Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...авильно.
- Я очень сожалею, что мне придется так поступить. Но ты нарушил присягу
Звездной пехоты и вдобавок покушался на жизнь своего командира. Ты
дезертир и предатель, и за любое из этих преступлений тебе полагается
смерть.
Странным был этот разговор в темноте ночного леса при бледном свете
потайного фонаря, слегка освещающего лицо связанного, - разговор двух
людей, из которых говорил один, а второй, с заткнутым ртом, только слушал.
- Но я готов отпустить тебя и твоих друзей. За это ты откроешь мне
тайну эликсира силы.
Связанный отрицательно качнул головой.
- Подумай как следует. У тебя нет выбора. Если ты не согласишься, вы
умрете все трое.
Капитан говорил очень тихо, так что стоявший рядом Вуд с трудом разбирал
слова.
- Ты не имеешь права решать за них. Я знаю, они не хотят умирать. Переведи
им мои слова.
Пленник снова покачал головой.
- Ты знаешь, что я с ними сделаю? - зловеще спросил капитан. Робин
кивнул. - И хладнокровно обрекаешь их на мучительную смерть? Подумай,
ведь это твои друзья. Ты десять лет провел среди них. Они имеют право
знать, из-за чего умрут.
Глаза пленного выражали такую ненависть, что Кемпнер не выдержал и
отвел взгляд.
- Я могу предложить тебе другое, - сказал он наконец. - Ты можешь
вернуться с нами на Землю. Кроме меня, о твоем преступлении не знает
никто. Я доложил тогда, что ты убит в стычке с туземцами. Но ты уцелел,
и теперь я вырвал тебя из плена. Ты получишь свое жалованье и заживешь
припеваючи. За десять лет тебе причитается приличная сумма.
Напрасно капитан ждал ответного знака.
- Да, эта девушка - Джой... Как она убивалась тогда, как плакала! Она
приходит ко мне после каждого рейса и все расспрашивает о тебе. Она все
еще верит,
что ты жив, и по-прежнему ждет тебя. Разве ты хочешь, чтобы она совсем
высохла от горя? Скажи "да", и я отвезу тебя к ней.
Пленник оставался неподвижен.
- Неужели жизнь в этих вонючих болотах тебе дороже всех сокровищ Земли?
Ты был нищим врачом, когда пошел в Звездную пехоту. Но теперь ты будешь
жить как в сказке. О тебе напишут книги. Журналы всего мира будут
считать за честь получить твое интервью. Ты принесешь своей родине сказочное
могущество и этим обессмертишь себя. Наконец, за тайну эликсира
силы ты получишь полмиллиона.
Пленник не шевельнулся.
- Миллион.
Упорство пленного начало выводить капитана из равновесия, потому что
времени оставалось все меньше.
- Два миллиона.
Робин оставался неподвижным.
- Ну что же, - пробормотал Кемпнер злобно. - Тогда поговорим иначе.
Ты сам этого захотел...
Он медленно достал из кармана зажигалку.
6
Сержант Кумбс привалился к ограде, чувствуя, как непреодолимые спазмы
выворачивают его внутренности наизнанку. Он хотел только одного - любой
ценой забыть все, что видел.
Близилось утро. Черное дождливое небо начало медленно сереть, и фантастические
очертания каменного колосса постепенно выступали из мрака.
Скорчившийся под забором Стражеско монотонно повторял в микрофон позывные
корабля. Солдаты перезаряжали оружие, перекликаясь в тумане. Но сержант
не думал о том, что с минуты на минуту может начаться бой - может
быть, последний бой в его жизни.
Сержант всю ночь пролежал за лучеметом возле ворот - самого уязвимого
места их обороны, - готовый в любой момент открыть огонь. Почему-то ему
вспомнилась первая встреча с туземцами. Вслед за капитаном он вошел в
одинокую лесную хижину, держа оружие наготове. Зеленокожий хозяин испугался
так, что стал пепельно-серым, но все же поднес им чашу с чистой,
удивительно освежающей водоц - традиционный дар гостю на этой планете.
