Жанр: Научная фантастика
Отряд1. Отряд
...— любая команда профессионалов чувствует себя уверенней и лучше, если
знает, что в ее рядах есть тот, кто на данном конкретном этапе знает и умеет
чуточку больше, чем все остальные. Завтра свои лучшие качества необходимо будет
проявить другим, но сегодня — его очередь, и это почетное право, право вести
всех за собой, никто у него оспаривать не станет.
Шли быстро и тихо, след в след, скользя между деревьями, ныряя под толстые
ветви и отводя руками те, что потоньше, перешагивая и перепрыгивая через упавшие
полусгнившие стволы, огибая непроходимый бурелом и особо густые заросли
кустарника.
Первый короткий привал Велга скомандовал в четырнадцать часов по местному
времени. К этому часу, по приблизительным подсчетам, они преодолели около
тридцати километров и сократили расстояние между ними и отрядом Секретаря
километров на десять. Так сказал Михаил Малышев, который по ширине шага солдат
противника приблизительно прикинул их скорость.
— Если не сбавим темп, — сообщил он остальным, жуя бутерброд с салом и
запивая его холодной водой из фляги, — то завтра еще засветло мы должны их
нагнать.
— Да уж постараемся не сбавить, — сказал Велга и, внимательно посмотрев на
Юрия Алексеевича, спросил: — Как вы, товарищ старший лейтенант?
— Пока нормально. Второго дыхания жду.
Выглядел он не очень хорошо. Сказывался и возраст, и килограммы лишнего
веса. Но держался Холод пока замечательно: не ныл, не отставал, а значит, и не
представлял собой проблему, которую нужно срочно решать. Велга расслабился и,
задрав гудящие ноги на рюкзак, принялся спокойно и тщательно дожевывать сухой
паек, — его телу необходима была энергия, и он намеревался получить эту энергию
сполна из каждого куска проглоченной пищи.
Часам к четырем характер местности изменился. Чаще стали попадаться холмы,
лес поредел, и отряд то и дело пересекал большие поляны и прогалины. Теперь они
шли по тропинке, которая как-то незаметно появилась под ногами и вела их теперь
в нужном направлении. С одной стороны, идти стало гораздо легче, но с другой,
они понимали, что и противник двигался на этом участке быстрее, и если на полном
бездорожье, в лесу, они нагоняли его, как волки больного лося, то теперь лось
явно выздоровел и прибавил ходу.
Ходу, ходу!
— шептал про себя Александр, и это были единственные слова,
способные сейчас жить в его мозгу. Было жарко, но пот, поначалу зло заливавший
глаза и насквозь пропитавший майку и пятнистую камуфляжную куртку, уже не так
досаждал — то ли организм, выбросивший сразу излишки воды и шлаки,
приспособился; то ли солнце — уже довольно низкое, предвечернее — потеряло свою
полуденную силу; то ли прохладный ветерок, свободно гулявший здесь, среди
холмов, остужал перегретое тело. А тело не ощущало усталости. Закаленное сотнями
и сотнями пройденных с боями километров дорог и бездорожья, в зимнюю стужу,
летнюю жару, осеннюю грязь, весеннюю распутицу, это тело, поймавшее бешеный ритм
марш-броска, казалось, если надо, будет двигаться без остановки и отдыха хоть
всю ночь и весь следующий день — столько, сколько понадобится.
Однако неплохо бы и оглядеться, — подумал Велга, усмотрев впереди
подходящую возвышенность с голой вершиной, на которой гордо и одиноко рос
молодой крепкий дуб. — Скоро вечер, и место как раз подходящее. Если еще залезть
на дерево, то лучшей точки для наблюдения и пожелать нельзя
. Он уже было
собрался свистнуть, чтобы остановить шедшего далеко впереди и уже достигшего
приметного холма Малышева, как увидел, что тот сам возвращается назад.
— Отряд, стой! — Велга поднял правую руку и остановился.
— И падай, — невесело пошутил кто-то сзади, но Александр не разобрал, кто
именно.
— Вон Мишка бежит, — сообщил Стихарь. — Небось сказать чего-то хочет.
Подбежал Малышев. Его шаг был так же легок и упруг, как девять часов назад,
а дыхание ровным и глубоким; и только чуть резче обозначившиеся морщинки вокруг
внимательных карих глаз да мелкие капли пота на широком лбу указывали на то, что
гигант-таежник в этот день потратил много сил.
