сама втянет его внутрь аппарата, где он автоматически встанет на
замки. Вся операция будет занимать около пяти минут при любой погоде, даже
восьмибалльном шторме.
- Значит, мой глиссер сейчас... - Я изобразил ладонями кубик.
- Увы... - вздохнул мой собеседник. - Наш агрегат работает безотказно.
- А если бы я не упал в воду? Или решил искупаться? Меня бы тоже?.. - Я
снова изобразил кубик.
- Но ведь вы случайно оказались в районе испытания... - развел руками мой
спаситель. - Теперь мы применим еще более надежную блокировку для
предотвращения подобных случаев. Рыбу уже сейчас отпугивает ультразвуковой
генератор, который включается вместе с циклоном. А вообще-то мы объявили
залив запретной зоной и никак не думали, что кто-нибудь попадет туда через
наше ограждение.
- Это все из-за тумана, - сказал я. - Слишком поздно заметил ваше
ограждение.
- Ну а теперь вот какая приятная новость, - наклонился надо мной Сергей.
Он взял с тумбочки газету, сложенную так, что в глаза сразу бросалось
сообщение, набранное жирным шрифтом.
Я взял газету и прочел:
"Службой сейсмической разведки два дня назад было зарегистрировано
подводное землетрясение значительной силы в северной части океана.
Возникла мощная волна - цунами, которая, как показали приборы службы
оповещения, со скоростью до 700 километров в час движется по направлению к
Восточным Островам. Население угрожаемой зоны своевременно оповестили и
эвакуировали в глубинные районы.
Одновременно была включена опытная Станция интерференционной защиты,
разработанная коллективом ученых Института физики океана Академии наук
СССР. Сигналы датчиков, расположенных в различных районах океана,
автоматически обработала электронно-вычислительная машина, что позволило
уточнить параметры волны и ее энергию. Подводные излучатели
интерференционной защиты по указаниям ЭВМ были сориентированы
перпендикулярно фронту цунами и подключены к конденсаторам - накопителям
энергии. По мере приближения волны ее параметры непрерывно уточнялись с
помощью автоматической системы прогнозирования цунами и немедленно
вносились необходимые поправки в пусковое устройство защитной установки.
Волна в районе Острова должна была достичь двенадцати метров высоты при
скорости около 200 километров в час на кромке береговой полосы. Ее удар
мог причинить городу и портовым сооружениям огромные разрушения.
Когда цунами приблизилось, автоматическое пусковое устройство с помощью
энергии накопительных конденсационных батарей создало встречную волну
равной мощности. Произошло взаимогашение волн. По фронту цунами
образовался разрыв около пяти километров. Опасность для города была
ликвидирована. Волнение в прибрежной зоне, возникшее как следствие гашения
волны, существенно не отличалось от сильного шторма и не причинило
повреждений портовым сооружениям и прибрежным постройкам".
По мере того как я читал, буря восторга поднималась в моей душе. Расчеты
оказались правильными, а наша работа ненапрасной! Побежден страшный и
коварный враг! Я не удержался и захлопал в ладоши. Сергей и Юрий с улыбкой
наблюдали за мной. Потом Чеботарев сказал:
- Как видите, и наша, и ваша работа оказалась успешной. Да в сущности ведь
она едина. Все мы работаем над проблемой "Человек и океан" - только
находимся на разных концах этого "коромысла". Вы защищаете людей от
океана, мы - океан от людей...
Я взглянул на улыбающегося Чеботарева. А ведь верно: мы солдаты одной
армии. И как это раньше не пришло мне на ум?
- У меня только один вопрос: а для чего все-таки там, на острове, вы
ударили меня по голове?
Он сделал круглые глаза.
- Да ничего подобного. Вы упали от слабости и ударились затылком о
камень...
Я приподнялся и крепко пожал Юрию руку.
Владимир Фирсов
ВОЗВРАЩЕНИЕ

1.    

’ Авт.сб. "Звездный эликсир". - Москва, Знание, 1987, 192 с. ’
’ OCR and spellcheck by Andy Kay, 04 October 2001 ’
 ҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐҐ”
Из приказа по Институту времени: Росина Владимира - временно, до слушания
его дела Трибуналом Чести, - от полетов отстранить.

1

Он прекрасно понимал, что жить ему осталось несколько минут, потому что
чудес не бывает, и пытался сохранить последние душевные силы на то, чтобы
этот свой смертный путь пройти перед односельчанами твердо, с поднятой
головой. Но голова то и дело опускалась, словно шею ему оттягивала фанерка с
надписью "Партизан", и тогда он видел свои босые ноги, медленно разгребающие
свежевыпавший снег. Когда же он поднимал голову, то видел все приближающуюся
к нему желтую букву П, с перекладины которой свисала петля из толстой
веревки. Избитое тело болело, но эта боль воспринималась как-то странно,
словно во сне, когда тебя мучает кошмар, понимаешь, что он только снится
тебе, но проснуться не можешь.
Петля закачалась прямо перед лицом, а под ногами заскрипел шаткий ящик, и
он понял, что сейчас, через несколько секунд, жизнь оборвется. И тут его
охватило удивительное чувство, какое, наверно, бывает в жизни у человека
лишь единожды, в минуты высочайших свершений - таких, что превыше жизни и
смерти и других величайших ценностей на свете. Ощущение было ошеломляющим,
оно разом высветлило измученный ожиданием смерти мозг, сняло боль с
отмороженных ступней, со скрученных проволокой рук, прояснило зрение и слух.
Тогда он взглянул на своих палачей, и под его взглядом железное каре
дрогнуло, попятилось, побежало. Но взгляд был быстрее бега тяжелых
солдатских сапог, которые совсем недавно беспощадно били его в лицо, грудь,
живот, и он с радостной ненавистью видел, как настигнутые его взглядом
фашисты опрокидывались на снег и замирали, царапая коченеющими пальцами ту
землю, которую пришли поработить. Он хотел что-то крикнуть, но петля сдавила
горло, дыхания не хватало, и он вдруг подумал, как обидно умирать в тот миг,
когда свершилось величайшее в его жизни событие. И с этой мыслью он
проснулся.
Над его головой был белый потолок, за открытым окном шелестели под теплым
ветром березы, и от их дрожания по стене плясали веселые солнечные зайчики.
Боль в перехваченном веревкой горле исчезла. Он несколько секунд лежал
неподвижно, пытаясь осмыслить кошмарное видение, а когда память подсказала
ему, что это был вовсе не сон, резко сел на кровати, откинув одеяло.
В том, что приснившиеся ему события происходили на самом деле, он был
теперь уверен на сто процентов - ну, может быть, на девяносто девять с
половиной. Но раз он жив, не повешен, а лежит в удобной одноместной палате
госпиталя или больницы, значит, чудо все-таки случилось, и его спасли и даже
вывезли в тыл, потому что в прифронтовых госпиталях, где ему уже пришлось
побывать в самом начале войны, таких условий быть не может.
Его трезвый крестьянский ум деятельно заработал. Он внимательно оглядел
комнату. В ней не было ничего, кроме кровати да тумбочки рядом. Тумбочка
была не фанерная или деревянная, а неизвестно из чего - стекло не стекло,
металл не металл. На ней стоял графин с водой и стакан. Непривычным
показалось ему и окно - без рам, стекол и ставен, словно здесь никогда не
бывает холодов, дождей или ветров. Не иначе в Среднюю Азию отвезли, подумал
он, но тут же засомневался, потому что березы за окном выглядели совсем
по-русски. Тогда он оглядел себя: вначале пижаму, которая показалась ему
очень уж легкой и удобной (он снова не мог понять, из чего она сшита),
расстегнул пуговицы и увидел поперек своей груди цепочку шрамов от пуль и
еще какую-то белую пуговку, прилипшую к коже напротив сердца. Он попытался
отколупнуть ее, но в это время бесшумно открылась дверь и в комнату вошел
высокий загорелый человек в белом халате.
- Доброе утро, - произнес он неторопливо и сел на уголок кровати. - Я ваш
лечащий врач, зовут меня Сергей Иванович. Как вы себя чувствуете?
Голос у врача был красивый и певучий, но звучал слегка непривычно -
словно с каким-то иностранным акцентом.
- Хорошо, - коротко ответил раненый. Странные интонации в голосе врача
вызвали в нем затаенное чувство тревоги, причин которой понять он не мог, и
смотрел на своего собеседника во все глаза, еще не разделив ощущений сна и
пробуждения.
- Ну и замечательно, - улыбнулся врач. - Ранения у вас были тяжелые, но
сейчас все позади, опасности для жизни никакой. Функции мозга тоже, судя по
всему, не нарушены. Тем не менее, я задам вам несколько вопросов, главным
образом для проверки памяти. Итак, имя, отчество, фамилия?
- Дедом меня кличут, - буркнул в ответ раненый. Странный, словно не
русский певучий голос врача мешал ему отвлечься от кошмаров недавнего сна.
Ему в голову вдруг пришла дикая, сумасшедшая мысль, которая объяснила все
странности, - он все еще в плену, и все эти немецкие вежливые штучки -
только способ втереться в доверие и разузнать что-то об отряде. Ему
показалось подозрительным и не наше белье - он всю жизнь носил исподнюю
рубаху и кальсоны с завязками, а о пижамах и не слыхивал, - и сверкающая
тумбочка, словно не русскими руками сделанная, и такая просторная палата,
какой не может быть у армии, понесшей огромные потери, и странное, нерусское
окно без рам.

- Да, - согласился врач. - Дед - ваша партизанская кличка. Вы командир
Столбовского партизанского отряда. Нам рассказал об этом Владимир Росин - вы
его помните?
- Не знаю такого, - ответил Дед. Он действительно слышал эту фамилию
впервые и не знал, что так зовут летчика, прилетевшего к ним на чудной
секретной машине.
- Росин - это тот человек, которого вы отбили у немцев, из- за которого
попали в плен. Вы видели его мельком, в горячке боя, и имени его не знаете.
Поэтому пока не будем о нем говорить. Но мне неудобно называть вас Дедом, к
тому же, по-моему, вы моложе меня, а мне сорок лет. Скажите, вы помните, как
вас зовут?
"Ишь, как завертывает, - подумал с внезапной яростью раненый. - Хрен я
тебе скажу хоть слово. Три дня, три ночи терзали - не добились, так теперь
лаской хотите?"
- Не помню! - закричал он с ненавистью. - А вот что помню хорошо - что
вас, гадов, разбили под Москвой, и драпаете вы теперь без порток по русскому
морозу, и будете драпать аж до самого Берлина! И больше ничего я тебе,
фашистская сволочь, не скажу!
Сердце у него бешено колотилось. Он откинулся на подушку и даже не
обратил внимания на странную, не то металлическую, не то стеклянную, змею,
которая поднялась из-за кровати и на миг прижалась к его плечу. Он глядел на
врача ненавидящим взглядом, а тот... тот растерянно хлопал глазами, затем
рассмеялся - прямо закатился от смеха, потом вдруг посерьезнел, вытер слезы.
- Мы все могли предположить, - сказал он, поднимаясь с кровати, - но что
вы примете нас за фашистов... - Он развел руками. - Я пока вас покину, вы
поспите, успокойтесь. Через несколько дней вас отвезут в Москву, и тогда мы
сможем снова побеседовать. И с Росиным вы повидаетесь - в лицо-то вы его,
надеюсь, помните?
В дверях он остановился и повернулся к раненому.
- У меня нет сомнений в полном вашем выздоровлении. Память ваша в
порядке, поскольку вы прекрасно помните о разгроме фашистов под Москвой. Так
что мои вопросы об имени теперь, наверно, не нужны. Отдыхайте, Николай
Тимофеевич... И еще прошу вас - не снимайте пока датчики. - Он показал
пальцем себе на грудь.
Раненый хотел остановить врача, спросить, откуда тот вызнал его имя, как
дела на фронте - ведь сейчас уже лето, а за полгода многое могло измениться,
но тело сделалось каким-то воздушным, невесомым, мысли ленивыми, язык
неповоротливым. Он покосился на змею, которая опять замаячила над его
плечом, и закрыл глаза.

2

Последующие дни он много размышлял, пытаясь осознать происходящее. Память
его работала превосходно, он в деталях вспомнил и свой плен, и свою казнь, и
многое другое. Не мог он только понять одного: откуда ему стало известно о
разгроме фашистов под Москвой. Почему-то ему казалось, что он слышал об этом
по радио, но здесь явно концы с концами не сходились, поскольку в их деревне
не только радио - электричества не было с самого прихода немцев.
Врач Сергей Иванович появлялся совсем ненадолго, щупал пульс, спрашивал
об аппетите и исчезал, не отвечая на вопросы. Кормили его превосходно - в
соседней комнате две смешливые девицы, обе в белом, словно невесты, ставили
перед ним тарелки с такими разносолами, что аж слюнки текли. Что было плохо
- так это полное отсутствие курева, да и стопку выздоравливающему никто
поднести не догадался. Николай Тимофеевич хотел попросить девиц принести ему
хотя бы махорочки, да застеснялся, понимая, что без денег нынче курева не
достанешь, а денег у него, естественно, не было.
Девицы были хохотушки, но какие-то чудные, на вопросы не отвечали и лишь
твердили, что ему волноваться вредно, а надо гулять, дышать воздухом да
побольше кушать. Николай Тимофеевич никак не мог понять, действительно они
такие бестолковые или только притворяются перед ним - вроде обе красивые,
собой ладные, высоченные, все у них на месте, есть на что поглядеть, обе
чистюли и старательные: он как-то зашел в комнаты, когда они там убирались,
так поразился - они словно не полы протирали, а танцевали какой-то
диковинный танец. В этот момент они были как кошки бенгальские, правда,
всего на миг, пока на него не оглянулись, а так были девки как девки, но
даже на самый пустяковый вопрос ответить не могли. Он спросил их как-то,
какое сегодня число, так и то захихикали, фыркнули сквозь смех: "Десятое" -
и мигом шастнули за дверь. Вот тебе и вся информация. Десятое! Ему не число,
а месяц было интересно знать, сколько он в беспамятстве провалялся, потому
что вешать его вели в декабре, а сейчас в саду березы вовсю зеленели, птицы
чирикали, да шмель толстый, мохнатый с гудением по цветам елозил.
Сад был очень большой, скорее даже не сад, а кусок леса, отгороженный
высоким забором, за которым тоже виднелся лишь лес. Николай Тимофеевич гулял
по тропинкам, отдыхал на удобных скамейках, читал - газет ему не давали,
ссылаясь на запрещение врачей, но на книги не скупились. Девицы приволокли
ему две охапки классиков - Пушкина, Гоголя, Бальзака. В детстве и юности
читать Николаю было некогда, потом сельские заботы, женитьба да дети и вовсе
времени не оставили, и сейчас он с радостью решил наверстать упущенное и
первым делом взялся за "Войну и мир" - четыре опрятных, чистеньких томика,
выпущенных совсем недавно - на титульном листе был обозначен 1941 год. В
школе, он помнил, они Толстого проходили, но тогда он этого романа не читал
- вся их деревенская библиотека умещалась в сельсоветовском шкафу, и были
там, как запомнилось Николаю, воспоминания челюскинцев, роман Вальтера
Скотта "Ивангое" и множество стихов, которыми парень по молодости пренебрег.