Капитан выпил воду и тут же застрелил хозяина и всю его семью. Это было
его правилом - не оставлять а живых никого, кто мог бы рассказать Робину,
что люди в форме Звездной пехоты идут по его следам.
В заповедях Звездной пехоты было много красивых слов о дружбе, чести,
защите угнетенных. То, что делал капитан, совершенно не соответствовало
духу заповедей. Кумбс не раз задумывался над этим. Конечно, зеленые не
люди, но чрезмерная жестокость капитана вызывала невольный протест в душе
сержанта. Он как-то даже заговорил об этом с Вудом.
- Сколько тебе платят за сутки звездных рейсов? - спросил тот. - Да
за такие деньги можно стрелять в самого господа бога, а не только в этих
тварей.
Срок контракта Кумбса истекал через несколько месяцев, и он не раз
мечтал, как по возвращении откроет собственное дело. Но сейчас, когда он
лежал на размокшей земле, прижимая к плечу приклад лучемета, и дрожал от
сырости, он вдруг подумал, что никто из них не вернется домой.
Незадолго до рассвета капитан приказал ему принести аптечку. В темноте
сержант с трудом различил, что пленник в изодранном комбинезоне бессильно
висит на веревках. Сержант достал из аптечки ампулу и примерился
воткнуть ее иглу в руку пленника. Тут Вуд включил фонарь, и сержант с
ужасом увидел, что лицо Робина превратилось в чудовищную маску. Опухшее,
залитое кровью, покрытое ожогами, оно было неузнаваемо.
- Что вы возитесь, сержант? - заорал капитан. - Скорее! И если он
сдохнет, я спущу с вас шкуру!
От укола пленник пришел в себя и с трудом поднял голову. Осатаневший
от ярости Кемпнер вырвал кляп из его рта.
- Я заставлю тебя говорить, проклятый упрямец! - прокричал он. - Отвечай
же! В чем секрет эликсира?
Кумбс услышал звуки ударов.
- Никакого эликсира нет, - простонал пленник, роняя голову на грудь.
- Врешь! Врешь! - рычал капитан, избивая связанного человека. - Он
есть! Я знаю!
Капитан схватил захваченный в деревне лук.
- А как ты мне объяснишь это? Я могу любого из зеленых убить одним
ударом, но я не могу согнуть их лук даже наполовину. Кто стреляет из таких
луков? И как поставили эту статую? Вчера ее еще не было!
- Никакого эликсира не существует, - повторял пленник, теряя сознание.
- Кумбс, еще укол! Вуд, дайте тетратил! Так ты не скажешь, Робин?
Сержант с ужасом увидел, как Кемпнер взмахнул флаконом над связанными
туземцами, и тотчас по их зеленой коже побежали струйки голубого пламени.
Приступ неудержимой рвоты согнул Кумбса пополам, и он уже не слышал,
что кричал беснующийся капитан, не видел извивающихся в смертной муке
тел. Обессилевший, оглушенный, он, шатаясь, отошел в сторону и свалился
возле забора, рядом со Стражеско, который по-прежнему бормотал что-то в
микрофон, и затих, изредка конвульсивно подергиваясь.
Резкий окрик капитана заставил его вздрогнуть. Он приподнялся. Небо
уже светлело. Наступал день - их последний день.
- Вы оглохли, сержант? Марш к лучемету!
Кумбс взглянул на капитана обезумевшими глазами. Сейчас его поставят
к лучемету, и он опять будет жечь... жечь... Сжигать живьем... Всех -
молодых, старых...
- Не-ет! - вдруг дико закричал он. - Не буду! А-а-а!
Он вскочил и побежал, нелепо размахивая руками и испуская бессвязные
вопли. Ошеломленные солдаты не успели ему помешать - он выбежал за ворота
и помчался к лесу, скользя и падая на мокрой траве.
- Тем хуже для тебя, - процедил капитан и медленно, как на учениях,
прицелился в спину сержанта.