— Они поднимались на тот холм, товарищ лейтенант, — доложил Михаил. —
Туда, где во-он тот дуб растет. Думаю, осматривались, и думаю, что нам тоже не
помешает.
— Ты прямо мысли читаешь, — устало усмехнулся Велга. — Хельмут, что
думаешь?
— То же, что и ты. Поднимаемся.
Подъем отнял большую половину оставшихся сил, но вид, открывшийся им с
вершины холма, стоил затраченной энергии.
Местность впереди слегка повышалась. Дальше к северу, километрах в пяти, их
снова поджидала сплошная стена леса, но в бинокль уже можно было разглядеть, что
еще дальше он редеет, разбивается на отдельные — большие и малые — островки, а
еще дальше, на самом горизонте, уже вгрызаются в край неба неровными зубцами
древние Уральские горы. Справа от них, между пологими холмами, на которых
раскинулся роскошный, весь золотой в косых солнечных лучах сосновый бор, синело
какое-то озерцо; слева, к западу, холмы понижались, постепенно переходя в ровную
лесостепь, — с той стороны било яркими лучами низкое уже солнце, наводя яркость
и контраст на всю картину.
— Да, — полной грудью вздохнул Стихарь, с восхищением оглядывая дали, —
широка страна моя родная!
— Странно, что я нигде не вижу человеческого жилья, — задумчиво заметил
Дитц. — Хоть бы жиденький дымок из какой-нибудь трубы, что ли...
— Здесь и до конца света жило не особенно много народа, — объяснил Юрий
Алексеевич, — а уж после и подавно все вымерло. Кто жив остался, подались на
запад и юг, я так понимаю. А вообще, черт его знает. Велика матушка-Россия, а в
этих местах я, признаться, и не был никогда.
— Противник, я думаю, пересекает сейчас вот этот лесной массив, что
впереди, — сказал Велга. — Обойти его никак нельзя, да и незачем. Что ж,
светлого времени у нас еще часа два с половиной, а посему кончай перекур, и
пошли. Скоро ночь, тогда и отдохнем. На избу наткнулись в ранних сумерках.
Сложенная из мощных бревен, с двускатной гонтовой крышей, она словно вырастала
из травы на краю обширной лесной прогалины и казалась неотъемлемой частью самого
леса.
Вдоль прогалины журчал ручей, видимо, впадающий в то самое озерцо, которое
они видели с вершины холма; трава тут была густой и мягкой, а земля — сухой.
Идеальное место для ночлега. А тут еще изба! И сразу было видно, что здесь живут
люди. Нехитрая жердяная изгородь вокруг, возведенная не для защиты, а так, чтобы
обозначить границу, носила следы недавней починки, а сразу за ней был разбит
большой огород.
Солнце только-только зашло, света было пока достаточно, и бойцы (держа,
однако, оружие наготове) с интересом заглянули внутрь, за изгородь.
— Картошечка... А вон капуста растет, гляди, Миша! — с умилением в голосе
промолвил Вешняк. — Хорошая капуста будет, однако. И петрушечка, вон, вижу.
— И укроп, — широко улыбнулся Малышев. — И огурцы вон там, справа...
Видишь?
— А как же! Хороший огород. Ухоженный. Вот где только хозяева?
— Эй, люди! — крикнул Велга, приложив ко рту сложенные рупором ладони. —
Хозяин! Есть тут кто?!
Кто?! Кто?!
— аукнулось эхо, метнувшись туда-сюда от одной опушки до
другой.
Всем стало как-то не по себе.
— А ведь они сюда заходили, — спокойно констатировал Малышев. — Я сразу не
сообразил, а теперь вижу. Зашли, побыли немного и ушли дальше. Вон, видите?
Трава примята в двух направлениях. И что им тут было нужно?
— То же, что и нам, наверно, — предположил Майер. — Людей искали.
— Зайдем? — громким шепотом осведомился Хейниц.
— А вдруг это засада? — возразил Валерка Стихарь. — Мы туда ка-ак сунемся,
а они оттуда ка-ак по нам вдарят из автоматического оружия калибра семь
шестьдесят два. И будет нам полный п...ц!
