Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... хорошо, что сегодня снегопад, подумал Росин. Немцы, обнаружив
убитого часового, долго метались по деревне, но никого не нашли. Снег
все надежно укрыл. Сколько сейчас градусов? Наверно, не меньше двадцати.
А Дед - босиком, в нижней рубашке... Как же это возможно? Да что они -
не люди?
Стоп, сказал себе Владимир. Сейчас эмоции - роскошь. Если дать им волю,
то не выдержишь, схватишь автомат - вот он, лежит рядышком, поставленный
на стрельбу очередями, - и кинешься наружу, чтобы стрелять, стрелять
в этих нелюдей... И упадешь, пробитый пулями, так ничего и не сделав.
Да, фашисты не люди. Это даже не звери. Это гораздо хуже. И если ты
понял это, то стисни сердце в кулак и жди. Думай о чемнибудь другом,
только не о босых ногах идущего по снегу человека. Ну, например, о том,
что дома сейчас весна, а через неделю у тебя доклад на Марсе - там интересуются
технологией полетов в прошлое, чтобы попытаться отыскать вымерших
жителей этой планеты.
Стрелка секундомера шла тугими толчками, словно повинуясь ударам
сердца. Удар - шаг. Удар - шаг. Все меньше шагов остается сделать. Неужели
эти шаги последние?
Вот Деда поставили на ящик. Что-то читает по бумажке офицер. Черный
квадрат солдат. Черная толпа на белом снегу. Белая рубаха в темных пятнах
крови. Как медленно бьется сердце! Еще десять ударов! Еще пять! Еще
один!
Владимир повернул тумблер передатчика.
И тогда над придавленной страхом деревней, над черным каре палачей,
над заснеженным лесом, над бескрайними полями, над окоченевшими реками и
озерами возник торжествующий, звенящий от восторга голос:
- ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ МОСКВА!
Голос звучал сразу со всех сторон, он заполнил собой деревню, и лес,
и небо, он ворвался в человеческие сердца, вселяя в них надежду и радость.
Голос звенел, стряхивая снег с придавленных ветвей, и они распрямлялись,
и вместе с ними распрямлялись спины согнанных сюда людей.
- И3 ПОСЛЕДНЕЙ СВОДКИ. ПРОВАЛ НЕМЕЦКОГО ПЛАНА ОКРУЖЕНИЯ И В3ЯТИЯ
МОСКВЫ. ПОРАЖЕНИЕ НЕМЕЦКИХ ВОЙСК НА ПОДСТУПАХ МОСКВЫ!
Ликующий вздох пронесся над толпой. Люди кричали, плакали, падали на
колени.
11 ДЕКАБРЯ 1941 ГОДА ВОЙСКА НАШЕГО ЗАПАДНОГО ФРОНТА, ИЗМОТАВ ПРОТИВНИКА
В ПРЕДШЕСТВУЮЩИХ БОЯХ, ПЕРЕШЛИ В КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЕГО УДАРНЫХ
ФЛАНГОВЫХ ГРУППИРОВОК. В РЕЗУЛЬТАТЕ НАЧАТОГО НАСТУПЛЕНИЯ ОБЕ ЭТИ
ГРУППИРОВКИ РАЗБИТЫ...
Черный строй каре сломался. Росин видел в бинокль, как мечутся офицеры,
выкрикивая команды, которых никто не слышит, как побежали куда-то
солдаты, строча из автоматов по крышам и деревьям, откуда говорили невидимые
динамики.
- ...И ПОСПЕШНО ОТХОДЯТ. БРОСАЯ ТЕХНИКУ, ВООРУЖЕНИЕ И НЕСЯ ОГРОМНЫЕ
ПОТЕРИ.
Летели вниз срубленные очередями ветки, метались испуганные вороны,
метались солдаты, охваченные ужасом перед настигшим их возмездием.
- ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА ЛЕЛЮШЕНКО, СБИВАЯ 1-Ю ТАНКОВУЮ, 14-Ю И 36-Ю МОТОПЕХОТНЫЕ
ДИВИЗИИ ПРОТИВНИКА И ЗАНЯВ РОГАЧЕВ, ОКРУЖИЛИ ГОРОД КЛИН!