Сейчас делать было нечего, как только копить здоровье, и Николай Тимофеевич
целыми днями читал или думал. Думал он в основном о войне.
О том, что происходит на фронтах, ему ничего не говорили, сколько он ни
расспрашивал. Единственное, что ему сообщили, это то, что фашисты повсюду
разбиты, а о подробностях умалчивали, ссылаясь на запрещение медицинской
науки. Сергей Иванович в свои короткие визиты от всех вопросов отмалчивался,
говорил, что еще не время. Сильными пальцами мял живот и грудь, не очень
внимательно выслушивал через трубочку сердце и легкие, девицы ставили ему
градусник - тем все и ограничивалось. Ни таблетками, ни уколами Николаю не
докучали:
видимо, все шло хорошо и без них. Чувствовал он себя вполне здоровым,
только слабым, но и это с каждым днем проходило.
Обратил внимание Николай Тимофеевич на удивительную способность врача
сразу успокаивать любую боль - потрогает, помнет руками, иногда слегка,
иногда очень сильно, а иной раз и не прикоснется вовсе, а только поводит
ладонями, словно паутину в темноте собирает, и боль становится тише, тише и
вот уже уходит совсем, а доктор проведет перед лицом, словно погладит,
скажет "спите", и глаза сами закрываются. К счастью, боли появлялись все
реже и очень ненадолго, да и доктор словно в воду смотрел - стоило начаться
боли, он уже тут как тут, хоть днем, хоть ночью. Николай Тимофеевич
поудивлялся вначале такому совпадению, а потом удивляться перестал и понял,
почему нигде нет даже кнопки, чтобы позвать на помощь в случае чего, - в
хороших больницах, он слышал, обязательно должны быть звонки в каждой
палате. Но тут прекрасно обходились и без них.
Вскоре произошел странный случай. Однажды Николай Тимофеевич попросил
бумагу и карандаш, чтобы отписать в свою деревню о здоровье и прочем, - он
надеялся, что семья его уже вернулась из эвакуации или хоть весточка пришла
от них. Это простое требование вызвало на миг тихую панику у девиц, потом
они опять фыркнули, словно он им анекдот рассказал, и умчались галопом. Ни
бумаги, ни карандаша ему так и не принесли. На следующий день он спросил об
этом доктора - тот сделал круглые глаза, обещал накрутить девкам хвосты,
чтобы не забывали, однако дело так и не сдвинулось. Ничего не понимая,
Николай Тимофеевич решил не уступать - он не мог поверить, чтобы ученые
медики не сыскали в своих научных институтах завалявшегося листочка, и
пригрозил, что вырвет страницу из какой-нибудь книги. Тогда ему принесли
наилучшей бумаги, а вместо чернил или карандаша дали заостренную палочку все
из того же неизвестного материала - не то стекло, не то металл. Однако
писала эта палочка не хуже той довоенной авторучки фабрики "Сакко и
Ванцетти", которой он подписывал ведомости в своем колхозе, - не кляксила,
не пачкалась, не засыхала. Случайно Николай Тимофеевич обнаружил у нее
замечательное свойство - оказывается, тупым концом можно было одним
движением бесследно стирать написанное, не причиняя ни малейшего ущерба
бумаге. При очередном визите доктора он выразил ему свое восхищение
качеством заграничной новинки.
- Подумаешь, новинка, - фыркнул тот. - Древние греки называли это
"стило". Одним концом писали на восковой дощечке, другим стирали - работали
над стилем. А это лишь новое техническое решение...
Так или иначе, но письмо в родную деревню было написано, сложено
треугольничком и передано для отправки в собственные руки лечащего врача.
Правда, на вопрос об обратном адресе тот замялся, а потом сказал, что
напишет его сам.
- Да вы, наверно, там раньше письма очутитесь, - сказал он, разглядывая
адрес. - Здоровье уже в полном порядке, так что завтра- послезавтра мы с
вами съездим в Москву, покажем вас ученым, а потом вы свободная птица...
Сможете поехать домой - это ведь совсем рядом... - Он задумался, глядя
прозрачными глазами на своего пациента с какой-то внутренней тревогой, а
потом спросил словно невзначай: - Вы ведь небось на фронт сразу запроситесь?
- А можно будет? - Николай Тимофеевич думал об этом постоянно, но не
знал, берут ли теперь в Красную Армию после тяжелых ранений. Первый раз он
был ранен под Вязьмой, провалялся в госпитале до морозов, после чего был
направлен в родные места для формирования партизанского отряда, однако едва
добрался до места, как нагрянули немцы.
- Почему же нельзя... - медленно произнес врач, словно к чему-то
прислушиваясь. - Вам теперь все можно будет... Даже на фронт...
Николай Тимофеевич еще раз взглянул на своего собеседника - мужик что
надо, ростом под два метра, хотя и тонкий в бедрах, ручищами лом может
согнуть, а прикоснется мягко - любая боль уходит. Как говорится, врач от
бога. Такому в медсанбате цены нет. Видно, не раз просился, да не пускают -
ишь, глаза какие грустные.

- А вам что - нельзя? - тихо спросил, почти шепотом.
- А мне нельзя. - Доктор сразу подобрался, сделался колючим, как еж, и
тут же ушел, унося в своих чудодейственных руках треугольник солдатского
письма.
В неторопливой больничной жизни было два странных обстоятельства, над
которыми Николай Тимофеевич подолгу размышлял. Первым фактором был
ежедневный дождь, который начинался почему-то всегда в три часа, когда глаза
после обеда так и слипались. Кончался он тоже словно по расписанию - ровно
через час. Большие часы с бегающей секундной стрелкой висели напротив
кровати, и Николай Тимофеевич довольно скоро заметил, что дождь начинается и
кончается минута в минуту. Вначале он решил, что это искусственное
поливание, вроде того, что до войны пробовали на полях в соседнем колхозе,
но однажды дождь был даже с громом и молнией, небо почернело, березы под
окном согнулись от ветра. Задремавший было Николай Тимофеевич спросонок
поплелся закрывать окно, забыв, что оно без рам, и тут проснулся
окончательно, потому что сразу за подоконником дождь рушился стеной, а в
комнате и на подоконнике не было ни капли. Он осторожно высунул руку - ее
сразу окатило холодной водой. Девицы, когда он спросил про такие странности,
зафыркали, как всегда, и предположили, что все дело в отсутствии ветра. При
этом они безбожно врали, потому что на его глазах одна из берез в саду была
этим самым отсутствующим ветром сломана пополам.
Вторым обстоятельством была полная ненадобность в бритье. В отряде
партизаны звали своего командира Дедом не за возраст, а за пышную бороду,
которую тот отпустил еще перед войной для солидности, чтобы прикрыть узкий,
по его мнению, подбородок. Неожиданно жена заявила, что с бородой он стал
просто красавец... Фашисты эту бороду поджигали никелированной зажигалкой -
это последнее, что он помнил о ней. Теперь он был гладко выбрит - ни бороды,
ни усов - и нигде не появлялось даже щетины, сколько он ни щупал себя перед
зеркалом. Поразмыслив, он решил, что тут виноваты лекарства, которыми его
лечили, пока он был в беспамятстве, - здоровье вернули, а бороды лишили.
Впрочем, невелика потеря.
Огромное зеркало, в которое он себя рассматривал, занимало полстены в
ванной комнате, напоминавшей скорее храм санитарии и гигиены.
Столбовские жители мылись в бане, но замужняя сестра Николая Тимофеевича
жила в Марьиной Роще в Москве, в квартире со всеми удобствами, в том числе с
обширной ванной комнатой, казавшейся деревенскому жителю пределом мечтаний.
Однако то, что он увидел здесь, превосходило жалкие "удобства" Марьиной Рощи
в сказочное число раз. Ванна была такая, что хоть плавай;
в углу находился душ, который бил и сверху, и снизу, и сбоку, причем вода
по комнате не разбрызгивалась, а падала на мягкий синий квадрат пола и
куда-то всасывалась; рядом с синим квадратом был красный квадрат - стоило на
него встать, как тебя со всех сторон обдувало теплым воздухом, который
приятно покалывал и пощипывал тело - ну словно в нос газировкой шибало;
в шкафу, едва протянешь к нему руку, открывалась дверца, и оттуда
высовывалась чистая, проглаженная и горячая простыня; ношеное белье надо
было не жалеючи кидать в какой-то ящик, из которого оно исчезало неведомо
куда, а чистое белье - исподнее и верхнее - было наготове в другом шкафу.
Все это сияло и сверкало идеальной чистотой и вдобавок не требовалось ни
мыла, ни мочалки: вода из душа и крана лилась, видно, с мылом, то розовая,
то зеленая, а обычная лилась уже потом. Девицы предупредили его, что цветную
воду глотать не следует - вреда не будет, но и пользы тоже. Зубная щетка
была с батарейкой - она жужжала и елозила в руке, так что зубы вроде сами
чистились. Такое новшество Николаю Тимофеевичу не понравилось, но, поскольку
другой не было, он смирился и стал привыкать к тому, что дали.
Вдобавок ко всему вся эта санитарно-гигиеническая роскошь была
автоматической - не требовалось вертеть краны, вода начинала литься сама,
едва встанешь под душ или протянешь руку к умывальнику. Правда, после
концертов Термена, о которых не раз писали в газетах (Деду даже запомнилось
название инструмента - "терменвокс": на нем надо было играть, не прикасаясь
руками), все эти устройства Николая Тимофеевича не очень поразили. Он
удивлялся только, что в тяжелое военное время нашлись деньги на подобную
ерунду, без которой вполне можно обойтись. Вот парную бы, да веничек, да
кваску побольше - и попить, и квасного духу поддать - это была бы жизнь!

3

Однажды утром он открыл глаза и увидел вокруг себя незнакомую обстановку
- не пустую больничную комнату, а прекрасный гостиничный номер с коврами на
полу, мягкими креслами, картинами на стенах и так далее. Рядом с кроватью на
спинке кресла висел костюм - видать, очень дорогой, и повесили его здесь, а
не в шкафу, для того чтобы Николай Тимофеевич сразу заметил приколотый к
нему орден Красной Звезды и круглую незнакомую медаль на полосатой ленточке,
на которой он прочитал слова "За оборону Москвы".

- Доброе вам утро, Николай Тимофеевич! - раздался за его спиной голос
доктора. Как всегда, тот появился, словно почувствовав, что его ждут. -
Умывайтесь, одевайтесь и на завтрак! Мы находимся в гостинице Академии наук,
с вами очень хотят поговорить наши ученые. Я знаю, у вас масса вопросов, и
сегодня вам на все ответят. Это ваш костюм - как, нравится?
- А орден, медаль... откуда? - глухо спросил Николай Тимофеевич,
рассматривая награды.
- А это за то, что вы храбро сражались под Москвой. И еще за спасенных
детей - помните?
- Неужели спасли? Удалось, значит...
Невероятная эта история помнилась ему во всех подробностях. Сразу после
прихода фашистских войск разведчики донесли, что немцы хватают детей в
окрестных деревнях и куда-то увозят. Вскоре удалось установить, куда - в
одном из подмосковных санаториев фашисты устроили госпиталь для своих
раненых офицеров - а их было превеликое множество, поскольку каждый шаг к
Москве оплачивали враги великой кровью. Вот эту-то кровь и вознамерились
ученые душегубы в белых халатах брать у русских детей для спасения своих
раненых. Поверить в подобное было невозможно, но разведчики поверили сразу -
так плакала и заламывала руки рассказавшая об этом старуха, которую фашисты
допустили убирать грязь в операционных.
Жуткое известие потрясло людей. Партизаны проявили чудеса изворотливости,
чтобы все вызнать, - и вызнали. Наблюдатели с рассвета до заката недвижно
лежали в сугробах, засекая смену караулов; неосторожный обер-лейтенант из
легкораненых, спьяну отправившийся куда-то в одиночку, поплатился за это
жизнью, но перед смертью рассказал все, что знал; партизаны осторожно
опросили каждого из местных жителей, кто хоть раз побывал на территории
госпиталя. Словом, они узнали все, но сделать ничего не могли: уж очень
хорошо охраняли фашисты свое раненое воинство, и соваться с дюжиной винтовок
против крупнокалиберных пулеметов было бы самоубийством. Партизаны и на это
бы пошли, чтобы спасти детей, но предприятие представлялось настолько
безнадежным, что властью командира Николай Тимофеевич запретил и думать об
этом и очередные доклады разведки о том, сколько прозрачных детских трупиков
было сброшено сегодня в овраг возле госпиталя, выслушивал в одиночестве. Ему
не хотелось, чтобы видели партизаны, как молча, с неподвижным лицом плачет
их бесстрашный Дед.
Среди партизан был парнишка, знавший территорию санатория как свои пять
пальцев. Его-то и послал командир на восток с приказом добраться до Красной
Армии и все рассказать - где держат детей, где казарма охраны, откуда проще
подобраться к пулеметным вышкам... Парень ушел, и никто не знал, выполнил он
приказ или нет. В отряде не было даже приемника, связь с соседями установить
не удалось, а немцы брехали, что Москва давно взята и бои идут чуть ли не за
Уралом...
Теперь Николай Тимофеевич узнал, что Ванюша все-таки дошел - идти ему
пришлось не до Урала, а гораздо ближе. Подробностей Сергей Иванович не
рассказал, потому что не знал их сам, но уже вечером Николаю Тимофеевичу
стало известно все - как в непролазной глуши пересек фронт лыжный отряд
комсомольцев, как пятьдесят километров бежали они по немецким тылам, как
бесшумно были сняты часовые, как летели в окна казармы тяжелые
противотанковые гранаты, как обезумевшие от страха перед возмездием враги
выскакивали в нижнем белье на страшный мороз, бежали в темноту по сугробам и
падали от пуль, с каким ужасом глядели раненые фашисты на русских бойцов,
когда те вылавливали по палатам ученых палачей (был строжайший приказ
раненых даже пальцем не трогать, а как хотелось их перестрелять - ведь это
им переливали кровь, высосанную из русских мальчишек и девчонок), как
торопливо закутывали бойцы истощенных, обескровленных ребятишек, как несли
их, дрожащих, невесомых, к саням, как мчались в них навстречу прорывающимся
танкам Катукова...
Но все эти рассказы были потом, а сейчас ждали другие заботы. Николай
Тимофеевич наспех умылся (удобства у академиков были в точности такие, как в
больнице, ничуть не лучше, и он даже слегка возгордился этим), и после
завтрака они пошли. Кабина лифта понесла их куда-то вниз. В большом кабинете
ожидали четверо мужчин. Они представились. Странные имена троих ничего не
сказали Николаю Тимофеевичу (он только удивился, увидев здесь огромного
негра, черного как сажа), а фамилия и лицо последнего показались ему
знакомыми, и он вопросительно оглянулся на врача.
- Да, да, это тот самый Владимир Росин, спасая которого, вы попали в
плен, - подтвердил старший из присутствующих, профессор Свет.
- Ну, здравствуй, летчик, - сказал Николай Тимофеевич, тряся сильную,
загорелую руку. - Значит, выбрался ты к своим все-таки...

Ему припомнился необыкновенный аппарат, на котором прилетел к ним Росин,
- ни на что не похожее сооружение, в открытый люк которого фашисты не могли
войти, как ни пытались. Каждого, кто приближался к аппарату, останавливала и
отбрасывала непонятная сила - словно невидимая резина, обладавшая прочностью
стали. Партизаны в бинокль видели, как однажды фашисты подкатили к аппарату
пушку и выстрелили почти в упор. Отлетевшими неожиданно далеко осколками
ранило несколько солдат, а аппарату хоть бы что... Выручить пилота
сверхсекретной машины из вражеского плена было просто необходимо.
- Рассаживайтесь, товарищи, - сказал Нгоро - верзила негр, сияя
ослепительно белыми зубами. - Пора рассказать нашему гостю все, что с ним
случилось.
После некоторой паузы, переглянувшись с остальными, профессор Свет
вздохнул, словно собрался прыгать в холодную воду, и заговорил:
- Дорогой Николай Тимофеевич! Ваш лечащий врач, Сергей Иванович, сообщил
нам, что здоровье ваше восстановлено полностью. В полном порядке и ваша
память. Вы знаете, что попали в плен, были тяжело ранены и что благодаря
контрнаступлению советских войск под Москвой вас удалось спасти. Остальное
вам неизвестно, и у вас естественно накопилось огромное количество вопросов,
на которые почему-то никто не хотел вам отвечать - даже на самые простейшие.
Сейчас мы ответим на все. Как дела на фронте, где теперь воюют ваши
партизаны и многое другое. Начну с самого простого.
Для начала расскажу, как вам удалось уцелеть. Вас спас Владимир Росин -
он вывез вас на своем аппарате из немецкого тыла, и это помогло врачам
сохранить вашу жизнь. Так что вы с ним квиты.
Беда случилась с вами в декабре, а теперь лето. Вы, естественно, поняли,
что очень долго были без сознания. Это так, но теперь вы здоровы, совершенно
здоровы, и вам непонятно, почему мы держим вас здесь взаперти, когда идет
война. Сергей Иванович сказал, что вы рветесь в действующую армию. Вы вполне
здоровый, обученный боец призывного возраста, и теперь, когда территория,
где вы партизанили, освобождена, вы, конечно, будете проситься на фронт. Я
не ошибся?
- Буду, - ответил Николай Тимофеевич. - У меня с фашистами свои счеты.
Мне бы еще того фрица найти, что допрашивал меня...
Сидевший в углу Росин заворочался в кресле.
- Извини меня, Дед, - сказал он, подходя к столу. - Вот, возьми на память.
Он со стуком поставил на зеркальную столешницу сверкающую никелированную
зажигалку с готической надписью "Gott mit uns" и подогнувшим лапки черным
пауком - свастикой в красном кружочке. Все с недоумением смотрели на
незнакомую вещь. Сердце у Николая Тимофеевича заколотилось. Он поднялся,
взял зажигалку, крутанул колесико - вспыхнул желтый язычок пламени, словно
высветив темные углы крестьянской избы и засученные рукава на руках
обер-лейтенанта, подносящих эту зажигалку к его лицу... Он поднял глаза на
Росина.
- Извини меня, Дед, - повторил тот. - Пристрелил я его как собаку... Он
ведь и меня допрашивал...
- Владимир... - укоризненно прогудел четвертый собеседник, которого звали
Ким. - Мы же договорились...
- Да, как собаку! - в запальчивости крикнул Росин. - И еще встречу -
снова пристрелю! И не только его - любого! Их всех до единого надо
перестрелять!
Тут он словно осекся, пробормотал: "Извините" - и снова сел в кресло. В
комнате воцарилось молчание.
Партизанский командир удивленно оглядел присутствующих. Вспышка Росина
была ему понятна: так говорил и думал каждый, но здесь его слова были
восприняты как-то странно, и ученые смотрели на Росина явно осуждающе.
- Мы несколько отвлеклись, - произнес наконец Свет, когда молчание стало
тягостным. - Продолжим. Итак, Николай Тимофеевич, вы хотели бы попасть на
фронт. Проблема эта непростая...
Он сделал паузу, и Николай Тимофеевич, которого зажигалка вывела из
равновесия, бурно запротестовал:
- Вы же сами сказали, что я совершенно здоров. Поэтому, извините, не
понимаю, в чем проблема. Профессор переглянулся с остальными.
- Проблема в том... что война уже кончилась!
- Кончи...лась? Совсем кончилась? - пробормотал ошеломленный партизан. -
Так быстро?
Между учеными словно искра пробежала, но они молчали, только врач подошел
вплотную и потихоньку опустил руку на плечо своего пациента.
- И чем же она кончилась? - напряженно спросил Николай Тимофеевич. Мысли
его метались. Самые невероятные предположения теснились в его голове - одно
нелепей другого. Сергей Иванович провел ладонями у его висков, словно
успокаивая. Сразу стало легче, напряжение спало, да и ученые вдруг
заулыбались.
- Война окончилась нашей полной и окончательной победой, - ясным голосом
сказал Свет. - Гитлер во время штурма Берлина отравился, его подручные были
схвачены и по приговору международного трибунала повешены. Сегодня фашизм
уничтожен на всей планете - полностью и навсегда!