— Нет там никого, — твердо сказал Малышев, внимательно вглядываясь в три
темных окна, выходящих на их сторону. — Пусто. Вообще никого живого.
— Ты уверен? — посмотрел на него Велга.
— Железно.
— Тогда так. Ты, Хельмут, Руди, Карл и Курт — вправо. Вешняк, Малышев,
Стихарь и Юрий Алексеевич — влево. Я — здесь. И по моей команде со всех
сторон... Ясно?
— Да нет там никого, товарищ лейтенант! — с обидой в голосе повторил
Малышев. — Я бы знал. Вы что, мне не верите?
— Верю, но рисковать не хочу. А убедиться в том, что там никого нет, надо.
Или в том, что кто-то есть. Так что, Миша, выполняй команду.
В избе действительно никого не оказалось. Ни в самой избе, ни в обширном
погребе, ни на чердаке. Но люди здесь были совсем недавно, пару-тройку часов
назад, и люди эти были тем самым противником, которого они так упорно и
настойчиво преследовали весь сегодняшний день. Это было сразу заметно по тому
специфическому беспорядку, который наличествовал внутри дома. Особенно остро
недавнее присутствие здесь наглых и уверенных в собственной безнаказанности вояк
ощутили Велга, Малышев, Стихарь и Вешняк, за время войны не раз побывавшие в
таких вот избах и хатах, в которых накануне хозяйничал враг, так что теперь им
хватило одного взгляда, брошенного в комнаты, и одного глотка воздуха внутри
дома для того, чтобы очень сильно этого самого противника невзлюбить.
— Ничего не меняется в этом мире, — сообщил Руди Майер, усаживаясь на
табурет, который ему предварительно пришлось поднять с пола. — И отчего это
нашему брату всегда нужно так похозяйничать в чужом доме, что кому другому потом
и войти противно?
— Специфика профессии, — заметил Дитц, разглядывая висящую на бревенчатой
стене картину, где акварельными красками был изображен бледно-голубой ангел с
грустным лицом на фоне грозового неба, медленно летящий над красно-рыжими
развалинами какого-то мегаполиса. Развалины тянулись до самого далекого
горизонта, и отчего-то становилось понятно, что ангел ДЕЙСТВИТЕЛЬНО летит
медленно.
— Впечатляющая вещь, — оценил Валерка Стихарь, тоже обративший внимание на
картину. — Сразу видно, что оригинал, а не копия.
Вернулись Малышев и Шнайдер, осматривавшие окрестности.
— Никого, — сообщил рыжий Курт. — В одном сарае — дрова, в другом утварь
всякая, инструменты, хлам разный... Погреб еще есть второй. Хороший такой
погреб, основательный. Там только съестные припасы.
— Собаку нашли застреленную, — добавил Михаил с тревогой в голосе. — Похожа
на овчарку, но, по-моему, с хорошей примесью волка. Собака старая уже, но
застрелили ее совсем недавно. Дали очередь из автомата и завалили хворостом.
— Очень мило, — пробормотал Велга, который как раз закончил беглый осмотр
всех трех комнат и кухни. — Могу вам сказать, что здесь живут два человека.
— Мужчина и женщина, — дополнил Дитц. — Причем женщина — молодая. Возможно,
отец и дочь.
— Скоро стемнеет, — сообщил Вешняк, глядя в окно. — Где ночевать будем?
— Снаружи, — чуть подумав, решил Велга. — Хозяев нет. Нехорошо без спросу в
чужом доме оставаться. Да и безопаснее под открытым небом, по-моему.
— Тогда пошли, — сказал Дитц. — А то жрать охота — сил нет.
Они как раз вышли за калитку, когда из лесу на противоположную сторону
прогалины стремительно выскочили пять мощных псов.
— Никак хозяин возвращается, — сказал Стихарь и на всякий случай перехватил
поудобнее автомат.
Завидев чужаков, псы дружно припали к земле и зарычали; свет умирающего дня
блеснул на их внушительного вида клыках.
— Тихо, тихо, — ласково, но твердо сказал Малышев и шагнул навстречу
собакам. — Хорошие собачки, хорошие. А где ваш хозяин?
И тут же, вслед за его словами, на открытое пространство из-за дерева шагнул
человек.