Стоявший в стороне бронетранспортер подбросило взрывом. Следующий
взрыв разметал толпу солдат, еще остававшихся на месте. Из-за крайней
избы, поднимая гусеницами фонтаны снега, вывернулась закрашенная белой
краской "тридцатьчетверка".
- ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА КУЗНЕЦОВА, ЗАХВАТИВ ГОРОД ЯХРОМУ, ПРЕСЛЕДУЮТ ОТХОДЯЩИЕ
6-Ю, 7-Ю ТАНКОВЫЕ И 23-Ю ПЕХОТНУЮ ДИВИЗИИ ПРОТИВНИКА...
Росин схватил автомат и помчался вниз. Все-таки тот командир, откликнувшийся
на призыв о помощи, посланный Росиным, исполнил свое обещание!
- ...ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА РОКОССОВСКОГО, ПРЕСЛЕДУЯ 5-Ю, 10-Ю И 11-Ю ТАНКОВЫЕ
ДИВИЗИИ, ДИВИЗИЮ СС И 35-Ю ПЕХОТНУЮ ДИВИЗИЮ ПРОТИВНИКА, ЗАНЯЛИ ГОРОД
ИСТРУ!
Танки уже развертывались по деревне, настигая бегущих гитлеровцев,
стегая по ним пулеметными очередями, давя гусеницами. Охваченные ужасом,
немцы бросились к лесу, но оттуда шла партизанская цепь, встречая врага
скупым, точным огнем.
- ... ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА ГОВОРОВА ПРОРВАЛИ ОБОРОНУ...
Немцы кидали в снег автоматы, поднимали руки. Возле правления толпа
женщин волокла к виселице оберлейтенанта, руководившего казнями и пытками.
- ВОЙСКА ГЕНЕРАЛА БОЛДИНА, РАЗБИВ СЕВЕРО-ВОСТОЧНЕЕ ТУЛЫ 3-Ю И 4-Ю
ТАНКОВЫЕ ДИВИЗИИ И ПОЛК СС "ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНИЯ", РАЗВИВАЮТ НАСТУПЛЕНИЕ...
Росин бежал мимо перепуганных пленных, мимо пахнущих пороховой гарью
танков. Техника XXV века сработала безупречно - записанное им вчера сообщение
Совинформбюро транслировалось теперь через приемники, вынутые из
скафандров бортового комплекта. Но его интересовало только одно - где
Дед?
- С 6 ПО 10 ДЕКАБРЯ ЧАСТЯМИ НАШИХ ВОЙСК ОСВОБОЖДЕНО ОТ НЕМЦЕВ СВЫШЕ
400 НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ...
Танк с красной звездой на башне наехал на виселицу, сломал ее как
спичку. Закопченный, чумазый танкист, высунувшись из башни, весело махал
шлемом.
- ЗАХВАЧЕНО И УНИЧТОЖЕНО ТАНКОВ - 1434...
Дед лежал на снегу лицом вверх, и рубашка на его груди была прошита
строчкой автоматной очереди.
- ...АВТОМАШИН - 5416, ОРУДИЙ - 575...
Подбежавшие партизаны окружили своего командира. Было ясно, что он
уже не жилец на этом свете.
- Эх, не успели! - горестно сказал шапку.
- ПЛАН ОКРУЖЕНИЯ И ВЗЯТИЯ МОСКВЫ ПРОВАЛИЛСЯ!
Голос диктора умолк. Это в хронолете сработала автоматика, выключая
трансляцию. И тогда Росин вспомнил то, о чем не позволял себе думать
этой ночью, - что авария на хронотрассе уже ликвидирована.
Вздымая фонтаны снега, танк подлетел к хронолету и встал. Деда с рук
на руки передали в кабину. На его губах пузырилась розовая пена.
- Не уходите! Ждите здесь! Я сейчас вернусь! - крикнул Росин и захлопнул
люк. Он не знал, разрешат ли ему снова вернуться сюда, но это было
неважно. Главное было то, что Дед еще жив и, следовательно, будет
жить, и спустя неделю или месяц интрахронолет, совершив петлю во времени,
вернется в этот снежный декабрьский полдень, и Дед выпрыгнет на снег
в объятия своих партизан, и они наконец сделают свой первый шаг на запад,
к Берлину.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Из приказа по Институту времени: Росина
Владимира - временно, до слушания его дела
Трибуналом Чести,- от полетов отстранить.