Выстрелить капитан не успел. Сержант вдруг отделился от земли, словно
подхваченный таинственной силой, описал в воздухе огромную дугу и исчез
за стеной деревьев. Потрясенные солдаты с ужасом смотрели ему вслед.
Кто-то закричал, кто-то бросился на землю, закрыв голову руками.
Никто не заметил, как в это время привязанный к подножию статуи пленник
одним легким движением разорвал сверхпрочные веревки и поднял брошенный
сержантом лучемет. Теперь в его руках было оружие, способное защитить
эту планету от пиратских кораблей Звездного флота, охотящихся за
несуществующим эликсиром силы. Затем одним гигантским прыжком он преодолел
расстояние, отделявшее его от леса. И как только он исчез за колючими
вершинами, солдаты услышали странный звук, будто жалобно всхлипнула
земля, и весь лес словно пошатнулся. А затем неотвратимо и страшно огромные
деревья, вырванные с корнями из земли, начали падать со всех сторон
на ограду, дробя ее в щебень, уничтожая обезумевших от ужаса людей.
Когда все было кончено, туземцы собрали уцелевшее оружие. Робин отыскал
изодранную сумку с медикаментами и отправился туда, где под присмотром
туземцев сидел трясущийся Кумбс.
Увидев склонившееся над ним обезображенное пыткой лицо, сержант дико
закричал и попытался бежать, но ноги отказались ему повиноваться. Робину
с трудом удалось успокоить его. Лишь после нескольких уколов глаза сержанта
стали осмысленными, и он перестал метаться и вскрикивать.
- Не убивайте меня, - жалобно сказал Кумбс и тихо заплакал.
Робин с трудом улыбнулся изуродованными губами:
- Сейчас мы отведем вас к кораблю, и вы улетите на Землю. Убедите
экипаж стартовать как можно скорее, не пытайтесь ничего предпринимать. В
противном случае корабль будет уничтожен. У нас достаточно силы, чтобы
сделать это.
- Эликсир силы? - с трудом выдавил из себя Кумбс.
- Его не существует, - отрубил Робин. - И это самое главное, что вы
должны рассказать на Земле. Но у народа этой планеты есть гигантская сила,
которую нельзя ни украсть, ни отнять. Это что-то наподобие цепной
реакции в уране. В малых количествах он безопасен, но едва его масса
достигнет критической - взрыв! Так и наша сила - она проявляется лишь в
тех случаях, когда мы собираемся все вместе для решения общих дел.
- Вы сказали "наша сила", - пробормотал пораженный Кумбс.
- Да, это и моя сила. Впрочем, она также и ваша, и любого, кто пришел
сюда с миром. Сегодня она спасла вашу жизнь. Так помогите сделать так,
чтобы больше никто не прилетал сюда убивать. Расскажите там, на Земле,
обо всем, что увидели и услышали. Передайте, что мы щедро поделимся своей
силой с теми, кто придет к нам с открытой душой. Это будет вашей платой
за спасение.
- А вы? - спросил сержант. - Разве вы не хотите вернуться?
Робин грустно улыбнулся:
- Мое место здесь. На Земле слишком много любителей легкой наживы. Мы
должны быть готовы встретить их. Скоро всю планету покроют дороги, и мы
сможем быстро собираться там, где есть опасность. Об этом вы тоже расскажите
дома.
- И еще одна просьба, - сказал он, помолчав.- Отыщите одну девушку...
Джой. Вот ее адрес. Скажите ей, что я... помню ее...
Владимир ФИРСОВ
Твои руки, как ветер...
Три вещи есть в мире, не понятные для меня, и
четвертую я не постигаю: путь орла в небе, змеи на
скале, корабля среди моря и путь мужчины к сердцу
женщины.
А. КУПРИН. Суламифь
- Света, я люблю тебя...
Ее рука предостерегающе поднимается, а серые ласковые глаза,
чуть-чуть грустные, с легкой укоризной смотрят на меня сквозь стекла
модных прямоугольных очков. Мне сразу становится нестерпимо горько, но я
не опускаю глаз, потому что эти секунды - мои, а бег их скоротечен.