Уже не молодой, но еще и не очень старый, он был одет в кожаную коричневую
куртку и вытертые до белизны джинсы. На ногах — крепкие солдатские ботинки. Под
курткой — темная рубашка. Длинные прямые пряди седых волос опускались к широким,
слегка сутулым плечам.
Увидев вооруженных людей у калитки, он было настороженно замер, но тут же
быстро пошел навстречу отряду, по дороге властно приказав собакам лежать, и,
остановившись шагах в четырех от стоявшего впереди Малышева, сказал:
— Здравствуйте. А где Аня?
— Здравствуйте, — чуть растерянно ответил Михаил. — Аня — это кто?
— Аня — это моя внучка, — негромко пояснил седовласый, в голосе его
чувствовалась тревога. — Это наш дом, и она должна сейчас быть здесь и ждать
меня.
— Прошу прощения, — выступил вперед Велга. — Видите ли, мы просто шли мимо
и намеревались заночевать на этой поляне, когда заметили ваш дом. Поскольку на
наш зов никто не ответил, мы позволили себе ненадолго войти внутрь. Дверь была
не заперта и...
— Подождите, — перебил хозяин дома. — Даже если Аня ушла, то охранять дом
должен был остаться Гурм. И он вас пустил? Никогда не поверю.
— Э-э... Гурм, это, по-видимому, собака?
— Да.
— Старая собака? Помесь овчарки с волком?
— Именно.
— Боюсь, что у нас для вас плохие новости. Какая-то собака лежит убитая за
домом. Ее застрелили и завалили хворостом. Возможно, вы не поверите, но,
клянусь, это сделали не мы. В доме похозяйничали чужие люди, там беспорядок и...
— Александр замялся, размышляя, стоит ли говорить пожилому незнакомцу о своих
догадках. — В общем, вашей внучки там нет. Мне не хочется об этом говорить, но,
возможно, ее захватили те, кого мы преследуем.
Седовласый долго молчал, переводя свои странноватые светло-серые и широко
расставленные глаза с одного лица на другое, и наконец сказал:
— Я вам верю. Вижу, что вы устали и нуждаетесь в пище и отдыхе. Идемте в
дом. Там вам будет удобнее, чем на улице, а мои собачки — надежные сторожа.
На обширном дощатом столе ровно и ярко горели две керосиновые лампы, в печке
на кухне уютно потрескивали дрова, а за окном непроглядно чернела августовская
ночь. Они только что поужинали тем, что нашлось в рюкзаках отряда и погребах
Степана Трофимовича (так звали хозяина дома), и теперь пили свежезаваренный чай,
которым снабдил их Герцог из своих последних неприкосновенных запасов.
— Хороший чаек, — похвалил хозяин. — Преловат, не без этого, но все равно
хороший. У нас чай давно кончился. Брусничный лист завариваем, травку другую
разную. Оно, конечно, полезно, да только с настоящим чаем ничего не сравнится.
— Вы не ответили, Степан Трофимович, — напомнил Велга. — Мы вам все честно
рассказали, а вы не ответили. Думаю, не стоит напоминать, что наш враг — это и
ваш враг тоже. У них как-никак внучка ваша.
— За внучку я как раз теперь не очень беспокоюсь, — вздохнул Степан
Трофимович. — Пойти за ней, конечно, надо. Помочь там, ежели что... Но вообще-то
она у меня самостоятельная. Даже слишком. Если они ее сразу не убили, то теперь
и подавно не тронут.
— Это откуда же такая уверенность? — с нескрываемой иронией осведомился
Дитц.
— Тебе, немчура, все равно не понять, — снова вздохнул хозяин дома. — Сила
в ней имеется — и сила немалая. — И, помолчав, добавил: — Колдунья она у меня,
соображаешь?
Дитца, судя по всему, зацепило словечко
немчура
, и он, явно в отместку,
обидно засмеялся, откинувшись на спинку стула.
— Я же говорил, что тебе не понять. Да и никому здесь. Разве что вон
великану вашему, лесовику, — он с уважением кивнул в сторону Малышева,
возвышавшегося с краю стола. — Да ты не обижайся на
немчуру
, Хельмут, не
обижайся, право. Я же не обижаюсь на то, что ваши в сорок втором полдеревни моей
расстреляли за связь с партизанами. А мог бы. Мне тогда всего-то семь годков
было, а все помню, как вчера... Чудом тогда спасся.