- Сколько же война продолжалась? - В мыслях у Николая Тимофеевича был
полный сумбур, но одно он понимал - такие дела быстро не делаются.
- Война была долгой и кровавой. Она унесла двадцать миллионов жизней
только у нас и длилась четыре года.
- Четыре года... Так, значит, сейчас сорок пятый год? Свет отрицательно
покачал головой. - Нет, не сорок пятый. После войны прошло много времени...
Очень много...
- Какой же сейчас год? - глухо произнес Николай Тимофеевич. Перед его
глазами опять встала все та же картина: простоволосая жена, перед отъездом в
эвакуацию со слезами обнимающая его, зареванные детишки, узлы на санях с
какими-то вещами - вроде даже самовар прихватили - комья снега из-под
лошадиных копыт...
- Чуть позже я вам отвечу. А сейчас у меня самого есть к вам вопрос.
Скажите, какие из тех книг, что мы вам дали, вы успели прочитать?
- "Войну и мир" начал, первый том. - Вопрос был явно нелепый, но ответа,
видимо, очень ждали.
- Там был еще роман Герберта Уэллса...
- "Война миров"? Да я его в школе прочел. Посмотрел бы автор на нашу
войну...
- Но в той же книжке был еще один роман - "Машина времени". Его вы читали?
- Полистал только. По-моему, скукотища изрядная. - Но о чем там идет
речь, уловили? - Какую-то машину там изобрели. У нас в деревне был
тракторист безногий, так вот он себе такую сделал - с рычагами.
- Еще один вопрос. Вы Москву знаете? Бывали в ней? Николай Тимофеевич
кивнул. К сестре в Марьину Рощу он наведывался не раз, костюм в Пассаже
покупал, а в ЦУМе - патефон с пластинками. Утесов, Шульженко, Александрович,
Козин...
- Тогда посмотрите сюда, - профессор показал на стену.
И в ту же секунду стена исчезла, и за ней раскрылась Красная площадь -
красный кирпич древних зубчатых стен, мрамор Мавзолея, неподвижные фигуры
часовых. По брусчатке площади бродили веселые, необычно одетые люди, под
ногами у них сновали голуби, легкий ветер колыхал флаг над куполом дворца...
В первый момент Николай Тимофеевич решил, что это кино, но на кино это не
походило. Просто не стало стены, и он видел Красную площадь через огромный
проем. Но тут изображение стало стремительно вырастать, и вот уже перед ним
был только Мавзолей, и огромные буквы на нем - ЛЕНИН. Затем картина
сменилась, появился Большой театр, перед ним били фонтаны и тоже гуляли
веселые люди. Потом театр поехал в сторону, и Николай Тимофеевич перестал
что-либо узнавать - здания вокруг были странные, огромные, сплошь из стекла.
Опять мелькнула кремлевская стена - он словно мчался к ней через площадь,
уголком глаза отметив справа знакомые здания Манежа и университета, он тут
же забыл о них, потому что чудесным способом поднялся в воздух, перелетел
через решетку Александровского сада и замер перед языком пламени, трепещущим
над мраморной пятиконечной звездой. Профессор Свет что-то говорил ему, но он
не понимал ничего - все слова оставались за порогом сознания, а он продолжал
идти, ехать, мчаться, лететь по улицам небывалой, невозможной Москвы - то
рядом с забавными карапузами, таращившими на него круглые глазенки, то в
стремительном полете над крышами.
Он видел здания небывалой вышины и прозрачные трубы над городом, в
которых скользили прозрачные каплевидные поезда, обгонял диковинные
автомобили, не похожие ни на что, спиралью взлетел чуть не к самому небу
вокруг бетонной иглы неимоверной длины - верхняя часть вся была в каких-то
железных прутьях, словно ерш для чистки ламповых стекол. На самой ее
макушке, выше облаков, развевался красный флаг, а рядом с флагом летели двое
на прозрачных крыльях - похоже, парень с девкой, - кувыркались в небе,
смеялись и дурачились, ошалев от солнца, неба и любви... Потом все исчезло,
стена комнаты вернулась на место, и постепенно Николай Тимофеевич осознал,
что он по-прежнему сидит все в том же кабинете.
- Что это? - тихо спросил он после долгой паузы.
- Это Москва, сегодняшняя Москва, - ответили ему. - Это тот самый город,
защищая который, и вы, и миллионы других людей шли на бой с фашизмом, шли на
смерть и муки.
- Но ведь такое не сделать и за двадцать лет. Сколько же времени прошло?
- еле слышно спросил Николай Тимофеевич, уже предугадывая ответ и страшась
его. - Какой теперь год?
Они смотрели на него с жалостью и тревогой.
- Год вам ничего не скажет, - ответил Свет тихо, - у нас теперь другое
летосчисление. А война закончилась пятьсот лет назад.

4

Заседание Трибунала Чести тянулось долго. Страсти разгорелись, участники
порой забывали, что они собрались решить судьбу Владимира Росина, и
пускались в дебри хронофизики и хроноистории, проецировали на экран зала
заседаний то сложнейшие математические выкладки, то алгоритмы, заданные
мозгу Института времени, а то и просто несли ахинею, пытаясь прикрыть
слабость своих аргументов красноречием. Не терял спокойствия, наверное, лишь
виновник всей этой кутерьмы Росин. Войдя в зал, он плюхнулся на ближайшее
кресло и вот уже третий час с философическим видом разглядывал потолок,
словно происходящее в зале его совсем не касалось. Николай Тимофеевич,
наоборот, места себе не находил, извертелся в кресле, все время хватал
Владимира за руку и громким шепотом - чуть ли не на весь зал - возмущался
несправедливыми нападками на своего спасителя, а защитникам Росина несколько
раз бурно аплодировал. На него вначале оглядывались, но председатель
Хроносовета профессор Свет объяснил, кто он такой, и на него перестали
обращать внимание.

Во время перерыва Росин отвел Деда обедать на крышу, откуда вся Москва
была как на ладони. Дед, быстро освоивший обращение с шифратором, сам
заказывал блюда автомату, но ел невнимательно - рассматривал город, задрав
жидкую бороденку, провожал взглядом аэропоезда, дирижабли туристов, летунов
с разноцветными крыльями.
- Теперь я понимаю, почему твои дурехи мне голову морочили. Да и ты
тоже... - Он подмигнул сидевшему с ними врачу.
Тот засмеялся.
- Одна из них - профессор психологии, вторая тоже известный медик. Просто
им был дан строжайший приказ. Мы ведь не знали, как вы отнесетесь к тому,
что попали в XXV век. Было решено создать вам знакомую обстановку, только из
этого ничего не вышло. Ну книги, скажем, взяли из хранилища под страшные
клятвы - ведь это большая редкость, мы все пишем на кристаллы. А вот
фанерную тумбочку достать не смогли. Фанеру лет триста как не выпускают. Во
всем были проблемы - одежда, карандаш, бритье. Гигиенисты, например, пришли
в ужас, когда кто-то предложил сделать для вас старинную ванную комнату -
без лучевой стерилизации. А карандаш! Его и в музее не найдешь... Кстати,
вот ваше письмо. Как вы понимаете, нам его отправлять некуда. А вы завтра
будете дома, и сами все разузнаете.
После обеда споры продолжались. Кто-то предложил поставить вопрос на
голосование, но желающих выступить и сказать свое веское слово оказалось
столько, что голосование пришлось отложить. Случай был уникальный,
прецедентов не имеющий, и к тому же надо было решить судьбу человека. То,
что Росина следовало наказать, понимали все, но вот нажать кнопку выбора и
тем вынести решение, ни у кого рука не поднималась.
О том, что заседание трибунала будет бурным, Росин знал заранее.
- Вопрос о вмешательстве в прошлое, - рассказал он Деду, - дискутируется
уже лет пятьдесят, с тех пор как Гордеев и Ямамото доказали возможность
проникнуть в него. Но это все были досужие рассуждения, потому что первые
аппараты - интрахроновизоры - позволяли лишь наблюдать прошлое и годились
разве для съемки учебных фильмов по истории. Но несколько лет назад был
построен первый интрахронолет - ну, ты видел его, я на таком к вам прилетел,
- и сразу пришлось решать: вмешиваться или не вмешиваться? Существует такая
теория, что раз прошлое уже состоялось, менять его нельзя даже в самой
малости - это, дескать, может вызвать огромные и совершенно непредсказуемые
потрясения в последующих веках. Представь, например, что кто-то отправился в
прошлое и убил там отца или дедушку Наполеона, Значит, Наполеон не родился
бы, не стал императором Франции, не было бы войны 1812 года, Бородина,
пожара Москвы и так далее. Правда, другая теория утверждает, что все это
ерунда, дело не в Наполеоне или, скажем, Гитлере - не было бы Гитлера, нашли
бы другого, потому что нападение на СССР было для империализма попыткой
уничтожить коммунизм в зародыше и тем спасти себя... И хотя эту теорию - о
возможности вмешательства в прошлое - поддерживают сейчас многие,
осторожности ради было приказано всем хронолетчикам в прошедшие события не
встревать, только наблюдать... А я не выдержал, вмешался: пристрелил
нескольких немцев, а тебя вывез сюда, в будущее...
- И что же здесь плохого? Лучше разве, если бы я в петле немецкой
болтался?
- Ой, Дед, не просто все это. Ты ведь в плен попал, потому что меня
выручал. Не прилети я, и петли бы не было. А так цепочка потянулась, и
неизвестно, насколько она протянется, если ты здесь останешься...
- Не останусь. Ты же сам говоришь - ждут там меня партизаны. Нам фашистов
добивать надо. За нас это никто не сделает... Да и семью отыскать хочу. Даже
не знаю, где их искать. Они вечером уехали, а утром к нам уже фашисты
нагрянули. А твоя жена где?
- Не обзавелся еще. Все думаю отыскать себе в прошлом какую-нибудь
принцессу, - отшучивался Росин. - Украду ее, а потом сказка появится про
Кощея бессмертного... - Рассказывать, что любимая девушка предпочла другого,
ему не хотелось.
О том, что можно возвратиться в свое время, Николай Тимофеевич узнал еще
вчера. Известие это ошеломило партизанского командира.
- Так они что, ждут меня там, на поляне? - недоумевал он. - Пятьсот лет
прошло, а они ждут?
Свет и Росин пытались растолковать ему, что такое петля во времени, но
так и не смогли. Из их объяснений Дед усвоил твердо лишь одно: он может
вернуться в свой отряд.
- Значит, ты им так и сказал: не уходите, я сейчас вернусь? - наседал он
на Росина. - Так чего же мы здесь прохлаждаемся? Вези меня назад, раз
наобещался? Там бой идет, люди гибнут, а я...
- Прошу вас понять одно, - терпеливо объяснял Свет. - С вашим участием
или без него, но война давным-давно закончена. Прямой необходимости
возвращаться нет. Тем более там, в XX веке, вы уже убиты, и никакого влияния
на ход событий оказать не можете.

- Какой же я убитый, если я живой? - возмущался Николай Тимофеевич. - И
мне по военным законам надлежит быть на фронте, раз меня вылечили.
Он поднял шум, требуя немедленного отлета. Ему с большим трудом
разъяснили, что, сколько бы времени он здесь ни пробыл, его могут доставить
в ту же самую временную точку, из которой он был выхвачен.
Тогда он немного утих и лишь потребовал срочным порядком вернуть ему
бороду, без которой партизаны могут не признать своего командира. Медики
запросили два дня, и Деду пришлось согласиться, тем более что он хотел
выступить на заседании Трибунала Чести в защиту своего спасителя.
- Ты только растолкуй мне, за что тебя судят? Трибунал - дело серьезное,
ты не смейся.
Росину пришлось прочитать Николаю Тимофеевичу целую лекцию о своей работе.
- Сторонники невмешательства в прошлое, конечно, во многом правы, требуя
максимальной осторожности. Скажем, работорговля - дело безусловно гнусное.
Но представь, что мы ее прекратили, и из-за этого Петру 1 не подарили
арапчонка. Может быть, тогда Россия не имела бы Пушкина... Поэтому все наши
контакты с прошлым проходили в глубокой тайне, чтобы никак не повлиять на
него. А я - бац, примчался, автомат в руки, тебя, уже убитого, увез у всех
на глазах да еще пообещал вернуть живым...
- Что же тебе, Друг сердечный, будет за это? - полюбопытствовал Дед.
- Я думаю, отстранят от полетов. - Надолго? - Может быть, и навсегда.
Чтобы другим неповадно было. - Чем же ты будешь заниматься? Росин пожал
плечами. Жизни без полетов он себе не представлял. Конечно, есть еще
авиация, космос, можно работать в том же Институте времени - конструктором
или хрономехаником, но это все не то. Много лет он готовил себя к полетам в
страшный и таинственный XX век - век, решивший судьбу человечества, - а
теперь все идет насмарку. Правда, о проступке своем Росин не жалел и на
заседание трибунала явился с чистой совестью.
После перерыва спорили долго. Наконец слово взял профессор Свет.
- Как известно, Институт времени по решению Совета пяти планет выполняет
одну-единственную практическую задачу, я бы сказал, даже миссию - будь в
нашем языке более возвышенные слова, я употребил бы их, но таких слов я не
знаю. Никаких экскурсий в прошедшие или будущие века, никаких встреч с
умершими или еще не родившимися родственниками и так далее. Задача полетов
такова: показать наше настоящее героям минувших войн и революций, показать
борцам за свободу то будущее, за которое они боролись, терпели лишения и
муки, отдавали жизнь.
Вы знаете также, что хроноплавание требует гигантских затрат энергии и
наши возможности пока, увы, очень ограниченны. Поэтому каждая кандидатура -
я имею в виду тех, кого мы решаем привезти в наше время, - тщательно
изучается, исследуются все обстоятельства, прослеживается возможность
возникновения исторических катаклизмов. Именно с целью их предотвращения
было принято жесткое правило - изымать людей из прошлого перед самой
смертью, чтобы полученная ими здесь информация уже не могла с их помощью
распространиться и тем самым изменить естественный ход последующих событий.
Так было со Спартаком, с Пугачевым, с пятью казненными декабристами. Должен
признать, что мы переосторожничали, и, судя по всему, правы сторонники
теории затухания. Роль личности в истории исследовалась величайшими умами
прошлого, и их выводы о локальности эффекта существования и деятельности
даже самых выдающихся личностей сегодня в целом подтверждаются
экспериментально. Я не буду напоминать имен тех, кто мнил себя владыками
мира. Что осталось от них в истории? В лучшем случае строчка в энциклопедии.
История человечества - это история борьбы классов, и только в этом аспекте
мы должны, по- видимому, рассматривать практическую деятельность Института
времени по проникновению в прошлое с целью кратковременного изъятия из него
выдающихся личностей. История свободной Земли, история коммунистической
Земли несокрушима. Могу с твердой убежденностью заявить, что никто и ничто
не сможет отклонить человечество с избранного им пути, помешать нам,
существенно что- то изменить в нашей жизни. Тем не менее, установленные для
хронолетчиков правила еще никто не отменял, и Росин их нарушил.
В чем его вина? Во время вынужденной посадки Росин пренебрег мерами
безопасности и покинул аппарат, в результате чего попал в плен к фашистам,
наступавшим на Москву. К счастью, он был отбит партизанами, после чего
разработал и осуществил операцию по спасению командира партизанского отряда,
которого и доставил в наше время. Все это было сделано стихийно, без какого
бы то ни было зондирования, без прогнозирования катаклизмов. Кроме того, он
обещал вернуться обратно и дал понять там, в XX веке, что возвратит
партизанам их погибшего командира живым и здоровым. Следует еще упомянуть,
что во время своего пребывания в прошлом Росин участвовал в боях и сам,
лично убил минимум трех человек.