- Не надо об этом...
Светящаяся призма входа пропускает девушку внутрь, стеклянные грани
умножают ее, и я вижу, как две, три, четыре Светланы неслышными призраками
улетают от меня, гаснут в дальнем полумраке. Теперь надо отойти
чуть дальше, под ветви дерева, и ждать, пока темный пунктир окон не
прервется вспыхнувшим квадратом, по которому - если постоять подольше -
может промелькнуть неясная тень.
Сейчас мои чувства обострены и каждый нерв настроен и выверен. Я -
словно сверхсущество, всемогущее, всеведущее. Мои глаза, как рентгеновские
аппараты, позволяют мне видеть сквозь стены, мои уши улавливают даже
сонный щебет пичужки, устроившейся переночевать на вершине телевизионной
иглы, которая зажглась вечерними огнями, моя кожа продолжает ощущать
тепло Светланиных рук сквозь толщу железобетонных стен. Я вижу, как она
убегает по коридору, как расступаются перед ней двери, слышу стук ее
каблучков по кафелю мастерской. Я завидую сейчас плиткам кафеля и дверной
ручке, к которой вот-вот прикоснутся ее пальцы, и листам ватмана,
послушно шуршащим перед нею. А особенно я завидую камням, о которых -
только о них! - она сейчас думает.
В окружении каменных огней Светлана напоминает мне холодную Снежную
Королеву и бажовскую Хозяйку Медной горы. Я знаю, что это впечатление
несправедливо, но глубокая обида порождает во мне тайное ожесточение, и
мне приятно думать так. Ведь Светлана не любит меня, и эта чудовищная
несправедливость кажется особенно обидной, потому что в моих силах изменить
все одним движением пальца. Но сделать это движение я не могу.
А Светлана колдует в своем волшебном царстве. Овальные диски каменных
огней послушно лежат перед ней в пахнущих смолой ящиках, дожидаясь своего
часа. Я вижу, как Светлана слегка хмурится по привычке, пока рука ее
неуверенно замирает над ящиком. Ее взгляд скользит по разграфленной стене,
по контурам только намечающегося решения, и вихрь, бушующий в миллиардах
клеток ее мозга, быть может, уже синтезируется в тот единственный
образ, которому суждено будет застыть в каменном узоре.
Я знаю, что впереди ее ждут недели труда, что законченность решения
еще не раз встанет на пути фантазии, что будут огорчения, разочарования,
может быть, тайные слезы - все это в порядке вещей, через это надо пройти,
если в душе действительно есть искра таланта, Но это нелегко, и в
моих силах облегчить этот путь.
Зыбкое чудо творчества тоже подвластно законам - пятилетние эксперименты
в лабораториях нашего института дали ключи ко многим тайнам неведомого.
Мы исследовали алгеброй гармонию, и приблизить Прекрасное теперь
в моей власти. Я могу помочь Светлане в ее поисках. Истина, древняя как
мир: если человек любит, он способен сотворить чудо.
Лежат в ящиках камни. Даже не камни - стекляшки. Будем откровенны -
поэзии в них не больше, чем в бочках с известью, приготовленной для побелки.
Но разложенные в определенном порядке, они заставят замереть
сердце. Хаос станет произведением искусства.
На языке науки этот процесс скучно называется уменьшением энтропии.
Он может быть рассчитан с точностью до тысячных долей бита. Но мне кажется
кощунством классифицировать чудо. Я хочу только одного - чтобы оно
свершилось. И в моей власти помочь этому.
Я опускаю руку в карман, нащупываю холодную кнопку прибора и снова не
решаюсь нажать ее. Тогда я поворачиваюсь спиной к темным горизонталям
окон, разорванным светлым квадратом, и ухожу не оглядываясь.
Как всегда по вечерам, в лаборатории тихо и темно, Лягушки возятся в
своих клетках, устало горят огоньки приборов. На шкафу, откуда льются из
репродуктора звуки флейты, вздыхает грустный осьминог Федя, и по его щупальцам
проплывают синие и зеленые волны.