1
Он прекрасно понимал, что жить ему осталось несколько минут, потому
что чудес не бывает, и пытался сохранить последние душевные силы на то,
чтобы этот свой смертный путь пройти перед односельчанами твердо, с поднятой
головой. Но голова то и дело опускалась, словно шею ему оттягивала
фанерка с надписью "Партизан", и тогда он видел свои босые ноги, медленно
разгребающие свежевыпавший снег. Когда же он поднимал голову, то видел
все приближающуюся к нему желтую букву П, с перекладины которой свисала
петля из толстой веревки. Избитое тело болело, но эта боль воспринималась
как-то странно, словно во сне, когда тебя мучает кошмар, понимаешь,
что он только снится тебе, но проснуться не можешь.
Петля закачалась прямо перед лицом, а под ногами заскрипел шаткий
ящик, и он понял, что сейчас, через несколько секунд, жизнь оборвется. И
тут его охватило удивительное чувство, какое, наверно, бывает в жизни у
человека лишь единожды, в минуты высочайших свершений - таких, что превыше
жизни и смерти и других величайших ценностей на свете. Ощущение было
ошеломляющим, оно разом высветлило измученный ожиданием смерти мозг,
сняло боль с отмороженных ступней, со скрученных проволокой рук, прояснило
зрение и слух. Тогда он взглянул на своих палачей, и под его взглядом
железное каре дрогнуло, попятилось, побежало. Но взгляд был быстрее
бега тяжелых солдатских сапог, которые совсем недавно беспощадно били
его в лицо, грудь, живот, и он с радостной ненавистью видел, как настигнутые
его взглядом фашисты опрокидывались на снег и замирали, царапая
коченеющими пальцами ту землю, которую пришли поработить. Он хотел
что-то крикнуть, но петля сдавила горло, дыхания не хватало, и он вдруг
подумал, как обидно умирать в тот миг, когда свершилось величайшее в его
жизни событие. И с этой мыслью он проснулся.
Над его головой был белый потолок, за открытым окном шелестели под
теплым ветром березы, и от их дрожания по стене плясали веселые солнечные
зайчики. Боль в перехваченном веревкой горле исчезла. Он несколько
секунд лежал неподвижно, пытаясь осмыслить кошмарное видение, а когда
память подсказала ему, что это был вовсе не сон, резко сел на кровати,
откинув одеяло.
В том, что приснившиеся ему события происходили на самом деле, он был
теперь уверен на сто процентов - ну, может быть, на девяносто девять с
половиной. Но раз он жив, не повешен, а лежит в удобной одноместной палате
госпиталя или больницы, значит, чудо все-таки случилось, и его
спасли и даже вывезли в тыл, потому что в прифронтовых госпиталях, где
ему уже пришлось побывать в самом начале войны, таких условий быть не
может.
Его трезвый крестьянский ум деятельно заработал. Он внимательно оглядел
комнату, В ней не было ничего, кроме кровати да тумбочки рядом. Тумбочка
была не фанерная или деревянная, а неизвестно из чего - стекло не
стекло, металл не металл. На ней стоял графин с водой и стакан. Непривычным
показалось ему и окно - без рам, стекол и ставен, словно здесь
никогда не бывает холодов, дождей или ветров. Не иначе в Среднюю Азию
отвезли, подумал он, но тут же засомневался, потому что березы за окном
выглядели совсем по-русски. Тогда он оглядел себя: вначале пижаму, которая
показалась ему очень уж легкой и удобной (он снова не мог понять, из
чего она сшита), расстегнул пуговицы и увидел поперек своей груди цепочку
шрамов от пуль и еще какую-то белую пуговку, прилипшую к коже напротив
сердца. Он попытался отколупнуть ее, но в это время бесшумно открылась
дверь и в комнату вошел высокий загорелый человек в белом халате.
- Доброе утро, - произнес он неторопливо и сел на уголок кровати. - Я
ваш лечащий врач, зовут меня Сергей Иванович. Как вы себя чувствуете?
Голос у врача был красивый и певучий, но звучал слегка непривычно -
словно с каким-то иностранным акцентом.