- Не человек - фашистов! - закричал Дед, вскакивая. - Фашисты - это не
люди!
- Принимаю вашу поправку, Николай Тимофеевич, - кивнул ему профессор.
Итак, Росин убил трех фашистов, в чем, кстати, совершенно не раскаивается. И
я его понимаю, потому что читал его отчет о допросе, которому он подвергся в
плену. Однако в результате его импульсивных и непродуманных действий мы
столкнулись с трудными проблемами.
Чтобы присутствующим стали ясны эти трудности, мне придется напомнить
некоторые подробности наших проникновении в прошлое. Вначале, опасаясь
катаклизмов, мы спешили вернуть "временников" - этим не очень удачным
термином мы называли первое время людей из прошлого, временно доставленных
сюда, - спешили вернуть их в свое время. Так, первый "временник", пребывал в
XXV веке только один час. Спартаку было предложено остаться у нас навсегда.
Напомню, что мы его сняли ночью с креста в состоянии клинической смерти, и
нам ничего не стоило подменить тело муляжом или просто пустить слух, что оно
похищено. То же самое - остаться в нашем времени - мы предлагали потом всем.
Однако к их чести ни один - я повторяю, ни один - не пожелал остаться в
чужом для него веке, хотя возвращение означало для каждого смерть, а порой
мучительную смерть.
Во избежание жестокого шока у "временников" всей правды им сразу не
раскрывали - Николай Тимофеевич может подтвердить это. Для каждого из них
готовился свой вариант будущего. Например, для Спартака - будущее без
рабства. Ему было сообщено, что начатое им восстание победило по всей
Италии, а потом и в других странах, что его имя широко известно и всеми
почитаемо. Для декабристов мы приготовили вариант будущего без крепостного
права - нечто вроде демократической республики - ну и так далее. Тем не
менее все "временники" возвратились в свою эпоху. Наши немногочисленные пока
проникновения в прошлое никаких изменений в естественном ходе событий не
вызвали.
Однако в случае с Росиным все обстоит иначе. Хотя с формальной стороны
изъятие было совершено в самый подходящий момент - за несколько секунд до
смерти, Росин вмешался в происходящие события. А это значит, что после
возвращения Николая Тимофеевича в отряд вся информация - об исходе войны, о
нашем времени - попадает в XX век.
Тут сердце партизанского командира не выдержало. Он вскочил и закричал на
весь зал:
- Вот вы твердите одно и то же: информация, информация! Да мы и без вас
знали, что фашистов побьем, не знали только когда. Так что это не новость и
не секрет. Да и не поверят мне, если скажу, что войне еще четыре года
тянуться. А если поверят? Зубы сильнее стиснут и так же будут драться. Ну,
расскажу я им еще про все ваши кнопочки-экранчики да марсианские ракеты -
это же мелочи! Мы за свое будущее дрались, верили в него, а с кнопочками оно
будет или без, так это дело десятое. И вы Владимира не осуждайте - правильно
он воевал, правильно фашистов пострелял. Они для вас далекое прошлое, тени
позабытые, а для нас они вполне настоящие. И когда они его сапогами пинали,
требуя, чтобы он их в свой аппарат впустил, так они это всерьез делали. Вон
врач сидит, он не даст соврать - два ребра вашему пилоту сломали...
Когда Дед утихомирился и сел в кресло, профессор Свет обвел глазами зал,
вздохнул и тихо произнес:
- Мне недавно одноклассник сына сказал: наши предки боролись за то, чтобы
сделать счастливое будущее для нас. А наш долг - создать счастливое прошлое
для них...
Желающих выступать больше не нашлось. Вскоре экран высветил результаты
голосования и решение Трибунала Чести: пересмотреть Положение об
интрахроноплавании и в связи с этим просить Совет пяти планет обсудить эту
проблему; в соответствии с действующим Положением (252 голоса против 248)
Владимира Росина отстранить от полетов, разрешив ему в исполнение данного
партизанам обещания доставить их командира в XX век (в качестве
сопровождающего, без права пилотирования).

5

Рев танкового двигателя вместе с морозным воздухом врывался в распахнутый
люк хронолета. Чумазый танкист, высунувшись из башни, ничего не понимая,
смотрел то на партизан, тискавших в объятиях веселого бородача в телогрейке,
которого пять минут назад он сам примчал сюда умирающим, то на диковинный
летательный аппарат без крыльев, колес и пропеллера, бесшумно спустившийся с
неба. Через люк Росин видел, как танкист что-то закричал ему, показывая на
аппарат, ни слова не расслышал и на всякий случай показал, что все "на
большой" - высунул кулак с оттопыренным большим пальцем. Танкист заулыбался
и стал махать летчикам шлемом. "Тридцатьчетверка" взревела, крутанулась и
помчалась через лес, поднимая фонтаны снега, - догонять свою часть.
- Честно говоря, я им завидую, - тихо сказал Свет инженеру Маю, который
вылез из кресла водителя и тоже глядел в люк на людей удивительного века. -
Они живут в великое и страшное время и делают великое дело, которое только
им по плечу. Пусть это наивно, но они напоминают мне титанов античности или
былинных богатырей.

- И все-таки, что он скажет партизанам? - спросил Май.
- Думаю, что расскажет правду, - ответил Свет. - И думаю, что никто в
этот рассказ не поверит... Тогда ему придется выдумать что-нибудь про
достижения столичной медицины - какие-нибудь лучи, биополя...
- Биополей они еще не знают, - рассеянно возразил Росин, рассматривая,
как Дед вешает на шею трофейный "шмайсер". - А в лучи поверят... В то, что
хронолет - опытная сверхсекретная боевая машина, они уже верят. После
"катюш" они во все верят. Вот тот, с перевязанной головой, рассказал мне,
как их взвод попал под танковую атаку. Оружие у них было - винтовки, два
противотанковых ружья да бутылки с бензином. А танков - видимо-невидимо, все
поле от них чернело. Лежим мы в снегу, говорит он, и с жизнью прощаемся. И
вдруг дали залп реактивные минометы - никто и не знал, откуда они взялись за
нашей спиной. Все поле вмиг залило огнем, а когда дым рассеялся, стрелять
было уже не по кому - два танка удирали, а остальные горели. Вот так-то...
Он замолчал, словно прислушиваясь к странному ощущению, - он вдруг понял,
что тоже завидует этим полуголодным, изможденным, израненным людям, которые,
возможно, уже сегодня снова пойдут на смерть - пойдут как на праздник,
потому что делают святое дело, за которое и жизни не жалко. Сейчас они
пойдут отбивать у врага еще одну подмосковную деревушку, а вид у них такой,
словно Берлин штурмовать собрались. И давно созревшее в глубинах мозга
решение вдруг стало настолько ясным и очевидным, что он поразился, как мог
раньше не понимать этого.
- Песня у них есть хорошая, - сказал он, кладя руку на край люка. - Пели
мне ее партизаны... "Ведь от тайги до британских морей Красная Армия всех
сильней..."
Где-то за лесом, куда умчались "тридцатьчетверки", застучали выстрелы
танковых пушек. Росин оглянулся: инженер Май уже сел в кресло водителя и
протянул руку к пульту, чтобы бросить хронолет в чудовищную бездну веков.
Тогда одним движением Росин перекинул свое натренированное тело через край
люка.

---

"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 05.10.2001 13:15
Владимир Фирсов
ГЕНИЙ ПО ЗАКАЗУ
Если бы не миленький характер Розалии, я не сбежал бы в тот раз из
дома. Но моя супруга может вывести из себя и святого. Словом, я удрал от
нее и спокойно коротал вечер за своим любимым столиком и... Впрочем, это
неважно.
Теперь-то я верю, что в новогоднюю ночь обязательно случаются чудеса.
Но в тот раз об этом не думал. Я просидел там достаточно долго, чтобы
забыть про свои огорчения и настроиться на благодушный лад. Я твердо решил,
что домой сегодня не вернусь, и раздумывал, не позвонить ли одной из своих
приятельниц. И тут за мой столик сел Маллер.
Мы не встречались с ним лет десять, однако я сразу узнал его. Он почти
не изменился за это время, оставшись таким же нескладным и долговязым, как
и в те годы, когда мы учились в университете. Джек Маллер был самым
порядочным и самим способным из всех нас, и я искренне обрадовался, что
снова вижу его длинную, наивную физиономию.
- Роб, я пришел сюда не случайно, - трагическим шепотом сказал Джек. -
Я давно уже ищу тебя. У меня серьезное дело.
Сейчас попросит взаймы, подумал я, и мне сразу стало скучно. До чего
же все люди одинаковы! С тех пор как в моем кармане завелись монеты, меня
постоянно отыскивают старые знакомые. И все они после более или менее
продолжительных предисловий просят одолжить им денег.
- Сколько? - спросил я, чтобы разом покончить с этим.
- Что сколько? - переспросил он.
- Сколько тебе надо?
- Два часа. Самое большее три.
- Не понимаю, - признался я с облегчением. Если бы Маллер попросил
взаймы, я еще больше разочаровался бы в человечестве.
Джек потянулся ко мне через стол, распрямляясь, как складной метр.
- Роб, ответь мне на один вопрос: гениальность - это врожденное
качество или благоприобретенное?
Я улыбнулся. Именно такого вопроса и следовало ожидать от Джека.
- Гениями не становятся, гениями рождаются, - повторил я где-то
слышанную фразу.
- Да, это общее мнение. И тем не менее оно абсолютно неправильно.
Гений - продукт среды. Ньютон, родись он среди папуасов, так и остался бы
суеверным дикарем. Гением его сделала только среда.
- Допустим, - согласился я. - Что же из этого следует?
- Воздействие среды можно промоделировать. Я молча протянул руку и
потрогал лоб Джека. Он сердито отпихнул ее.

- Конечно, для посредственности вырваться из круга привычных
представлений - задача непосильная, - зло сказал он, вставая. - Прощай.
Маллер всегда был немного неуравновешенным, и эта вспышка меня не
удивила. Недаром мы прозвали его Гейзером. Но посредственность... Я поймал
Джека за руку и усадил обратно.
- Раз уж тебе зачем-то понадобилась посредственность, будь добр
изложить ей свои мысли в более популярной форме. Итак, ты предлагаешь
приступить к моделированию гениев?
Маллер остывал так же быстро, как и вспыхивал. Разговор с ним всегда
напоминал мне драку петухов, которые долго кружат по двору, пока один из
них, потеряв терпение, не бросится на противника, чтобы, получив сдачи,
снова начать глубокомысленное кружение.
- Не смейся, Роб, - сказал Маллер. - Гениев можно делать по нашему
желанию, причем в любых количествах...
Я отпил из стакана. Это становилось любопытным. Мысль вполне в духе
века - организовать массовое производство гениев. Желающие стать
Эйнштейнами - в дверь направо, будущие Моцарты - налево... Интересно, как
он собирается их штамповать?
- Понимаешь, Роб, почему-то все убеждены, что состояние гениальности -
нечто таинственное, недоступное анализу и синтезу. Ученые болтуны задурили
всем головы в этом вопросе. А между тем тут нет никакой мистики. Дело
проще, чем дважды два, и я берусь доказать это.
Для начала давай сразу откажемся от понимания гениальности как
качества наследственного. Будь это так, самый первый гений никогда не смог
бы появиться на свет, потому что ему не от кого было бы унаследовать свои
качества.
А теперь вспомни, как ребенок учится ходить. Он не умеет ничего, и, не
будь у него примера родителей, он так и не встал бы на ноги. Доказательство
этому - дети, вскормленные дикими зверями, эти несчастные маугли. Все они
передвигаются на четырех конечностях, хотя в их наследственных клетках
запечатлен миллион лет прямохождения.
Вначале ребенок делает только бессмысленные движения - массу движений,
не имеющих цели и не приносящих никаких результатов. Но затем в его мозгу
образуются какие-то связи. Кибернетики называют это "отбором из шума".
Правильные действия закрепляются, неправильные забываются. Этот процесс
длится всю жизнь - когда младенец тянет руку к игрушке, когда делает первый
шаг, когда выворачивает руль велосипеда в сторону падения, а не наоборот.
Вначале действиями управляет разум. Затем, после ряда повторений, они
становятся автоматическими. Мы называем это моторной памятью.
- Об этом мы читали еще в школе, - буркнул я.
- Меня самого удивляет, что все это знают, но до сих пор никто не
додумался до правильных выводов, - ответил Маллер. - А ведь все великие
открытия просты, как колесо.
Так о чем я говорил? Да, о гениях. Не буду пока обещать тебе второго
Эйнштейна. Но Рамоса - пожалуйста. Или, скажем, Пеле - гениального
футболиста. Хотел бы ты иметь команду, в которой играют одиннадцать Пеле?
- В воротах было бы достаточно и Яшина, - заметил я, делая глоток
виски. Но Джек не понял всей глубины моего замечания. Он никогда не
разбирался в футболе. Впрочем, в музыке тоже. Правда, исправно ходил с нами
на концерты, но, пожалуй, делал это лишь из-за той рыженькой, которая потом
вышла замуж за нашего профессора. Впрочем, не один Джек был влюблен в нее.
- А теперь представь, что где-то живет способный мальчик, будущий
Паганини. Однажды он впервые берет в руки скрипку и неумело извлекает из
нее жалкие звуки, напоминающие блеянье шелудивой козы. Его начинают учить,
уроки повторяются каждый день, и через какое-то время парень играет уже
довольно прилично. Когда он выступает в кабачке, ему кидают в шапку
несколько монет. Потом он попадает в хорошие руки, и его учат снова, а если
не попадает, то будущий Паганини так и остается плохеньким скрипачом,
пиликающим на деревенских свадьбах за бутылку вина. Но ему повезло, и
теперь он трудится по много часов в день, повторяя десять, сто, тысячу раз
трудные упражнения - так же, как Пеле по тысяче раз отрабатывает
какой-нибудь удар.
И все это время в коре его головного мозга происходят удивительные
процессы, о которых он и не подозревает. Изо дня в день в них записываются,
запоминаются те импульсы, которые необходимы, чтобы извлечь из инструмента
нужную ноту или послать мяч в угол ворот. При этом самое удивительное в
том, что мозг запечатлевает только сигнал, соответствующий самому лучшему,
ведущему прямо к цели движению. Это действует закон дарвиновского
естественного отбора, по которому выживает лишь самый умелый, самый
приспособленный. И когда всемирно известный музыкант выходит под гром
аплодисментов на сцену, он несет в своем сером веществе целый склад
записанных импульсов - самых действенных, самых проверенных, процеженных
через сито многолетнего отбора, и ему остается только открыть дверь этого
склада, чтобы водопад звуков хлынул на потрясенную публику!