Накормив лягушек прекрасными жирными мухами, я смотрю, как они расползаются
по террариуму, белея выводами датчиков. Постепенно где-то
внутри закипает злость. Я понимаю, что надо уйти, но все еще медлю, с
ненавистью глядя на своих земноводных. Особенно раздражает меня Пышка -
ленивая толстая лягушка, которая из-за толщины даже не может прыгать, а
только шагает, оставляя на песке цепочку следов. Я знаю, что несправедлив
к ней, но сейчас мне хочется схватить ее за жирную лапу и шмякнуть
об пол, только бы не видеть ее противной, пучеглазой, самодовольной морды.
Почему-то мне кажется, что лягушки, с которыми работал великий
Гальвани, были совсем иными, что это были благородные, скромные создания,
безропотно погибавшие во имя человека. От нашей Пышки благородством
и не пахнет.
Я сам не знаю, зачем пришел сюда так поздно вечером. Делать мне здесь
совершенно нечего. Расчеты давно закончены, километры эмограмм проанализированы,
генератор настроен. Как всегда, дело за высшим судьей - опытом.
К этому приходишь рано или поздно. Опыт на человеке - вершина всех
вершин. Лекарство от насморка и от бубонной чумы проверяется на человеке.
Полет космического корабля - опыт на человеке. Изучение мальгашского
языка во сне - опыт на человеке.
Я не врач, не космонавт, не педагог. Я физик. Моя специальность - поля.
Физикам не приходится ставить опыты на себе. Даже испытывая атомную
бомбу, они подставляли под удар баранов.
Я смотрю на кассеты с магнитофильмами, на стопки перфокарт, на грустные
глаза осциллографов, и страшная тоска постепенно овладевает мной.
Так бывает всегда, когда я долго не вижу Светлану. Но теперь причина
другая. Я все время думаю об опыте.
На книжной полке, рядом с пультом, среди потрепанных радиотехнических
справочников стоит много раз перечитанная книга Гуго Глазера "Драматическая
медицина". Я беру ее с полки и снова ищу взглядом знакомые имена.
1802 год. Врач Уайт ввел себе гной чумного больного и умер. В 1817
году Розенфельд повторил его опыт и умер.
Годом раньше на Кубе Валли заразил себя желтой лихорадкой. До этого
он привил себе сразу две болезни - чуму и холеру, но сумел выздороветь.
Желтая лихорадка убила его.
Я листаю страницы этой книги героев. Какие люди! Мечников прививает
себе возвратный тиф, Джон Гунтер и Линдманн заражают себя сифилисом. Известные
и неизвестные врачи исследуют на себе рак, полиомиелит, дизентерию,
позволяют кусать себя ядовитым змеям и бешеным собакам, глотают
смертельные дозы ядов, неделями терпят голод и жажду, терзают себя в
термои барокамерах. Но потом их боль, их страдания обернутся для человечества
исцелением.
А я - имею ли я право на опыт?
Он абсолютно безопасен для здоровья. Я много часов провел в поле
действующего прибора и знаю это совершенно точно. Меня тревожит совсем
другое.
Дело в том, что опыт требует двоих.
Один - это я. Фактически я уже испытал прибор на себе. Но это только
половина дела. Теперь следует довести опыт до конца. Опыт требует двоих.
Второй - это Светлана.
Она еще ничего не знает. Даже больше - она никогда не должна этого
узнать.
Подлый, тайный опыт на любимом человеке...
Недавно она опять спросила меня, что я делаю с этими забавными лягушками.
"Твоя Пышка растолстела еще больше", - сказала она, трогая пучеглазую
ленивицу мизинцем.
Я отделался туманными фразами о биополях. Не мог же я рассказать ей,
что на этих милых животных я пытался изучать эмоции продолжения рода.