- Хорошо, - коротко ответил раненый. Странные интонации в голосе врача
вызвали в нем затаенное чувство тревоги, причин которой понять он не
мог, и смотрел на своего собеседника во все глаза, еще не разделив ощущений
сна и пробуждения.
- Ну и замечательно, - улыбнулся врач. - Ранения у вас были тяжелые,
но сейчас все позади, опасности для жизни никакой. Функции мозга тоже,
судя по всему, не нарушены. Тем не менее я задам вам несколько вопросов,
главным образом для проверки памяти. Итак, имя, отчество, фамилия?
- Дедом меня кличут, - буркнул в ответ раненый. Странный, словно не
русский певучий голос врача мешал ему отвлечься от кошмаров недавнего
сна. Ему в голову вдруг пришла дикая, сумасшедшая мысль, которая объяснила
асе странности, - он все еще в плену, и все эти немецкие вежливые
штучки - только способ втереться в доверие и разузнать что-то об отряде.
Ему показалось подозрительным и не наше белье - он всю жизнь носил исподнюю
рубаху и кальсоны с завязками, а о пижамах и не слыхивал, - и
сверкающая тумбочка, словно не русскими руками сделанная, и такая просторная
палата, какой не может быть у армии, понесшей огромные потери, и
странное, нерусское окно без рам.
- Да, - согласился врач. - Дед - ваша партизанская кличка. Вы командир
Столбовского партизанского отряда. Нам рассказал об этом Владимир
Росин - вы его помните?
- Не знаю такого, - ответил Дед. Он действительно слышал эту фамилию
впервые и не знал, что так зовут летчика, прилетевшего к ним на чудной
секретной машине.
- Росин - это тот человек, которого вы отбили у немцев, из-за которого
попали в плен. Вы видели его мельком, в горячке боя, и имени его не
знаете. Поэтому пока не будем о нем говорить. Но мне неудобно называть
вас Дедом, к тому же, по-моему, вы моложе меня, а мне сорок лет. Скажите,
вы помните, как вас зовут?
"Ишь, как завертывает, - подумал с внезапной яростью раненый. - Хрен
я тебе скажу хоть слово. Три дня, три ночи терзали - не добились, так
теперь лаской хотите?"
- Не помню! - закричал он с ненавистью. - А вот что помню хорошо -
что вас, гадов, разбили под Москвой, и драпаете вы теперь без порток по
русскому морозу, и будете драпать аж до самого Берлина! И больше ничего
я тебе, фашистская сволочь, не скажу!
Сердце у него бешено колотилось. Он откинулся на подушку и даже не
обратил внимания на странную, не то металлическую, не то стеклянную,
змею, которая поднялась из-за кровати и на миг прижалась к его плечу. Он
глядел на врача ненавидящим взглядом, а тот... тот растерянно хлопал
глазами, затем рассмеялся - прямо закатился от смеха, потом вдруг посерьезнел,
вытер слезы.
- Мы все могли предположить, - сказал он, поднимаясь с кровати, - но
что вы примете нас за фашистов... - Он развел руками. - Я пока вас покину,
вы поспите, успокойтесь. Через несколько дней вас отвезут в Москву,
и тогда мы сможем снова побеседовать. И с Роенным вы повидаетесь - в лицо-то
вы его, надеюсь, помните?
В дверях он остановился и повернулся к раненому.
- У меня нет сомнений в полном вашем выздоровлении. Память ваша в порядке,
поскольку вы прекрасно помните о разгроме фашистов под Москвой.
Так что мои вопросы об имени теперь, наверно, не нужны. Отдыхайте, Николай
Тимофеевич... И еще прошу вас - не снимайте пока датчики. - Он показал
пальцем себе на грудь.
Раненый хотел остановить врача, спросить, откуда тот вызнал его имя,
как дела на фронте - ведь сейчас уже лето, а за полгода многое могло измениться,
но тело сделалось каким-то воздушным, невесомым, мысли ленивыми,
язык неповоротливым. Он покосился на змею, которая опять замаячила
над его плечом, и закрыл глаза.
Последующие дни он много размышлял, пытаясь осознать происходящее.