Маллер откинулся на спинку стула и заговорщицки произнес:
- Переписав эти импульсы на мозг любого человека, мы получим второго
гения, ни в чем не уступающего прототипу. Не нужно будет многолетнего
обучения, изнуряющих тренировок - ничего!
Он извлек из-под стола потрепанный чемоданчик.
- Вот он, мой аппарат! В нем хранится сейчас мнемограмма талантливого
пианиста. Пять минут перезаписи, и человек становится гением! Все дело за
тобой.
Я с сомнением посмотрел на Джека. Судя по всему, пить ему не
следовало, потому что глаза его блестели, а длинное лицо вытянулось еще
больше. Мне вдруг стало смешно.
- И ты предлагаешь испытать аппарат на мне? - засмеялся я ему в
лицо. - Ведь тебе прекрасно известно, что я окончил не только университет,
но и консерваторию. И именно по классу фортепьяно. Я еще не настолько пьян,
чтобы забыть про это.
Маллер всегда был славным парнем. Он ничуть не обиделся, что его
заподозрили в мошенничестве, и только пожал плечами.
- Поэтому я и обратился к тебе. Ты лучше разбираешься в музыке. Без
тебя я не смогу оценить результат опыта.
Пожалуй, он говорил дельные вещи. Надо было брать быка за рога. В
конце концов, риска никакого.
- А потом? - спросил я.
- Когда ты во всем убедишься, - зашептал мне в самое ухо Джек, - мы
организуем акционерное общество по производству гениев. Посредственные
актеры, бесталанные музыканты, спортсмены-аутсайдеры тысячами кинутся к
нам. Мы освободим мир искусства от посредственности. Спортивные боссы
отвалят нам миллионы, чтобы только заполучить нового Кассиуса Клея или
Пауля Андерсена...
В новогоднюю ночь люди не всегда рассуждают логично, но способность
здраво мыслить не совсем еще покинула меня. Я подумал, как изменится судьба
человека, внезапно получившего чудесный дар? Не сломается ли вся его жизнь?
И будет ли он счастлив, оказавшись выбитым из привычного состояния? Каким
станет его мировоззрение, когда он, доселе незаметный маленький винтик
нашего общества, вдруг осознает свое превосходство? Что сделает людоед,
получив в руки лазерное ружье?
Тут я опомнился. Все это бред, а я философствую. Джек словно угадал
мои сомнения.
- Первую пробу я уже сделал на себе. Видишь? - он указал на свежую
ссадину, украшавшую фаланги пальцев его правой руки. - Ах, какой это был
удар! Он лежал и смотрел на меня круглыми от ужаса глазами, а потом уполз
из комнаты на четвереньках.
Это было для меня новостью. Верзила Маллер прежде не мог обидеть и
мухи.
- А ну, давай! - решительно сказал я, ставя локоть на стол. Но борьба
длилась недолго. Через несколько секунд моя Рука оказалась прижатой к
столу.
- Гирями балуешься, - пробурчал я недовольно. Но он только засмеялся.
- Ах, если бы мне снять мнемограмму с чемпиона! Увы, это был паршивый
боксеришка, с трудом пробившийся в профессионалы.
Я разозлился. Если все сказанное Маллером правда, буду последним
идиотом, отказавшись от игры.
- По рукам! - сказал я. - Что нужно сделать?
- У тебя в гостиной, конечно, есть рояль, - задышал мне в щеку
Маллер. - После перезаписи мы оставим твоего избранника возле инструмента,
и ты сам во всем убедишься.
Я стал оглядывать зал. За столиками сидели люди - молодые и старые,
веселые, грустные или равнодушные. Публика была довольно пестрая, как и
обычно в этом ресторане. Любого из них я могу сделать гением.
Что, если выбрать того старичка? Пусть он хоть в старости испытает
радость в жизни. Или парня в полосатом свитере? Но он вряд ли захочет
покинуть свою девушку. Тогда, может быть, подойдет вон тот унылый субъект,
скучающий у окна над порцией дешевого виски? Нет, ему нельзя доверять
чудесный дар. Как только у него заведутся монеты, он сопьется. Его сосед по
столику жуликоват на вид. Такому подошло бы стать зазывалой у рулетки, а не
музыкантом.
- Только не объясняй ему ничего, - бубнил мне в спину Джек. - Скажи
просто - научный опыт. В крайнем случае дай ему пять долларов.
Наконец я увидел человека, который был мне нужен. Он был долговязый,
как и Маллер, с открытым нервным лицом. Такие люди очень тонко ощущают
красоту и радость жизни.
Незнакомец ничуть не удивился, когда мы подошли к нему и не очень
внятно изложили свою просьбу. Как ни странно, он согласился на эксперимент.
Быть может, наши физиономии показались ему заслуживающими доверия. Он даже
отказался от пяти долларов вознаграждения.
Через десять минут мы вошли ко мне в квартиру. Джек извлек из чемодана
кожаный шлем со свисающими проводами и водрузил это сооружение на голову
нашему гостю. На запястьях он укрепил кожаные браслеты с электродами.

Я с интересом наблюдал за манипуляциями Маллера. Ровно через пять
минут он спрятал свои провода и сказал, что первая часть опыта окончена.
Теперь по условию незнакомец должен пробыть в этой комнате час.
Мы вышли. Я не удержался и оставил в двери небольшую щель, через
которую, как мальчишка, стал подглядывать за незнакомцем. Тот сидел в
кресле перед журнальным столиком, закинув ногу на ногу, и рассматривал
рекламную фотографию какой-то красотки.
Когда пятнадцать минут прошли без всякого результата, я отошел от
двери, уселся напротив Маллера и закурил. Джек тоже взял сигарету и стал
нервно разминать ее. Мы молча пускали дым в потолок и старались не глядеть
друг на друга.
Прошло тридцать минут.
Маллер как-то сник. Мне стало жалко его. В конце концов, этого и
следовало ожидать.
Сорок минут...
Словно пружина подбросила нас! В соседней комнате стукнула крышка
рояля.
Мы прилипли к щели в дверях. Незнакомец, ссутулившись, стоял перед
открытым роялем. Вот его пальцы неуверенно пробежали по клавишам. Он
наклонил голову, прислушиваясь к голосу инструмента, потом решительно
пододвинул стул и сел.
Я в восторге двинул Джека кулаком в бок. Тот улыбнулся и подмигнул
мне.
Из гостиной раздались первые аккорды.
Боже, что это была за игра! Я никогда не подозревал, что мой древний
"Вильгельм Менцель" способен на такое волшебство. Клянусь, я не слыхал
подобного исполнения ни разу в жизни. Это был водопад звуков, могучая
Ниагара, которая обрушилась на меня, оглушила, закружила, помчала куда-то,
заставив потерять всякое представление о времени и пространстве. Гордые,
величавые звуки реяли над миром, заставляя плакать от внезапного ощущения
бесконечного счастья, трепетать от нежности, замирать от гордости,
благоговеть перед величием Вселенной, раскрывающей тебе свои нежные
объятия...
- Ничего не понимаю, - пробормотал Джек, когда звуки внезапно
оборвались, - ведь это же Бетховен!
- Ну и что же? Бетховен, Григ или Шуберт - все равно это гениально! И
гений - ты!
- Но я перезаписывал только Сонату до бемоль минор Моцарта! Больше
ничего... Он не мог играть Бетховена! Здесь какая-то чудовищная ошибка!
Джек замолчал, потому что незнакомец открыл дверь. Мы впились в него
взглядами, ожидая всего: удивления, восторга, слез, взрыва благодарности...
Но он был абсолютно спокоен.
- Если не ошибаюсь, час уже прошел. Я могу быть свободным?
- А... что вы играли? - промямлил Маллер. Мне показалось, что его
сейчас хватит удар.
- Это моя любимая вещь, - сказал незнакомец. - Прошу прощения за то,
что позволил себе скоротать время за роялем. У вас весьма неплохой
инструмент.
И тут меня осенило, почему его лицо все время казалось мне знакомым.
- Вы Джон Гринберг? - выпалил я. - Лауреат Международных конкурсов
пианистов?!
- Да, это я, - улыбнулся наш гость.
Позднее Джон Гринберг признался нам: "Когда я исполняю Сонату до
бемоль минор Моцарта, мне все время что-то мешает. Как будто во мне
поселился другой пианист, весьма посредственный, и он управляет моими
руками. Интересно, какого идиота переписывал Маллер свою мнемограмму?!".

---

"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 04.11.2003 19:24
http://lib.nexter.ru
Владимир Фирсов.
Исполнение желаний

---

Сборник "НФ-7".
OCR & spellcheck by HarryFan, 25 August 2000

---

- Джек! Ты слышал! Макдональд пустил себе пулю в лоб!
У Джека сразу пересохло в горле. Угадав его невысказанное желание,
услужливая машина подсунула ему стакан виски. В ту же секунду в его
нагрудном кармане раздался слабый щелчок, Это исчезла на портативном
счетчике еще одна драгоценная красная цифра.

Залпом осушив стакан, он мысленно пожелал машине провалиться в
преисподнюю - он знал, что на желания такого рода машина не реагирует.
Потом он встал и потихоньку пошел к столику с утренними газетами. Он
уже давно старался все делать с безразличным видом, чтобы проклятая машина
не угадала его желаний. Иногда это удавалось. Но чаще машина опережала
его, и тогда на счетчике становилось цифрой меньше.
На этот раз машина не угадала. Но Билл понял сразу.
- Можешь не искать, - сказал он. - У компании везде свои люди. Мак уже
пятый из первой сотни. И ни о ком не было ни строчки.
Джек остановился посреди комнаты, и перед ним опять возникло страшное
видение: запрокинутое мертвое лицо в космическом шлеме.
И он понял, что это конец.
- Уходи! - сказал он.
Очевидно, Билл тоже понял. Хлопнула дверь. Тогда Джек повернулся к
машине и посмотрел на нее так, будто видел ее в первый раз.
Началось все пять лет назад. Джек с отличием закончил университет.
Профессора говорили, что у него большое будущее. Однако работы по
специальности найти не удавалось; в стране наступил очередной "временный
спад" - так называли это газеты. С трудом Джек устроился агентом по
рекламе искусственных конечностей.
Работа была несложная. Время, когда искусственными органами
интересовались только пострадавшие в автомобильных катастрофах да инвалиды
колониальных войн, давно миновало. Джек входил в дома и рассказывал, как
известный боксер Сандерс Кэй заменил свою левую руку биопротезом фирмы
"Дженерал артифишел лимз" и вскоре стал чемпионом мира, и что скрипачу
Эдгарду Хиллу удалось добиться мировой известности только с помощью биорук
той же фирмы, Джек предлагал приобрести фотоэлементные глаза, нейлоновые
желудки, электронные сердца... Но искусственные органы стоили дорого, и
найти покупателя удавалось редко. В конца концов он был уволен и несколько
месяцев перебивался случайными заработками.
Тогда-то он впервые услыхал о компании и ее проекте.
В те дни волнение охватило страну, а за ней весь мир. И было отчего
волноваться - за всю историю планеты никто не слышал ничего подобного.
Компания "Золотой век" умела делать дела. Было предпринято все, чтобы
ошеломить умы. В бой были брошены печать, радио, кино, телевидение,
искусственные спутники.
"Начало золотого века! Всеобщее процветание! Крах коммунистической
идеологии!" - такими заголовками запестрели тогда газеты и журналы.
"Сегодня только начало - завтра в стране будут миллионы миллионеров!" -
кричали бульварные листки.
"Национальная Ассоциация Экономики заявляет; проект компании "Золотой
век" сулит нашей стране небывалый расцвет", - сообщал солидный орган
бизнесменов.
"Каждый может приобрести волшебную лампу Аладина!" - пищал Микки-Маус с
экранов стереотелевизоров в часы детских передач.
"Чтобы защитить свое процветание, свободный мир должен опередить
коммунистов в создании гиперонной бомбы!" - бубнил на весь мир по радио
отставной генерал.
"Лига патриотических женщин" призывает всех мужчин заключить договор с
компанией "Золотой век"! Путь к семейному счастью - только через конторы
компании!"
В пресс-центрах журналисты метались, сбивая друг друга с ног.
Международные линии связи были заняты на много дней вперед. На орбиту были
выведены три новых связных спутника.
Джек хорошо помнил то утро. Он вышел из дому, размышляя, чем заняться.
На углу Триста двадцатой улицы, там, где мигала осточертевшая реклама
искусственных носов, толпа обступила разносчиков газет. Это было необычно:
писаниям газетчиков мало кто верил. С трудом проложив путь в толпе, Джек
схватил газету.
"Хочешь сегодня же стать миллионером? - огромными буквами было
напечатано на первой странице. - Хочешь иметь виллу на Лазурном берегу,
яхту и самолет? Хочешь пить старинные французские вина в обществе
красивейших женщин мира? Немедленно приходи в нашу контору!"
Так начиналось обращение компании "Золотой век". "Очередная утка", -
подумал Джек и выбросил газету. Однако куда бы он ни направлялся, слова
обращения всюду преследовали его. Они повторялись в воплях радиодикторов,
в цветных вихрях развешенной по небу люминорекламы, в надписях на асфальте
пешеходных дорожек, на упаковке сигарет...
Что побудило его пойти в контору компании - тщетные поиски работы,
грустные глаза Энн, свадьба с которой все время откладывалась, или простое
любопытство? Попасть в контору оказалось не просто. Полиция оказалась
бессильной. Лишь когда в толпу врезались, завывая сиренами, тяжелые
бронированные авиадесантные машины, удалось навести какой-то порядок.
Джеку повезло - он попал в начало очереди и через каких-нибудь три часа
вошел в контору. Любезные служащие в голубых костюмах с золотой короной на
груди объясняли: компания делает свои первые шаги. Поэтому договор она
может заключить только с вполне здоровыми мужчинами не старше двадцати
пяти лет, если они успешно пройдут обследование. Но дела идут хорошо, и мы
уверены, что через год-два услугами компании сможет пользоваться каждый
желающий.

Миловидная девушка с прической голливудской кинозвезды подала Джеку
голубую карточку, на которой надо было подчеркнуть ответы. Затем анкета
исчезла в пасти электронной машины. Та замигала разноцветными глазами -
очевидно, что-то благоприятное для Джека, потому что девушка тут же выдала
ему регистрационный талон и подробный проспект компании с золотым обрезом.
Тем не менее Джек не особенно надеялся на успех - было объявлено, что для
начала компания заключит только сто договоров.
Дома Джек прочитал проспект. То, что он узнал, ошеломило его. Это было
похоже на сказку.
Компания брала на себя обязательство выполнять все желания своего
клиента без ограничений - конечно, те, что под силу современной технике.
Для этого в доме клиента будет установлена машина, регистрирующая и
выполняющая эти желания. После заключения договора клиенту делают
пустяковую операцию: в его черепную коробку вставляют крохотный датчик,
воспринимающий желания клиента и по радио передающий их машине. Для
гарантии работа всех машин контролируется Большим Электронным Мозгом
компании.
Небольшая статья знаменитого психолога показывала, как облегчит жизнь
людям компания "Золотой век". Психика людей, писал ученый, складывалась
под гнетом противоречия между нашими желаниями и невозможностью их
осуществления. Из-за неудовлетворенных желаний уменьшалась
продолжительность жизни, снижалась деловая активность, возрастали
агрессивные наклонности каждого индивидуума, что, в свою очередь, вело к
росту преступности, забастовкам и войнам. К счастью, ученые нашли путь к
искоренению извечного проклятия человеческого рода.
Машина не только выполняла желания. При помощи датчика она определяла
способность клиента производить доллары. Сумма всех долларов, которые он
был способен заработать в течение всей жизни, устанавливалась на счетчиках
машины и Большого Мозга. Портативный контрольный счетчик клиент мог носить
в кармане. Сумме эта непрерывно корректировалась машиной.
На счетчиках было еще две шкалы. Вторая показывала стоимость исполнения
желаний, третья красными цифрами отмечала разницу между двумя первыми
числами.
Свои услуги машина оказывает не бесплатно. Весь доход клиента поступает
в распоряжение компании. Но деньги ему не нужны - машина доставит
абсолютно все, что клиент пожелает. Впрочем, для непредвиденных расходов
он мог получить у машины любую сумму.
Выкладки видных экономистов свидетельствовали, что клиент сможет
пользоваться всеми благами жизни не менее двухсот пятидесяти лет. А так
как люди редко доживают даже до девяноста лет, то перспектива выглядела
заманчиво.
Выкладки были безукоризненны, Джек не поленился проверить их. Было
похоже, что в проспекте сказана чистая правда.
Компания ставила клиенту только два условия. Во-первых, он должен
обязательно работать, конечно, там, где пожелает. "Компания предоставит
вам любую работу по вашему выбору и в соответствии с вашими способностями!
- говорилось в проспекте. - Неограниченные возможности бизнесе в сочетании
с разумным образом жизни позволят вам до конца своих дней пользоваться
услугами компании!"
О втором условии говорилось кратко. В том маловероятном случае, если
клиент истратит больше, чем может заработать, компания все же не оставит
его в беде. Но тогда клиент будет обязан работать только на предприятиях
компании. О характере этой работы ему будет сообщено особо - после
вступления в силу второго условия.
Короче говоря, когда Джеку объявили, что его кандидатура принята и
назвали умопомрачительное число долларов, которые он способен заработать,
он не колебался. Слишком мало было надежды найти работу и слишком много
желающих занять его место в сотне счастливчиков.
Вскоре ему был выдан голубой билет с золотой короной в углу и с цифрой
37.
Операция и в самом деле оказалась пустяковой.
Уже через несколько дней Джек смог осмотреть свой новый дом с уютным
садом и бассейном, с роскошным лимузином в гараже, с электродушем,
автокухней и маленькой физической лабораторией. На счетчике машины,
которая занимала полстены в гостиной, красовалось многозначное число. Джек
с удивлением отметил, что, несмотря на расходы по постройке дома, оно не
уменьшилось, а даже несколько увеличилось. Очевидно, машина учла вполне
понятный эмоциональный подъем своего клиента и оценила его в долларах.
Дальше все развертывалось как в сказке. Джек получил трудную и
интересную работу в физическом центре компании, а через несколько дней он
и Энн обвенчались. Через год у них родился ребенок.
Машина действовала безукоризненно. Она была предупредительна, вежлива,
скромна, подобострастна. Могла мгновенно подать зажженную сигару или новый
костюм. На доставку бриллиантового колье для Энн ей понадобилось всего
сорок минут, Помятый в аварии автомобиль был обменен за пятнадцать минут.