Лягушки были свидетелями моей крупной неудачи. Исследования завели
меня в такой добротный тупик, из которого я выкарабкался лишь после целого
года бесцельного тыканья наобум во все углы. Я долго не верил сам
себе и повторял опыты на кошках, кроликах, собаках. Результат оставался
прежним.
Все это было очень давно - еще до Светланы,
Конечно, теперь смешно даже думать, что лягушки и собаки могли мне
помочь. Там, где начинается человек, кончается безраздельное господство
физиологии. Нужен был качественный скачок, чтобы от примитивных отправлений,
закодированных в наследственном веществе, от инстинкта продолжения
рода, от механизма самовоспроизводства подняться до той вершины духовной
красоты, которая присуща лишь хомо сапиенсу. Обезьяне на это потребовался
миллион лет.
Я повторил этот путь за два года.
Вот он лежит передо мной - миниатюрный прибор, в который упрятаны тысячелетия
эволюции нашей прабабки обезьяны. Стоит нажать голубую рубчатую
кнопку, как заработает генератор биополя, настроенный на резонансную
частоту одного-единственного существа.
Как это просто - надавить кнопку!
На протяжении тысячелетий человек все свои дела - и хорошие, и самые
черные - делал сам. И сам отвечал за них. Но потом появились атомная
бомба и кибернетика, возникли вычислительные центры, взявшие на себя ряд
человеческих обязанностей. Именно здесь, на рубеже ядерно-кибернетического
века, и возникла "проблема кнопки".
Когда-то машина только выполняла волю человека. Теперь она сама отдает
приказы. В ее власти решить судьбу целой отрасли промышленности и
дать сигнал к атомному залпу. Или заставить одного человека полюбить
другого...
Нажать кнопку совсем не трудно. Это можно сделать не задумываясь. Все
остальное - дело автоматики. Помчатся куда-то сигналы, завертятся невидимые
колесики, включатся лазерные самописцы в блоках памяти. Но нажавший
кнопку не увидит этого. В его мире ничто не изменится. Должен ли он
отвечать за атомный гриб, выросший где-то за тридевять земель? Или за
боль души другого человека?
Конечно, мой прибор - не водородная бомба. А наступить на муравья
легче, чем нажать на спуск пистолета. Но разве это может снять хоть частицу
ответственности? Убить радость так же преступно, как убить человека.
"Посмотри на этот прибор, Светлана, - мысленно говорю я. За те часы,
что ты провела здесь, в лаборатории, мои микролокаторы исследовали твое
биополе, проанализировали энергетику и биофизику твоих чувств и эмоций,
запеленговали частоты и амплитуды твоей радости, гнева, голода, мечтательности,
а электронный мозг изучил километры записей и высчитал резонансную
частоту твоего биополя. Видишь, вот перфокарта с программой, на
которую под микроскопом нанесено двадцать семь тысяч меток. Сейчас я
вставлю ее в прибор, нажму кнопку, и случится чудо - ты полюбишь мен
я..."
Ее лицо искажается, она в ужасе вскакивает.
"Не смей! - кричит она. - Ты не человек, ты чудовище! Я не хочу твоей
запрограммированной любви! То, что ты собираешься сделать, - это низко,
подло, грязно!"
Слезы катятся из-под ее прижатых к лицу ладоней, и от ужаса происходящего
я вздрагиваю, словно на самом деле она плачет сейчас передо мной
в пустой и темной лаборатории. Мне становится тошно и тоскливо. Я отшвыриваю
табуретку и выскакиваю из лаборатории.
Несколько дней спустя.
Руки Светланы летают над переливами каменных огней. Я стою слишком
близко и вижу лишь неповторимую прелесть минералов, еще не угадывая в
них взаимосвязи.
- Так ты ничего не поймешь, - смеется Светлана, и ее смех подобен радостной
весенней капели.
Я забираюсь на высокую стремянку, и тогда различаю на полу мастерской
суровый каменный профиль. Изображение фрагментарно, я еще не могу угадать,
кто передо мной - былинный витязь или исследователь Луны, но сердце
мое отзывается на призыв красоты, и я понимаю, что решение наконец
найдено.