Память его работала превосходно, он в деталях вспомнил и свой плен, и
свою казнь, и многое другое. Не мог он только понять одного: откуда ему
стало известно о разгроме фашистов под Москвой. Почемуто ему казалось,
что он слышал об этом по радио, но здесь явно концы с концами не сходились,
поскольку в их деревне не только радио - электричества не было с
самого прихода немцев.
Врач Сергей Иванович появлялся совсем ненадолго, щупал пульс, спрашивал
об аппетите и исчезал, не отвечая на вопросы. Кормили его превосходно
- в соседней комнате две смешливые девицы, обе в белом, словно невесты,
ставили перед ним тарелки с такими разносолами, что аж слюнки текли.
Что было плохо - так это полное отсутствие курева, да и стопку выздоравливающему
никто поднести не догадался. Николай Тимофеевич хотел попросить
девиц принести ему хотя бы махорочки, да застеснялся, понимая, что
без денег нынче курева не достанешь, а денег у него, естественно, не было.
Девицы были хохотушки, но какие-то чудные, на вопросы не отвечали и
лишь твердили, что ему волноваться вредно, а надо гулять, дышать воздухом
да побольше кушать. Николай Тимофеевич никак не мог понять, действительно
они такие бестолковые или только притворяются перед ним - вроде
обе красивые, собой ладные, высоченные, все у них на месте, есть на что
поглядеть, обе чистюли и старательные: он как-то зашел в комнаты, когда
они там убирались, так поразился - они словно не полы протирали, а танцевали
какой-то диковинный танец. В этот момент они были как кошки бенгальские,
правда, всего на миг, пока на него не оглянулись, а так были
девки как девки, но даже на самый пустяковый вопрос ответить не могли.
Он спросил их как-то, какое сегодня число, так и то захихикали, фыркнули
сквозь смех: "Десятое" - и мигом шастнули за дверь. Вот тебе и вся информация.
Десятое! Ему не число, а месяц было интересно знать, сколько
он в беспамятстве провалялся, потому что вешать его вели в декабре, а
сейчас в саду березы вовсю зеленели, птицы чирикали, да шмель толстый,
мохнатый с гудением по цветам елозил.
Сад был очень большой, скорее даже не сад, а кусок леса, отгороженный
высоким забором, за которым тоже виднелся лишь лес. Николай Тимофеевич
гулял по тропинкам, отдыхал на удобных скамейках, читал - газет ему не
давали, ссылаясь на запрещение врачей, но на книги не скупились. Девицы
приволокли ему две охапки классиков - Пушкина, Гоголя, Бальзака. В
детстве и юности читать Николаю было некогда, потом сельские заботы, женитьба
да дети и вовсе времени не оставили, и сейчас он с радостью решил
наверстать упущенное и первым делом взялся за "Войну и мир" - четыре опрятных,
чистеньких томика, выпущенных совсем недавно - на титульном листе
был обозначен 1941 год. В школе, он помнил, они Толстого проходили,
но тогда он этого романа не читал - вся их деревенская библиотека умещалась
в сельсоветовском шкафу, и были там, как запомнилось Николаю, воспоминания
челюскинцев, роман Вальтера Скотта "Ивангое" и множество стихов,
которыми парень по молодости пренебрег. Сейчас делать было нечего,
как только копить здоровье, и Николай Тимофеевич целыми днями читал или
думал. Думал он в основном о войне.
О том, что происходит на фронтах, ему ничего не говорили, сколько он
ни расспрашивал. Единственное, что ему сообщили, это то, что фашисты
повсюду разбиты, а о подробностях умалчивали, ссылаясь на запрещение медицинской
науки. Сергей Иванович в свои короткие визиты от всех вопросов
отмалчивался, говорил, что еще не время. Сильными пальцами мял живот и
грудь, не очень внимательно выслушивал через трубочку сердце и легкие,
девицы ставили ему градусник - тем все и ограничивалось. Ни таблетками,
ни уколами Николаю не докучали: видимо, все шло хорошо и без них.
Чувствовал он себя вполне здоровым, только слабым, но и это с каждым
днем проходило.