Джек начал забывать, что такое деньги. Он носил с собой только мелочь
для случайных расходов в пути - на сигареты или сода-виски. Когда Энн
хотела купить что-нибудь сама, машина тотчас выдавала Джеку новенькие
хрустящие банкноты, которых в ней было видимо-невидимо.
Однажды ночью Джек проснулся от странных звуков. Войдя в гостиную, он
увидел в темноте человека, возившегося у пульта. Успел ли Джек пожелать
чего-то или сработало защитное устройство, но грабитель упал, а машина
соединила Джека с полицией. Полицейские опознали известного взломщика
сейфов.
Падкие на сенсации журналисты несколько дней после этого одолевали
Джека. Один репортер даже залез в окно.
Журналисты осточертели Джеку давно - в первые дни они только что не
ночевали у него. Портреты ста счастливчиков и их рассказы о новой жизни
месяцами не сходили со страниц газет и журналов.
- Считаете ли вы, что только договор с компанией позволил вам
достигнуть своего идеала? - спрашивали его.
И Джек, поглядывая на радостную Энн, кивал головой - да, только
компания дала ему счастье.
Безоблачная жизнь продолжалась почти два года. Потом пошли
неприятности.
Как всегда, началось с пустяка.
Какая-то левая газета позволила себе обратить внимание на следующий
факт: все сто счастливчиков по странному совпадению оказались подающими
надежды физиками. Проныра корреспондент не поленился собрать о них отзывы
среди преподавателей и ученых и утверждал, что подобной коллекцией могла
бы гордиться любая лаборатория мира. Газета вызывающе намекала на связь
одного из директоров компании с концерном, ведущим бешеную разработку
гиперонной бомбы.
Недостойное выступление левой газеты потонуло в хоре славословия,
Пресса сообщила о предстоящем открытии филиалов компании, Сенатор Липтон
потребовал для компании новых крупных ассигнований. Ходили туманные слухи
о таинственном исчезновении нескольких известных физиков и о планах
строительства ракетных баз на Луне.
Вскоре разразился сенсационный скандал. Шведский траулер подобрал в
океане обломки межконтинентальной ракеты, в кабине которой был обнаружен
труп человека. При вскрытии у него в голове нашли крохотный прибор.
Шведская печать опубликовала заявление, подписанное крупным ученым,
профессором Рингом.
"Камикадзе" ядерного века! - закричали газеты разных стран. -
Случайность или преступление? Кто из "Золотой сотни" нашел свою смерть в
ракете? Допустимы ли опыты на людях?"
Правление компании выступило с опровержением. Все счастливцы налицо,
убедительно говорилось в нем. Они по-прежнему благоденствуют в своих
виллах. Адреса их хорошо известны, и каждый может сам убедиться, что ни
один из них не попал в подозрительную - очевидно, русскую - ракету. Они
ждут, что новые тысячи счастливцев в ближайшие дни присоединятся к ним.
Успех первого опыта и помощь правительства позволяют компании расширить
свою деятельность.
В тот же день было объявлено о предстоящей пресс-конференции профессора
Ринга.
Вечером в стокгольмском аэропорту приземлился межконтинентальный
стратоплан, доставивший одного-единственного пассажира. Его ждала машина,
за рулем сидел господин, хорошо известный в деловом мире. Пожалуй, только
шеф полиции знал, что среди знакомых господина есть и такие, отпечатки
пальцев которых хранятся в картотеке уголовной полиции. Конечно, сам
Господин был вне всяких подозрений, и шеф полиции не раз Следовал его
советам в финансовых вопросах, в свою очередь, дружески снабжая его
некоторыми неофициальными сведениями. Последняя их встреча произошла
незадолго до посадки стратоплана.
О чем шел разговор в машине, никто никогда не узнал. Известно только,
что поздно вечером пассажир стратоплана позвонил у дверей директора
Института мозга профессора Свенсона и подал слуге свою голубую визитную
карточку с золотой короной. Через пятнадцать минут он был принят хозяином.
- Господин профессор, я буду краток, - сказал гость. - Компания
"Золотой век" учредила ежегодную премию в сто тысяч долларов за
исследования в области бионики. Я счастлив, господин профессор, сообщить
вам, что ученый совет компании присудил эту премию вам за выдающийся труд
"Поля головного мозга".
- Я польщен честью, господин вице-директор, - сухо ответил Свенсон, -
но вынужден отклонить эту награду. Серьезные работы последних лет
выполнены мною вместе с профессором Рингом, моим научным руководителем.
Поэтому я не могу принять награду единолично. Вторую причину моего отказа
вы, очевидно, знаете из газет.

- Увы! - вздохнул гость. - В нашем мире радость и горе идут рядом.
Хочешь принести радость, но являешься вестником смерти.
- Не понимаю вас...
- Господин Свенсон, премия присуждена двоим. Профессор Ринг безусловно
был выдающимся ученым...
- Почему вы говорите "был"? - нервно спросил хозяин.
- Несколько часов назад профессор Ринг погиб в автомобильной
катастрофе. Знаете, когда человек тяжело болен, одно неверное движение
руля при нынешних скоростях...
- Какой ужас! - прошептал Свенсон.
- Компания "Золотой век" скорбит вместе с вами. К счастью для науки
дело, начатое профессором Рингом, будет продолжать профессор Свенсон.
Поэтому я прошу вас не отказываться от премии, Профессор Ринг был одинок,
наследников у него нет.
- Почему вы сказали, что профессор был болен? - спросил Свенсон. - Это
неправда.
- Увы, - вздохнул гость. - Человек в здравом уме не мог сделать
заявления, настолько не соответствующего истине, - он кивнул на газеты. -
Я сочувствую газетчикам - узнав об этом на завтрашней пресс-конференции,
они будут разочарованы.
- Я тоже присутствовал на вскрытии, - сказал профессор. - Я-то,
наверное, в здравом уме. И я, безусловно, выступлю на пресс-конференции. А
теперь прошу извинить меня. Я потрясен гибелью шефа. - И профессор
поднялся.
Но гость не обратил на это внимания.
- Компания весьма сожалеет, - сказал он, - что руководимый вами
Институт мозга закрывается. Для нас это тоже неожиданный удар, как и для
вас. Сочувствую вам - наверное, трудно расставаться со стенами, в которых
провел пятнадцать лет. Но для лауреата премии "Золотого века" двери наших
лабораторий всегда распахнуты.
Профессор почувствовал, что ему душно. Он давно понял, что гость знает
больше, чем говорит. И вот доказательство - второй неожиданный и очень
чувствительный удар.
Соглашаться или не соглашаться? Неужели придется принять эту проклятую
премию?
- Поверьте, господин профессор, для меня самого это крупная
неприятность, - сочувственно произнес гость. - Кто бы мог подумать, что
"Северное объединение" - это оно, если не ошибаюсь, финансировало ваш
институт? - вдруг прекратит платежи. Я теряю десять тысяч долларов. Потери
крупных держателей акций будут гораздо ощутимее.
Я разорен, подумал Свенсон. Если это правда, то у меня нет ни кроны.
Все разыграно, как по нотам. От Ринга они избавились, я у них в лапах.
Интересно, что предлагали моему шефу? Впрочем, ему вряд ли предлагали -
это была бы напрасная потеря времени. Значит, мне еще повезло.
Гость правильно понял молчание профессора и наконец встал.
- Господин профессор, - сказал он. - Официальное объявление о премии
будет опубликовано послезавтра. Завтрашнюю пресс-конференцию придется
проводить, очевидно, вам. Я хотел бы навестить вас утром, чтобы обсудить
некоторые детали.
И гость откланялся.
Пресс-конференция открылась ровно в двенадцать. Зал глухо гудел.
Неожиданная гибель профессора Ринга сама по себе была событием.
Выступления Свенсона ждали нетерпеливо.
- Дамы и господа! - начал он. - Трагическая гибель моего шефа...
Заявление, которое он сделал позавчера... человек безукоризненной
честности... Никто из вас, я уверен, не допускал мысли о какой-либо
мистификации. Поэтому сообщение о якобы найденном в мозгу неизвестного
пилота таинственном приборе пробудило законное любопытство. Увы! Профессор
Ринг ввел вас в заблуждение! (Дружный вопль присутствующих). Профессор
Ринг не щадил себя на работе... Крайнее переутомление, истощение нервной
системы... Тяжело больной профессор принял за прибор обыкновенную
пистолетную пулю! (Шум и крики в зале). - Оратор поднял над головой
маленький металлический конус.
- Господа! - продолжал Свенсон, когда шум утих. - Профессор Ринг
безукоризненно водил машину. В молодости он был гонщиком-профессионалом и
трижды завоевывал победу в крупнейших состязаниях, в том числе Гонках
столетия! Лишь допустив, что профессор Ринг был тяжело болен, мы поймем,
что было причиной аварии и невольной дезинформации... Профессор Ринг
интересовался деятельностью компании "Золотой век". Недавно он долго
беседовал с представителем компании и чрезвычайно лестно отозвался о ней.
Мы можем допустить, что мысли профессора были всецело заняты этой беседой,
поразившей его воображение. Мне представляется вполне логичным, что эта
пуля, пущенная себе в голову русским космонавтом при аварии ракеты, могла
трансформироваться в больном мозгу профессора в тот "датчик счастья", о
котором он много слышал и думал.

Сообщение о пресс-конференции в газетах было короткое, а официальное
опровержение русских о национальной принадлежности космонавта не было
напечатано вовсе. О таинственном "камикадзе" забыли.
О нем забыли все, кроме Джека.
Незадолго до находки в океане он вспомнил, что давно не заглядывал к
Майклу Динкеру. Майкл был тоже клиент компании, известный всему миру как
номер третий. Джек позвонил, но ему ответили, что тот вместе с семьей
отправился в кругосветное путешествие не яхте и вернется не скоро.
Джек удивился, что Майкл уехал в разгар работы - он не так давно
жаловался на неудачи своих исследований и делился новыми планами. Оба они
работали в смежных областях. Майкл даже мрачновато пошутил однажды, что
если сложить вместе полученные ими результаты, то может получиться
скелетная схема гиперонной бомбы. Мысль об этом приходила снова и снова.
Решив разведать хоть что-нибудь о Майкле у прислуги, Джек поехал на
загородную виллу Линкеров. За два часа он добрался до побережья и
остановил машину у ворот виллы. Его удивила веселая музыка за забором. Он
нажал звонок, ворота распахнулись.
- Хозяин просит извинить его, - раздался голос секретаря-автомата. -
Сейчас он выйдет к вам.
"Какой еще хозяин, - подумал Джек, - он же в плавании", - и увидел
незнакомого мужчину.
- Я приехал узнать о Майкле Динкере, - сказал Джек.
- К сожалению, я ничего не знаю о прежнем владельце. Я даже не
встречался с ним.
- Как, он продал вам виллу? - удивился Джек.
- Нет, я приобрел ее у компании "Золотой век".
Джек вернулся ни с чем. Затем новая серия опытов захватила его с
головой, и он забыл о Динкере. Забыл до того дня, когда на глаза ему
попалась шведская газета с фотографией таинственного космонавта. Фото было
неважное, крупная сетка растра искажала детали, но Джек мог бы поклясться,
что перед ним в космическом скафандре Майкл Динкер...
С этого дня Джека начали преследовать неудачи. Он пытался бешеной
работой заглушить сомнения. Но работа не клеилась. Опыты не подтверждали
виртуозных расчетов.
А компания "Золотой век" процветала. Новые счастливцы получали голубые
билеты с золотой короной. Газетчики, когда-то неделями караулившие Джека,
теперь охотились за новичками. Впрочем, ему было не до газет. Работа шла в
бешеном темпе. И когда сынишка заболел, Джек не смог вырваться из
лаборатории, где в сотый, тысячный раз пытался осуществить неуловимый
кси-омега-распад...
С тех пор прошло два года. Два года изматывающей работы, два года
разочарований и неудач. После смерти сына Энн возненавидела бомбу,
отнимавшую у нее и мужа, - то, что Джек работал над гиперонной бомбой,
давно не было для нее секретом.
Вскоре после похорон маленького Джона Джек заметил, что красное число
на счетчике сильно уменьшилось. Это встревожило то, и он с удвоенной
энергией принялся за работу. В свободные часы на помощь приходило виски...
Энн пыталась бороться. Повинуясь вспышке нежности, Джек становился
ласковым и внимательным, устраивал сумасшедшие поездки по красивейшим
местам мира, дарил ей драгоценности, давал обеды, стоившие баснословных
денег. И все чаще он слышал в своем нагрудном кармане зловещее щелканье.
Тогда в припадке меланхолии он пил. Пьяному было легче, не надо было ни о
чем думать, к тому же это обходилось дешево.
Но в лаборатории он появлялся каждое утро, хотя порой голова
раскалывалась. Однажды он не вышел на работу, но счетчик среагировал на
это так, что Джек решил никогда этого не повторять.
Когда-то Джек любил долгие вечерние споры с Макдональдом - за высокий
рост его называли Длинным Маком. Они дружили еще в школе, затем разошлись
и снова столкнулись в лабораториях компании. Мак тоже был "счастливчиком".
Вспыльчивый и решительный, он мог обрушиться на собеседника с яростью, но
это не мешало им оставаться друзьями.
В последнее время Джек избегал встреч с другом - слишком мрачны стали
его шутки, слишком много боли и душевной растерянности скрывалось за
внешне кипучей энергией. Макдональд впервые а жизни что-то недоговаривал.
Но однажды они выпили, и Мак спросил его:
- Ты никогда не задумывался над тем, что за проклятый прибор запрятан у
тебя а черепе? Неужели ты всерьез воображаешь, что это невинный "датчик
удовольствий" - так, кажется, его называют? А тебе не кажется, что в схеме
машины заложены обратные связи? И в один прекрасный день...
- Не может этого быть! - пытался возражать Джек.
- Не может? А почему это ты вдруг стал покрывать машину чехлом? Сколько
лет она обходилась без чехла, и вдруг ты воспылал нежной заботой. Сколько
у тебя там на счетчике? Маловато? И скоро будет совсем пусто! А тогда... -
И Мак, подражая говорящим роботам, закричал: - Счастливчик номер 37! Вы
израсходовали свой бюджет и поступаете в полное подчинение машине. Не
пытайтесь уклониться, иначе мы прибегнем к болевым импульсам. Мы можем
даже убить вас в случае необходимости. Итак, смир-р-но!