Что-то странное, очень знакомое проскальзывает в чертах распростертого
на полу лица. Я пытаюсь уловить ощущение, но оно ускользает, расплывается,
оставляя лишь отзвук непонятной тревоги.
Светлана стоит внизу, прямая и тонкая, и смотрит на меня, чуть закинув
голову. Солнце льется сквозь стеклянную стену, блестит в стеклах ее
очков, дробится на брызги в каменном водопаде, замершем у ее ног. Я уже
не смотрю на чеканный профиль, потому что рядом с рождающимся каменным
чудом вижу другое чудо, прекрасней которого не может быть в этом мире.
- Что же ты молчишь? - тихо спрашивает она миллион лет спустя, и лицо
ее уже не улыбается, и от этих простых слов начинает щемить сердце.
- Твои руки, как ветер, - говорю я, медленно спускаясь со стремянки.
- Ты сама словно радость. Ты у неба отняла всю его небывалость...
Звонкая капель ее смеха превращается в водопад.
- Ты говоришь как старый, мудрый царь Соломон, - смеется она. - Тот
самый, у которого было семьсот жен и триста наложниц и дев без числа.
- Мне достаточно одной, - говорю я, подходя к ней вплотную.
- Не надо... Ты обещал.
Не опуская глаз, она стоит передо мной - так близко, что я могу сосчитать
ее длинные ресницы.
- Я мудрее царя Соломона, - бормочу я, - потому что знаю то, что было
неведомо ему.
За стеклами ее очков прыгают знакомые бесенята.
- О мой царь, ноги твои, как мраморные столбы, - нараспев читает она.
- Живот твой, точно ворох пшеницы, окруженный лилиями...
Оглушенный, я отступаю, ненавидя себя за трусость.
Моя рука лежит на кнопке прибора. Но я не смею нажать ее. Сделать это
- все равно, что выстрелить в спину уходящему. Я уверен, ошибки не будет.
И тем не менее мне страшно.
Субботнее утро начинается для меня далеким стуком моторки, бегущей по
заливу. Теплые ладони солнца, проникнув в щель неплотно застегнутой палатки,
ласково трогают мое лицо. Сон еще не ушел, и я несколько минут
неподвижно лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к знакомым лесным
звукам.
Невдалеке постукивает топор. Это трудится доктор наук Виктор Бурцев.
Сегодня он дежурный по костру. С берега доносится недовольное покашливание
лодочного мотора, который, как всегда, не хочет запускаться. Наверно,
это Федосеев собрался порыбачить до завтрака. Петра Ивановича хлебом
не корми - дай только посидеть с удочкой. Звенит ведро, булькает переливаемая
в чайник вода.
По моему лицу ползет какая-то букашка, но мне лень шевельнуться, чтобы
согнать ее, В спальном мешке тепло и уютно, и пока глаза закрыты,
ночь еще продолжается. Поэтому я терплю, боясь спугнуть остатки сна. Но
тут в носу становится нестерпимо щекотно, я оглушительно чихаю - гораздо
громче, чем мотор, - и волей-неволей открываю глаза.
Рядом со мной сидит Светлана, держа в руке длинную травинку.
- Мой царь, уже утро, - говорит она нараспев. - Твои голодные подданные
ждут тебя.
Это значит, что мне придется вставать. Сегодня за завтрак отвечаю я.
- Объяви моему народу, что скоро сердца его и желудки преисполнятся
благодарности, - важно говорю я Светлане.
На ее волосах блестят капельки воды. Она уже успела искупаться.
Я выползаю из палатки, жмурясь от солнца, и моим глазам предстает
очень приятное зрелище: закипающая на костре кастрюля.
Довольная Светлана звонко смеется.
- Ты не пробовал снимать у себя эмограмму лени? - спрашивает она. -
Получился бы прекрасный эталон.
Сразу после завтрака мы берем лыжи и спешим к берегу. Минут десять
хором зовем Федосеева, согнутая фигура которого чернеет в лодке на середине
зали
...Закладка в соц.сетях