Обратил внимание Николай Тимофеевич на удивительную способность врача
сразу успокаивать любую боль - потрогает, помнет руками, иногда слегка,
иногда очень сильно, а иной раз и не прикоснется вовсе, а только поводит
ладонями, словно паутину в темноте собирает, и боль становится тише, тише
и вот уже уходит совсем, а доктор проведет перед лицом, словно погладит,
скажет "спите", и глаза сами закрываются. К счастью, боли появлялись
все реже и очень ненадолго, да и доктор словно в воду смотрел -
стоило начаться боли, он уже тут как тут, хоть днем, хоть ночью. Николай
Тимофеевич поудивлялся вначале такому совпадению, а потом удивляться перестал
и понял, почему нигде нет даже кнопки, чтобы позвать на помощь в
случае чего, - в хороших больницах, он слышал, обязательно должны быть
звонки в каждой палате. Но тут прекрасно обходились и без них.
Вскоре произошел странный случай. Однажды Николай Тимофеевич попросил
бумагу и карандаш, чтобы отвисать в свою деревню о здоровье и прочем, -
он надеялся, что семья его уже вернулась из эвакуации или хоть весточка
пришла от них. Это простое требование вызвало на миг тихую панику у девиц,
потом они опять фыркнули, словно он им анекдот рассказал, и умчались
галопом. Ни бумаги, ни карандаша ему так и не принесли. На следующий
день он спросил об этом доктора - тот сделал круглые глаза, обещал
накрутить девкам хвосты, чтобы не забывали, однако дело так и не сдвинулось.
Ничего не понимая, Николай Тимофеевич решил не уступать - он не
мог поверить, чтобы ученые медики не сыскали в своих научных институтах
завалявшегося листочка, и пригрозил, что вырвет страницу из какой-нибудь
книги. Тогда ему принесли наилучшей бумаги, а вместо чернил или карандаша
дали заостренную палочку все из того же неизвестного материала - не
то стекло, не то металл. Однако писала эта палочка не хуже той довоенной
авторучки фабрики "Сакко и Ванцетти", которой он подписывал ведомости в
своем колхозе, - не кляксила, не пачкалась, не засыхала. Случайно Николай
Тимофеевич обнаружил у нее замечательное свойство - оказывается, тупым
концом можно было одним движением бесследно стирать написанное, не
причиняя ни малейшего ущерба бумаге. При очередном визите доктора он выразил
ему свое восхищение качеством заграничной новинки.
- Подумаешь, новинка, - фыркнул тот. - Древние греки называли это
"стило". Одним концом писали на восковой дощечке, другим стирали - работали
над стилем. А это лишь новое техническое решение...
Так или иначе, но письмо в родную деревню было написано, сложено треугольничком
и передано для отправки в собственные руки лечащего врача.
Правда, на вопрос об обратном адресе тот замялся, а потом сказал, что
напишет его сам.
- Да вы, наверно, там раньше письма очутитесь, - сказал он, разглядывая
адрес. - Здоровье уже в полном порядке, так что завтра-послезавтра
мы с вами съездим в Москву, покажем вас ученым, а потом вы свободная
птица... Сможете поехать домой - это ведь совсем рядом... - Он задумался,
глядя прозрачными глазами на своего пациента с какой-то внутренней
тревогой, а потом спросил словно невзначай: - Вы ведь небось на фронт
сразу запроситесь?
- А можно будет? - Николай Тимофеевич думал об этом постоянно, но не
знал, берут ли теперь в Красную Армию после тяжелых ранений. Первый раз
он был ранен под Вязьмой, провалялся в госпитале до морозов, после чего
был направлен в родные места для формирования партизанского отряда, однако
едва добрался до места, как нагрянули немцы.
- Почему же нельзя... - медленно произнес врач, словно к чему-то
прислушиваясь. - Вам теперь все можно будет... Даже на фронт...
Николай Тимофеевич еще раз взглянул на своего собеседника - мужик что
надо, ростом под два метра, хотя и тонкий в бедрах, ручищами лом может
согнуть, а прикоснется мягко - любая боль уходит. Как говорится, врач от
бога. Такому в медсанбате цены нет. Видно, не раз просился, да не пускают
- ишь, глаза какие грустные.
- А вам что - нельзя? - тихо спросил, почти шепотом.
- А мне нельзя. - Доктор сразу подобрался, сделался колючим, как еж,
и тут же ушел, унося в своих чудодейственных руках треугольник солдатского
письма.