— Ну и дела! — не поверил своим ушам Стихарь. — Это ж сколько вам выходит,
а, Степан Трофимович?
— А восемьдесят миновало в позапрошлом месяце июне, — охотно ответил тот. —
И зубы у меня, как видишь, все пока свои. Удивляться тут особенно нечему,
солдат, потому как у нас, в роду Громовых, все мужики меньше ста лет не жили. Да
и бабы, впрочем, тоже. Кроме отца моего, Трофима Агафоновича Громова. Но его в
самом начале войны убило. Восемнадцатого июня под городом Новоградом-Волынским,
что на Украине. Пал, как было сказано в похоронке, смертью храбрых в бою с
немецко-фашистскими захватчиками.
— Вы хотите сказать, восемнадцатого июля? — вежливо поправил Карл Хейниц.
— Вот еще! — возмутился Степан Трофимович. — Ты слушай-то ухом, а не
брюхом! Я сказал именно то, что хотел сказать. Мой отец, Громов Трофим
Агафонович, был убит восемнадцатого июня в бою с вами, немцами, под украинским
городом Новоградом-Волынским.
— Стоп, стоп, — нахмурился Велга. — Что-то вы путаете, дорогой хозяин, уж
извините, конечно. Как ваш отец мог погибнуть в бою восемнадцатого июня, когда
война с фашистской Германией началась только двадцать второго июня тысяча
девятьсот сорок первого года, то есть через четыре дня после восемнадцатого?
— Молодые люди! — выпрямился на стуле Степан Трофимович. — Знал я, конечно,
что молодежь нынче необразованная, но чтобы настолько... Запомните раз и
навсегда. Фашистская Германия напала на Советский Союз в ночь с девятнадцатого
на двадцатое мая одна тысяча девятьсот сорок первого года. И я это знаю так же
верно, как то, что меня зовут Степаном Трофимовичем Громовым и мне восемьдесят
лет.
— Ни хрена себе! — почесал в затылке Стихарь. — Эй, Руди, ты хоть
что-нибудь понимаешь?
— Я ничего не понимаю, — откликнулся пулеметчик, — но зато знаю. А знаю я
то же, что и ты, а именно: наш многоуважаемый хозяин ошибается. Я уважаю его
возраст, а особенно то, как он для этого самого возраста сохранился, но я сам
лично переправлялся через Буг двадцать второго числа и запомню этот день на всю
жизнь. У нас тогда две трети взвода под этой вашей Брестской крепостью полегло,
а еще через четыре дня меня первый раз ранило. Такое не забудешь.
— Что за бред вы несете, юноша?! — рявкнул Степан Трофимович. — Вас же
тогда на свете не было! О, господи, воля твоя... Или я с ума схожу, или тут
что-то... Юра, ну хоть вы подтвердите!
Юрий Алексеевич, который с хмурым недоумением переводил взгляд с одного
спорщика на другого, медленно кивнул своей массивной головой.
— Степан Трофимович прав, — произнес он. — Великая Отечественная война
действительно началась в ночь на двадцатое мая тысяча девятьсот сорок первого
года, и сей непреложный факт вызывает во мне большое беспокойство.
— Почему? — с напускным спокойствием осведомился Дитц.
— Потому что я отчего-то верю, что для вас война началась двадцать...
какого вы говорите?
— Второго, — буркнул Вешняк.
— Да. Двадцать второго июня.
— Я никогда не работал в Генштабе, — задумчиво сказал Дитц, — но у меня там
работал один знакомый. Мы с ним как-то здорово нарезались коньяку в сентябре
сорок второго года, когда я как раз был в отпуске. Это был мой последний отпуск
в Германии, после чего я предпочитал отходить от передовой в польском Львове...
— Львов — русский город, — безапелляционно заявил Велга. — Исторически.
— Не будем спорить, Саша, — великодушно махнул рукой Хельмут. — Пусть будет
русский, мне без разницы. Дело не в этом, а в том, что этот мой знакомый по
глубокой пьянке рассказывал, что фюрер действительно планировал начать войну в
мае, по-моему, как раз двадцатого. Я сейчас точно не помню, потому как тоже
тогда изрядно нагрузился. Помешали начать войну в мае различные обстоятельства,
а знакомый мой, помнится, все пытался мне доказать, что если бы не перенос
начала войны с Россией на июнь, то мы бы взяли Москву.