- Ты сошел с ума! - с негодованием вскричал Джек.
- Нет, я просто пьян. Но ты знаешь, что я говорю правду. Если не будет
еще хуже - ведь нами просто могут управлять по радио.
И Джек поверил, что так может быть.
С этого дня в жизнь Джека вошел страх. Он судорожно всматривался в
истертую газетную вырезку - мертвое запрокинутое лицо в космическом шлеме
среди обломков телеуправляемой ракеты... И протягивал руку к машине,
которая немедленно подавала ему стакан виски...
Однажды он застал Энн в слезах. Перед ней лежала раскрытая книжка,
старинный французский роман. Он раздраженно отшвырнул книгу.
Энн подняла к нему мокрое от слез лицо.
- Джек, милый, давай уедем куда-нибудь! Я не могу больше. Мне страшно
здесь.
- Не говори глупостей, девочка, - сказал Джек. - Я не могу уехать. Ты
же знаешь, что у меня договор с компанией.
- Джек, ты скажешь, что я глупая, но я верю этой книге. - Энн подняла
томик. - Здесь сказано про тебя, про всех нас. Ты, наверно, не читал ее.
Она написана давно, но она про вас и про эту проклятую машину.
- Ты что-то путаешь, дорогая, - сказал Джек. - Как она называется?
"Шагреневая кожа"?
- Да, милый. И ты прочти ее. Тогда ты поймешь, что я права и надо
бежать отсюда.
Джек прочитал, роман. Он не мог не признать, что нашел в книге много
общего со своей судьбой. Конец он читал почти с ужасом.
Если бы можно было графически изобразить его жизнь в эти месяцы, на
чертеже появилась бы фантастическая синусоида - взлеты и падения, взлеты и
падения. Судорожные попытки примириться с Энн, обрывавшиеся щелчком
счетчика. Запрокинутое мертвое лицо, приступы пьяного отчаяния и не менее
отчаянная работа. Он ненавидел машину и боялся ее. Ему казалось, что она
высасывает из него силы, молодость, ум. Однажды посла бессонной пьяной
ночи он схватил в гараже тяжелую кувалду и бросился к машине, чтобы
сокрушить ее... Очнулся он через несколько часов со страшной болью в
голове.
Однажды в минуту просветления он попытался встретиться с Макдональдом.
Тот отказался открыть ему дверь. Но на следующий день он приспел Билла -
своего ближайшего друга, бывшего журналиста, летчика и партизана
Сопротивления, работавшего с ним в одной лаборатории. Билл не принадлежал
к "счастливчикам", и поэтому его иронические высказывания а адрес компании
Джек всегда в шутку объясняя завистью.
Сейчас Билл был серьезен.
- С Маком плохо, - лаконично сказал он и высылал на стол кучу газетных
вырезок. Джек начал читать строчки, подчеркнутые красными чернилами.
"Современные системы помехозащиты позволяют перехватывать и возвращать
любое автоматическое средство воздушного нападения. Имея в своем
распоряжении мощные ракеты, способные уже сегодня нести ядерные заряды до
ста мегатонн, а завтра - гиперонную бомбу, мы никогда не можем быть
уверенными, что посланные нами снаряды достигнут цели. Скорее всего,
следует ожидать, что инерциальные, гироскопические, телеуправляемые,
рефлексные и лазерные системы наведения будут выведены противником из
строя еще на активном участке полета, а ракеты повернуты на наши же
головы. Мы знаем только одну безотказную систему, абсолютно
помехоустойчивую и к тому же недорогую - это человек".
"В случае военного конфликта запуск ракет с лунных баз будет
производиться при помощи биоточного управления, - говорилось в другой
статье. - Специальная аппаратура для этой цели уже разрабатывается фирмой
"Линкольн авиэйшн" на основе тех изумительных технических решений,
которыми мы обязаны компании "Золотой век".
"Машинное управление биологическими объектами средствами телеметрии" -
так называлась большая статья, вырезанная из специального журнала.
- Эту коллекцию Мак перечитывает десятый раз. Мак боится. Он уверен,
что скоро его посадят в ракету, как беднягу Динкера. У него на счетчике
пусто. Ему надо помочь.
- Поздно, - пробормотал Джек, опускаясь в кресло, которое пододвинула
ему машина. - Нас всех поздно спасать. Мы конченые люди.
Джек пил все больше. По утрам голова раскалывалась от боли, но он
пунктуально появлялся на работе, где дела у него шли все хуже и хуже. На
счетчик он глядел с ужасом. Он стал подавлять в себе все желания. Он почти
не выходил из дома в свободные часы, не читал, не говорил с людьми, ел
только самое необходимое. Он отказался от любимых сигар, телевизор и
радиоприемник были выключены давно. Тем не менее однажды утром он увидел
на контрольном счетчике трехзначное число...
Сколько времени прошло с тех пор - день, неделя, год - он не помнил.
Кажется, он перестал даже умываться. Долгими часами он сидел один на один
с машиной и поносил ее ужасными словами. Когда от длинной тирады
пересыхало в горле, Джек протягивал руку, и машина подавала ему стакан
виски. Иногда он с трудом подавлял в себе вспышку ярости - он прекрасно
помнил, чем кончилось его нападение на машину.

Несколько раз в дверь стучали. Он не открывал. Но однажды он узнал
знакомый голос. Джек открыл дверь и сразу понял, с каким известием пришел
Билл...
Джек не знал, когда пришло к нему решение - после известия о
самоубийстве Макдональда или гораздо раньше. После нескольких стаканов
виски оно показалось ему удивительно простым и разумным. Он подошел к
машине и долго пытался рассмотреть, сколько заветных красных цифр осталось
на счетчике. Потом направился в лабораторию, отрезал от какого-то прибора
кусок гибкого провода в яркой изоляции. Забрался на стул и укрепил на
кронштейне контрольного счетчика петлю. Затем затянул ее на шее и шагнул
вперед.
Услужливая машина подхватила падающий стул и аккуратно поставила его
рядом...
Владимир Фирсов.
Камень

---

Сборник "НФ-5".
OCR & spellcheck by HarryFan, 24 August 2000

---

Волна с шорохом пробежала наискось по песчаному берегу, разрушив все,
что создал человек. Но человек был неутомим. Снова и снова начинал он свой
упорный труд, пока следующая волна не выскакивала на берег, размывая
возведенные им песчаные стены.
Человек вытер грязные ладошки о трусы и огляделся. Так далеко от дома
он еще никогда не заходил. Белые домики крохотного поселка отсюда не были
видны за изгибом берега. Человек смутно подозревал, что если бы не это
обстоятельство, мама давно бы прогнала его от воды и заставила надеть
сандалии. Сейчас сандалии валялись на песке, и к ним с тихим шипением
подбиралась очередная волна.
Солнце еще не успело подняться высоко, и полосатая тень гигантского
радиотелескопа лежала на желтом песке, как шкура огромного тигра.
Решетчатые уши радиотелескопа были нацелены на невидимую в свете дня
звезду, на которой, как говорил папа, тоже живут люди, и посылают к
соседним звездам свои радиопризывы.
Папа говорил, что это очень интересно - искать во вселенной голоса
братьев по разуму. Правда, ему еще ни разу не удалось найти их. Это его
огорчало, но он утешался тем, что слушал, как шепчут звезды. Оказывается,
звезды тоже умеют разговаривать. Папа говорил, что у каждой звездочки свой
голос - у одной нежный, как колокольчик, у другой ворчливый, у третьей
тоненький, как у надоедливого комара.
Папа любил рассказывать про людей, живущих на далекой звезде. Он
говорил, что они красивые, умные, добрые. Они знают много хороших песен и
удивительных волшебных сказок. Солнышко у них не такое яркое, как у нас, и
поэтому глаза у людей большие-большие.
Иногда папа брал его с собой на дежурство. В чистом белом домике было
очень интересно. Везде горели разноцветные огоньки, бегали по приборам
стрелки, кто-то огромный печально вздыхал за стеной. Но всего интереснее
был большой рыжий пес, который всегда лежал в тени у крыльца, свесив набок
красный мокрый язык. У пса было звучное имя - Электрон, и он умел
громко-громко стучать хвостом по земле, когда ему протягивали кусочек
сахара.
Новая волна с шипением вынеслась на берег, довершив разрушение с таким
трудом возведенной постройки.
Но человек не огорчился. Неукротимый дух исследователя звал его вперед
и вперед. Он побрел по песку, оставляя смешные маленькие следы, которые
быстро таяли, превращаясь в ямки, наполненные соленой водой.
Один из камней показался ему подходящим для новой постройки. Человек с
трудом поднял его и долго нес по берегу, высоко поднимая ноги, когда
расшалившиеся волны щекотали ему ступни.
Облюбовав подходящее место, он бросил камень и стал старательно
закапывать его в мокрый песок. Затем отыскал несколько камней поменьше и
пристроил их рядом. На песке появились очертания диковинного замка,
который фантазия строителя уже заселила разбойниками, зверями, бармалеями
и снегурочками.
Злая взъерошенная волна с разбега ударила в стены замка и бессильно
упала на песок. Еще и еще раз бросилась она вперед, но каменные стены были
несокрушимы. Сердито бормоча, волна съежилась и уползла в море.
Пока шла работа, солнце поднималось и поднималось. Полосатый тигр
потихоньку уполз на обрыв, под самые основания антенн, незаметно
поворачивающихся вслед за далекой звездой. Воздух стал неподвижным, песок
- горячим.
Постепенно работа замедлилась. В знойном воздухе руки двигались вяло и
неуверенно. Все чаще грязный кулачок поднимался к глазам, стирая с них
что-то невидимое и липкое. Но постройка была почти готова. Требовался
последний завершающий штрих.

Человек оглядел берег. Неподалеку лежал овальный черный камень,
обросший зеленым мхом. Человек поднял его и осмотрел. Камень ему
понравился. Зачерпнув из ямки воды, он стал старательно протирать плоскую,
будто срезанную ножом поверхность камня. И под рукой у него камень
засветился. В воздухе, напоенном жаром южного солнца, прозвучали строгие и
грустные аккорды.
Камень стал почти прозрачным, и в нем зажглись и поплыли красные,
синие, зеленые волны. Они дрожали, расплывались, сворачивались в узоры,
недоступные пониманию маленького человека, который пробудил их к жизни
после миллионолетнего сна.
Малыш пристроил камень поудобнее на коленях и смахнул с него последние
песчинки. Цветные спирали вздрогнули и оборвались, и в потемневшей глубине
камня замигали звезды. Возникли здания неведомой архитектуры. Аккорды
стали мягкими и баюкающими. Камень снова засветился, и в нем появилось
умное, задумчивое лицо человека со странными большими глазами, которые
занимали почти половину лица. Он что-то говорил, наверное рассказывал
телевизионную сказку, но солнце горело так жарко, а веки стали такими
липкими, что слушать его не было никакой возможности...
Потом на лицо спящего мальчика упала тень. Высокий человек постоял над
малышом, обнимавшим овальный черный камень, одна сторона которого была
срезана как ножом. Потом засунул в карман комбинезона подобранные на
берегу мокрые сандалии и поднял сына на руки. Черный камень упал на берег
у самой воды. Набежавшая волна бросила на него горсть песка. Было так
жарко, что весь мир казался заснувшим - и солнце в вышине, и ленивые
теплые волны, и причудливые переплетения антенн над морем. Но тот, кто шел
по берегу со спящим ребенком на руках, знал, что антенны никогда не спят -
днем и ночью они ищут в пространстве голоса неведомых друзей и
когда-нибудь обязательно найдут их.
ВЛАДИМИР ФИРСОВ
Патруль
Они шли уже несколько часов впереди капитан Кемпнер, за ним Стражеско с
рацией за спиной, затем Вуд, Райский и все остальные, а позади - сержант
Кумбс, который ни на миг не снимал рук с вшящего на шее лучемета и
постоянно оглядывался.
Идти было тяжело. Ноги вязли в болотистой почве, колючие стволы
деревьев рвали одежду, а в воздухе висела промозглая сырость, от которой
воя одежда сразу стала мокрой наоквозь, словно тебя выкупали одетым. Никто
не курил, потому что сигареты размокали, едва успев загореться.
Солдаты подавленно молчали, и только капитан как ни в чем не бывало
насвистывал сквозь зубы какой-то несложный мотивчик.
Наконец среди деревьев мелькнул просвет. Люди вздохнули с облегчением
и зашагали быстрее. Через несколько минут они стояли на дороге, которая
безупречно прямой линией пересекала лес.
Капитан с недоумением топнул ногой. Покрытие дороги по прочности,
пожалуй, не уступало гудрону, но было странно мягким и эластичным.
Он внимательно осмотрел влажную матовую поверхность. На ней не
сохранилось никаких следов.
Лишь на обочине капитану удалось рассмотреть слабые отпечатки босых
четырехпалых ног. Но следов, которые он искал, среди них не было.
- Интересно, куда она ведет? - спросил Кумбс. - Я что-то не слышал,
чтобы тут были города.
- Не рассуждайте, сержант,- оборвал его Кемпяер. - Ваше дело получше
смотреть по сторонам.
Он старался не показать солдатам, что встревожен неожиданным
открытием. Кемпнер хорошо изучил эту планету. Туземцы на ней еще не знали
механизмов, в было непонятно, кому и для чего понадобилось проложить
дорогу, по которой автомобили смогли бы идти в четыре ряда со скоростью сто
миль в час.
После недолгих колебаний капитан приказал двинуться по дороге. Все
повеселели. Теперь идти было Легко - не то что по проклятому колючему
болотистому лесу.
Они прошли еще несколько миль. Здесь дорога вывела их на небольшую
поляну, посреди которой виднелась каменная изгородь вышиной в человеческий
рост, напоминавшая в плане подкову. Дорога входила, внутрь подковы и здесь
кончалась. Дальше стоял нетронутый лес.
Посмотрев на осунувшиеся лица солдат, капитан распорядился устроить
привал. Солдаты нарубили веток и развели костер.
Сырое дерево шипело в дымило, но флакон тетратила сделал свое дело.
Через несколько минут все, кроме часовых, топтались у огня, пытаясь
просушить одежду. Вуд выдал каждому по банке саморазогревающихся консервов.
Затлели огоньки сигарет.
Разомлевший от тепла и еды сержант Кумбс присел рядом с радистом и по
привычке начал философствовать.

- Какая-то странная эта планета. Ты слышал когда-нибудь, чтобы дикие
туземцы строили автомобильные дороги? Говорят, они еще не знают даже огня.
Да и откуда быть огню при такой сырости? Здесь только напалм и может
гореть.
- Ты первый раз здесь? - спросил Стражеско. Сержант кивнул. - А я
третий раз летаю с капитаном. И знаешь, - он невольно понизил голос, - в
прошлый раз таких дорог тут не было. Мы тогда достаточно покрутились над
планетой.
- Неужели... - сержант даже задохнулся от волнения. - Ты думаешь, т е
нас опередили?
Стражеcко покачал головой.
- Путь сюда не знает никто. Это все сами туземцы. Я не удивлюсь, если
в следующий раз они встретят нас атомными ракетами.
— Ну, этого не может быть, - не очень твердо возразил Кумбс. - Я еще
помню, чему меня учили в колледже. Цивилизации развиваются тысячелетиями.
Стражеско только усмехнулся.
- А ты знаешь, что мы здесь ищем?
- Уран? - неуверенно спросил сержант.
- Держи карман шире. У нас же нет ни одного геолога. Тут есть штука
пострашнее урана. Ты еще не видел, как капитан поджаривает этих зеленых?
Кумбс ошеломленно посмотрел на радиста. Тот торжествующе засмеялся.
- Зрелище не из приятных, можешь мне поверить. Впрочем, скоро
убедишься сам. Видишь, капитан возвращается?
Раздалась короткая команда.
Солдаты повскакали и стали навьючивать свое снаряжение.
Сержант помог радисту надеть радиостанцию.
- Ты так и не сказал, зачем мы здесь.
Стражеско внимательно посмотрел на Кумбса. - Ты слышал когда-нибудь
про эликсир силы? - спросил он и сразу увидел, как вытянулась физиономия
сержанта. - Так вот его-то мы и ищем.
- Отставить разговоры! - скомандовал капитан. - Приготовить оружие.
Они где-то близко.
Он швырнул в костер размокший окурок и повел отряд через лес по еле
заметной тропинке, на которой среди многочисленных отпечатков босых
четырехпалых ног изредка встречались рубчатые следы сильно поношенных
ботинок космического образца.
Эта унылая, дождливая, болотистая планета лежала далеко в стороне от
оживленных космических трасс. И хотя ее открыли сравнительно давно, корабли
Великой Державы не появлялись здесь, потому что на планете не было найдено
ничего достойного внимания. Первооткрыватели ограничились тем, что возвели
на полюсе обелиск, надпись на котором утверждала их право владения этим
небесным телом на протяжении девятисот девяноста девяти лет, и водрузили
свой полосатый флаг.
О планете было известно так мало, что ей даже не удосужились подобрать
имени. Леса, покрывавшие почти всю ее поверхность, состояли из могучих, до
двух метров в поперечнике, деревьев, стволы которых были усажены
устрашающими шипами.
Пробиться через лес не могла ни одна машина. Не помогали и вертолеты -
им попросту негде было взлетать и садиться. Убогое туземное население
панически боялось пришельцев, и все попытки наладить c ним не только
торговлю, но даже обычный контакт потерпели неудачу. Жили туземцы в самой
гуще леса, питались какими-то плодами и охотились с помощью луков и стрел
на толстокожих болотных тварей, напоминающих гиппопотамов, - вот, пожалуй,
все официальные сведения о планете.
Кроме того, о ней ходило много разных слухов, которые всерьез никто не
принимал. Говорили, например, что туземцы знают лекарство, излечивающее
любые болезни, что их знахари умеют за несколько минут заживлять самые
тяжелые раны. Но самой большой известностью пользовалась легенда об
эликсире силы - чудесном напитке, делающем человека могучим, как сказочные
титаны, которые могли опрокидывать скалы и с корнем вырывать деревья.
Некоторые слухи были совершенно нелепы - например, утверждения, что
обитатели этой планеты вообще бессмертны, что они, как гидра, размножаются
делением и из останков разрубленного аборигена вырастают два новых.
Для проверки подобных слухов, упорно не смолкавших на протяжении
десятка лет, Объединенные Нации дважды посылали на планету своих эмиссаров,
но те возвратились, не узнав ничего нового. Планета была уныла, болотиста и
бедна, и о ней вскоре забыли бы, если бы не эти слухи, вспыхивавшие время
от времени с новой силой.
Пожалуй, только один человек во всей Вселенной знал точно, что
правдиво в этих фантастических слухах...
Незадолго До темноты солдаты наткнулись на мертвого зверя.
Огромная туша, размером c исполинского бегемота, лежала на тропе,
поблескивая мокрой синеватой кожей. Из бока чудовища торчала тяжелая
стрела. Полуразмытая дождем кровяная дорожка да обломанные шипы на деревьях
показывали путь, по которому животное продиралось через непроходимую для
юдей чащу.