В неторопливой больничной жизни было два странных обстоятельства, над
которыми Николай Тимофеевич подолгу размышлял. Первым фактором был ежедневный
дождь, который начинался почему-то всегда в три часа, когда глаза
после обеда так и слипались. Кончался он тоже словно по расписанию -
ровно через час. Большие часы с бегающей секундной стрелкой висели напротив
кровати, и Николай Тимофеевич довольно скоро заметил, что дождь
начинается и кончается минута в минуту. Вначале он решил, что это искусственное
поливание, вроде того, что до войны пробовали на полях в соседнем
колхозе, но однажды дождь был даже с громом и молнией, небо почернело,
березы под окном согнулись от ветра. Задремавший было Николай
Тимофеевич спросонок поплелся закрывать окно, забыв, что оно без рам, и
тут проснулся окончательно, потому что сразу за подоконником дождь рушился
стеной, а в комнате и на подоконнике не было ни капли. Он осторожно
высунул руку - ее сразу окатило холодной водой. Девицы, когда он
спросил про такие странности, зафыркали, как всегда, и предположили, что
все дело в отсутствии ветра. При этом они безбожно врали, потому что на
его глазах одна из берез в саду была этим самым отсутствующим ветром
сломана пополам.
Вторым обстоятельством была полная ненадобность в бритье. В отряде
партизаны звали своего командира Дедом не за возраст, а за пышную бороду,
которую тот отпустил еще перед войной для солидности, чтобы прикрыть
узкий, по его мнению, подбородок. Неожиданно жена заявила, что с бородой
он стал просто красавец... Фашисты эту бороду поджигали никелированной
зажигалкой - это последнее, что он помнил о ней. Теперь он был гладко
выбрит - ни бороды, ни усов - и нигде не появлялось даже щетины, сколько
он ни щупал себя перед зеркалом. Поразмыслив, он решил, что тут виноваты
лекарства, которыми его лечили, пока он был в беспамятстве, - здоровье
вернули, а бороды лишили. Впрочем, невелика потеря.
Огромное зеркало, в которое он себя рассматривал, занимало полстены в
ванной комнате, напоминавшей скорее храм санитарии и гигиены.
Столбовские жители мылись в бане, но замужняя сестра Николая Тимофеевича
жила в Марьиной Роще в Москве, в квартире со всеми удобствами, в
том числе с. обширной ванной комнатой, казавшейся деревенскому жителю
пределом мечтаний. Однако то, что он увидел здесь, превосходило жалкие
"удобства" Марьиной Рощи в сказочное число раз. Ванна была такая, что
хоть плавай; в углу находился душ, который бил и сверху, и снизу, и сбоку,
причем вода по комнате не разбрызгивалась, а падала на мягкий синий
квадрат пола и куда-то всасывалась; рядом с синим квадратом был красный
квадрат - стоило на него встать, как тебя со всех сторон обдувало теплым
воздухом, который приятно покалывал и пощипывал тело - ну словно в нос
газировкой шибало; в шкафу, едва протянешь к нему руку, открывалась
дверца, и оттуда высовывалась чистая, проглаженная и горячая простыня;
ношеное белье надо было не жалеючи кидать в какой-то ящик, из которого
оно исчезало неведомо куда, а чистое белье - исподнее и верхнее - было
наготове в другом шкафу.
Все это сияло и сверкало идеальной чистотой и вдобавок не требовалось
ни мыла, ни мочалки: вода из душа и крана лилась, видно, с мылом, то розовая,
то зеленая, а обычная лилась уже потом. Девицы предупредили его,
что цветную воду глотать не следует - вреда не будет, но и пользы тоже.
Зубная щетка была с батарейкой - она жужжала и елозила в руке, так что
зубы вроде сами чистились. Такое новшество Николаю Тимофеевичу не понравилось,
но, поскольку другой не было, он смирился и стал привыкать к тому,
что дали.
Вдобавок ко всему вся эта санитарно-гигиеническая роскошь была автоматической
- не требовалось вертеть краны, вода начинала литься сама,
едва встанешь под душ или протянешь руку к умывальнику. Правда, после
концертов Термена, о которых не раз писа
...Закладка в соц.сетях