Кумбс подергал стрелу за конец, но она не поддалась. Тогда он ударил
по шкуре ножом. Нож отскочил, не оставив даже царапины.
- Только c такой шкурой и можно жить в этом лесу, - произнес
Стражеско. - Ее, наверно, и пуля не возьмет.
Кумбс со страхом посмотрел по сторонам. Ему почудилось, что за
деревьями что-то шевельнулось. Он представил, как такая же стрела впивается
ему между лопаток... Да что впивается - она скорее всего пробьет человека
насквозь, несмотря на панцирный жилет. Он проверил, спущен ли
предохранитель лучемета, и опять зашагал по тропе, втянув голову в плечи,
словно это могло спасти его от выстрела сзади.
Отряд шел по следам, соблюдая величайшую осторожность. Стало темна.
Пока было возможно, пробирались вперед на ощупь - капитан приказал не
зажигать фонарей. Но скоро солдаты были вынуждены остановиться - их руки
кровоточили, исколотые шипами. Короткую ночь провели на земле, прижавшись
друг к другу и дрожа от сырости.
Едва стало светать, капитан погнал людей дальше. Через несколько миль
они заметили впереди хижины. Солдаты залегли под деревьями, слились с
болотными кочками.
Кумбс лежал рядом с капитаном, рассматривая деревушку в бинокль. Вдруг
глаза его округлились от удивления.
- Смотрите, капитан! - прошептал он. - Там белый!
Капитан посмотрел в указанном направлении и с облегчением выругался.
- Окружить деревню! - шепотом приказал он. - Сигнал к атаке через
тридцать минут.
Ровно через полчаса залп лучеметов разметал легкие хижины, и солдаты
со всех сторон ворвались в деревню. Все было кончено за несколько минут.
Ошеломленные внезапным нападением, туземцы почти не сопротивлялись.
По свистку капитана солдаты собрались в центре деревни, где лежали
связанные пленники - два хилых зеленокожих туземца с четырехпалыми
конечностями, и рядом с ними белый человек в изорванном комбинезоне
Звездного флота. Руки у них были скручены за спиной, рты заткнуты.
Капитан быстро проверил свой отряд. Потерь. не было. Одного из солдат
легко ранило стрелой, да кто-то из пленников укусил Кумбса за руку, когда
тот забивал ему кляп в рот. Кемпнер приказал обыскать деревню. Вскоре
солдаты приволокли еще двух упирающихся аборигенов. Капитан тут же
пристрелил их. Затем он внимательно осмотрел нехитрый скарб туземцев и
приказал захватить с собой все найденные травы и глиняную бутыль с какой-то
жидкостью. Особенное его внимание привлекли лук и стрелы. Он долго вертел
их в руках, потом велел взять тоже и дал сигнал к выступлению.
Кумбс начал поднимать пленников. Человек в комбинезоне встал сразу, но
туземцы продолжали лежать, несмотря на пинки.
- Скорее, сержант, - зашипел Кемпнер. - Вам что, шкура не дорога?
Тащите их на себе, черт вас возьми!
Такая перспектива Кумбсу совсем не улыбалась. Кто знает, не удалось ли
кому-нибудь из жителей деревни спастись. Погоня могла начаться в любой
момент.
И тогда их дело дрянь, если то, что болтают про туземцев, хоть
наполовину правда.
Сержант даже побелел от ярости. Но, несмотря на его удары, пленники не
желали подниматься.
Еще немного, и Кумбс прикончил бы их. Капитан вмешался вовремя.
- Отставить, - скомандовал он и после секундного колебания достал
зажигалку. Ему тоже было не по себе в этом враждебном лесу. - Или вы сейчас
пойдете, или...
Он щелкнул зажигалкой: Кумбс с удивлением увидел, как при виде огонька
огромные треугольные глаза пленников в ужасе раскрылиcь, тела судорожно
задергались, а кожа из зеленой сделалась серой. Повинуясь знаку капитала,
туземцы вскочили. Кемпнер довольно усмехнулся и занял место в хвосте
отряда - он ни на секунду не желал выпускать пленных из виду.
Отряд шел без остановок. Всех страшила новая ночевка в лесу.
Подгонять никого не приходилось - измученные солдаты шли, напрягая все
силы.
Сизый, промозглый день начал медленно сереть, когда в бесконечной
стене колючих деревьев наконец показался просвет. Капитан облегченно
вздохнул, но тут передние солдаты вдруг остановились.
- Почему встали? - спросил Кемпнер. - Что случилось?
Он вышел вперед и тут почувствовал отчаянный страх, потому что в
двадцати шагах от себя он увидел знакомый каменный забор в форме подковы, а
из-за этого забора поднимался ввысь, теряясь за вершинами деревьев,
гигантский монумент. Сумерки и туман мешали рассмотреть подробности, но
капитан сразу понял, что это чудовищное изваяние высотой в пятиэтажный дом
изображает аборигена. Характерное лицо со слегка сплющенным носом,
обращенное к дороге, было сурово и величественно, а треугольные глаза
внимательно смотрели куда-то вдаль.
Сгрудившиеся солдаты с ужасом смотрели на каменного колосса. Кумбс
почувствовал, что у него похолодело в животе.

- Заблудились, - пробормотал он. - Теперь конец...
- Вуд, вперед! - приказал капитан охрипшим голосом. - Обследовать
строение!
Вуд неуверенно вышел на поляну, держа оружие наготове.
Он дошел до ограды, осторожно заглянул за изгородь, вошел внутрь и
тотчас же выскочил обратно.
- Сюда! - крякнул он. -Смотрите. - Он указал на затоптанные остатки
костра. Испуганные солдаты столпились вокруг. Всем стало ясно, что они не
сбились с пути, но загадочное появление чудовищной скульптуры настолько
ошеломило всех, что они подавленно молчали и с тревогой озирались, втягивая
головы в плечи.
- Привал пятнадцать минут, - приказал капитан. - Огня не зажигать!
Сержант, выставьте охрану и накормите людей. Стражеско, свяжитесь с
кораблем.
Он несколько раз чиркнул зажигалкой, пытаясь зажечь отсыревшую
сигарету. Солдаты стучали ложками, торопясь проглотить пищу, то и дело
оглядываясь на каменную громаду.
- Эта штука весит не меньше, чем наш корабль, - пробормотал Вуд. - Я
ее осмотрел - ни одного шва. Все вырублено из цельной скалы. Кто мне
скажет, как ее здесь поставили?
Никто не ответил.
- На Земле такая работа заняла бы месяц,-сказал Кумбс. - А ведь у
туземцев нет ни лебедок, ни домкратов. И почему кругом так чисто? Не на
руках же они ее принесли?
- Даже наш костер видно, поддакнул кто-то из солдат.
Капитан окончил разговор о кораблем, снял наушники и посмотрел на
часы.
- Становись! - скомандовал он. Ему хотелось как можно скорее убраться
от каменного истукана, таинственно возникшего на их пути как грозное
предупреждение. Только теперь капитан осознал, что хилые туземцы, которых
он искренне презирал, владеют такой чудовищной силой, перед которой
бледнеет все электронно-ядерное могущество его страны. Ему было страшно, и
он с нетерпением ждал момента, когда наконец окажется под защитой грозных
орудий своего корабля. К тому же - он верил в это - тайна эликсира силы
была теперь в его руках, и не следовало терять ни секунды. Поэтому он дал
приказ выступать, хотя небо быстро темнело и до ночи оставалось совсем
немного.
Но когда первый солдат вышел из-под защиты ограды, в грудь ему впилась
тяжелая черная стрела.
Патрульный корабль Звездного флота, получивший повреждения в
результате встречи с метеорным потоком, наткнулся на неизвестную планету
после целого года странствий в неисследованной области космоса, когда
надежд на спасение уже не оставалось. Посадка прошла удачно, и все поначалу
воспрянули духом, потому что атмосфера планеты была влажной, а сласти их
могла только вода, точнее водород, на котором работали двигатели. Увы, на
планете не оказалось ни рек, ни озер, и, хотя была она сырой и болотистой,
пятнадцать человек экипажа должны были работать как каторжники несколько
лет, чтобы добыть для электролизных установок корабля достаточное
количество воды. Выход нашел лейтенант Квмпнер. C полудюжиной головорезов
из Звездной пeхоты он устроил облаву на аборигенов - эти хилые зеленокожие
создания ютлись в нищих деревушках среди левов и болот. Вскоре несколько
десятков туземцев, подгоняемых палками, исправно таскали воду к кораблю, а
Кемпнер рыскал по лесам вое дальше, пригоняя новых и новых рабов.
Но однажды утром загон, в котором спали туземцы, оказался пустым.
Рассвирепевший Кемпнер кинулся в погоню. Он действовал проверенными
методами. Изловив беглецов, он повесил каждого десятого, а остальных,
жестоко избитых, велел заковать. Теперь у загона на-ночь ставили часовых.
Однако вскоре он опустел снова.
Следствие, учиненное лейтенантом, ничего не дало. Ограда из колючей
проволоки под током оказалась целой, не найдено было даже следов подкопа, а
избитые часовые клялись, что не спали всю ночь. Но всего непонятнее были
найденные в загоне обрывки цепей, сковывавших пленников.
Лейтенант мог поклясться, что цепи не распилены, не перекушены - это
были именно обрывки, а сверхпрочная сталь могла бы удержать рассвирепевшего
слона.
К счастью, водорода запасли уже достаточно, и командир решил лететь.
Но Кемпнер выпросил отсрочку и снова повел солдат в лес. Они вернулись
через три дня, измученные до крайности, потеряв к тому же половину
отряда, - робкие туземцы неожиданно оказали ожесточенное сопротивление.
Уцелевшие рассказывать ничего не желали, только непрерывно пили и в пьяном
бреДУ кричали такое, что остальные холодели от ужаса.
Все эти странные события остались тайной. Официально планета была
открыта уже после того, как Кемпнер побывал на ней три раза.
Против ожидания туземцы не предприняли немедленной атаки на укрывшийся
за изгородью отряд.

То ли они накапливали силы, то ли у них был другой план, Кемпнер не
знал. Но пока брезжили сумерки, они исправно осыпали стрелами каждого
рискнувшего высунуться из-за забора.
Наступившая ночь взвинтила нервы до крайности. Солдатам чудились
подползающие отовсюду враги, и они напряженно всматривались в ночную мглу.
Время от времени кто-нибудь не выдерживал и начинал яростно палить в
темноту. Поднималась всеобщая стрельба. На вспышки выстрелов из леса
прилетали тяжелые стрелы. Уже два солдата были убиты ими, а третий,
раненный в лицо, лежал у подножья статуи, белея забинтованной головой, и
тихо стонал.
Капитан Кемпнер понимал, что единственная возможность спастись -
попытаться утром прорваться по дороге под, прикрытием огня двух лучеметов.
Созданная огневая завеса на какое-то время парализует действия туземцев,
панически боящихся огня, и, если кольцо окружения не очень широко, отряду
удастся уйти.
Так же отчетливо Кемпнер понимал, что пленных довести до корабля не
удастся. А это значило, что многолетние поиски эликсира силы потерпели
крах. Сейчас единственный человек, знающий язык туземцев, был в руках
капитана, но чтобы вырвать у него тайну, оставалось лишь несколько часов
короткой ночи.
Связанные по рукам и ногам пленники были прикручены нейлоновым тросом
к подножью статуи. Рядом стоял Вуд с оружием наготове. Капитан приказал ему
не спускать с них глаз - он отлично помнил пустой загон, в котором валялись
обрывки цепей.
Когда все распоряжения были отданы и переговоры с кораблем закончены,
капитан подошел к пленным. Несколько минут он всматривался в лицо человека
в лохмотьях.
- Нам придется говорить здесь, доктор Робин, - сказал он наконец. -
Поэтому мне не удастся повесить тебя по всем правилам. Но живым тебе отсюда
не уйти.
Капитан сделал паузу, словно хотел удостовериться, что его слова
поняты правильно.
- Я очень сожалею, что мне придется так поступить. Но ты нарушил
присягу Звездной пехоты и вдобавок покушался на жизнь своего командира. Ты
дезертир и предатель, и за любое из этих преступлений тебе полагается
смерть.
Странным был этот разговор в темноте ночного леса при бледном свете
потайного фонаря, слегка освещающего лицо связанного, - разговор двух
человек, из которых говорил один, а второй, с заткнутым ртом, только
слушал.
- Но я готов отпустить тебя и твоих друзей. За это ты откроешь мне
тайну эликсира силы..
Связанный отрицательно качнул головой.
- Подумай как следует. У тебя нет выбора. Если ты не согласишься, вы
умрете все трое.
Капитан говорил очень тихо, так что стоявший рядом Вуд с трудом
разбирал слова.
- Ты не имеешь права решать за них. Я знаю, они не хотят умирать.
Переведи им мои слова.
Пленник снова покачал головой.
- Ты знаешь, что я с ними сделаю? - зловеще спросил капитан. Робин
кивнул. - И хладнокровно обрекаешь их на мучительную смерть? Подумай, ведь
это твои друзья. Ты десять лет провел среди них. Они имеют право знать,
из-за чего умрут.
Глаза пленного выражали такую ненависть, что Кемпнер не выдержал и
отвел взгляд.
- Я могу предложить тебе другое, - сказал он наконец. - Ты можешь
вернуться с нами на Землю. Кроме меня, о твоем преступлении не знает никто.
Я доложил тогда, что ты убит в стычке с туземцами. Но ты уцелел, в теперь я
вырвал тебя из плена. Ты получишь свое жалованье и заживешь припеваючи. За
десять лет тебе причитается приличная сумма.
Напрасно капитан ждал ответного знака.
- Неужели жизнь в этих вонючих болотах тебе дороже всех сокровищ
Земли? Ты был нищим врачом, когда пошел в Звездную нехоту. Но теперь ты
будешь жить как в сказке. О тебе напишут книги. Журналы всего мира будут
считать за честь получить твое интервью. Ты принесешь своей родине
сказочное могущество и этим обессмертишь себя. Наконец, за тайну эликсира
силы ты получишь полмиллиона.
Пленник не шевельнулся.
- Миллион. - Упорство пленного начало выводить капитана из равновесия,
потому что времени оставалось все меньше.
- Два миллиона.
Робин оставался неподвижным.
- Ну что же, - пробормотал Кемпнер злобно. - Тогда поговорим иначе. Ты
сам этого захотел...