— Какая херня! — заявил Стихарь. — Никогда бы вы ее не взяли!
— Кто знает... — пожал плечами Дитц. — Наполеон же взял.
— Не взял, а мы сами ее отдали!
— Ладно, не в этом, повторяю, дело. Это я так просто вспомнил, к слову.
Этот мой знакомый никогда не бывал на передовой, и я, помнится, тоже тогда
психанул и заявил ему, что дело не во времени начала вторжения, а в правильно
выбранной стратегии, тактике и бесперебойном материально-техническом снабжении
войск. В общем, чуть до драки дело не дошло, и он, если бы не был в стельку
пьян, думаю, наутро наверняка бы на меня донес. Впрочем, через пару дней я уже
снова был на фронте. А дальше фронта...
— Не пошлют, — заключил Велга.
— Именно.
Во время всего этого разговора Степан Трофимович сидел с приоткрытым ртом и
выражением совершенного обалдения на лице, которое делало его похожим на рано
постаревшего мальчишку.
— Успокойтесь, дорогой хозяин, — сказал ему Юрий Алексеевич. — Не надо так
волноваться, вы не сошли с ума. Наши друзья действительно воевали в Великой
Отечественной войне по разные стороны линии фронта. Господа, — обратился он к
Велге и Дитцу, которые сидели рядом, — позвольте я вкратце изложу Степану
Трофимовичу вашу историю? Вам наверняка ее уже надоело рассказывать. А если что
не так скажу, вы меня поправите.
— Валяйте, — милостиво кивнул Дитц, — но учтите, что лично я все равно ни
черта не понимаю.
— По-моему, господин обер-лейтенант, — тихо, но так, что услышали все,
сказал Карл Хейниц, — это другая Земля.
— Другая... что ты имеешь в виду?
— Я давно хотел сказать, да все сомневался, а теперь вижу, что сомневался
зря. Созвездия здесь чуть-чуть другие, чем у нас. Другая конфигурация. Это почти
незаметно, но в этом
почти
все и дело. Я хорошо знаю звездное небо и заметил
разницу.
— А по-моему, — встрял Валерка, — нормальные созвездия.
— Нет, — покачал головой ефрейтор, — ты плохо смотрел. А тут еще эти
несовпадения по датам... Есть такая безумная теория — теория множественности
измерений.
— Скорее это гипотеза, а не теория, — поправил Холод.
— Пусть гипотеза. Если ей следовать, то таких планет, как наша Земля, — да
что там планет — Вселенных! — должно быть несколько. Они могут быть идентичны, а
могут и незначительно различаться. В общем, по-моему, мы и попали в такое вот
иное измерение.
— И как это ты такой умный и до сих пор живой? восхитился Майер.
— Зря иронизируете, — сказал Юрий Алексеевич. — Вполне возможно, что Карл
прав, потому что такая теория действительно существует, а как-то по-другому все
эти несоответствия объяснить... даже не знаю. Разве что предположить, что вы
инопланетные шпионы. Отряд радостно засмеялся.
— Голова кругом, — признался Велга. — А я — то думал, что после всех наших
приключений меня трудно будет хоть чем-нибудь удивить.
— Может быть, старому человеку наконец объяснят, что здесь происходит? —
слабо подал голос Степан Трофимович. — А то ведь эдак и крыше съехать недолго.
— Какой крыше? — испуганно спросил Карл Хейниц и с опаской поглядел на
потолок.
ГЛАВА 11
Они вышли в предполагаемую точку месторасположения ракетной базы к
одиннадцати часам утра на третий день, считая от ночевки в доме Степана
Трофимовича Громова. Вышли все: Велга, Дитц, Малышев, Шнайдер, Стихарь, Майер,
Вешняк, Хейниц, Юрий Алексеевич, Степан Трофимович, умная собака по кличке Барс
и внучка Степана Трофимовича Аня — прелестная девушка лет восемнадцати от роду,
с ярко-зелеными громадными глазами, россыпью веселых веснушек на круглом лице и
густейшей гривой волос, которые своим цветом затмевали даже шевелюру Курта
Шнайдера.
На Аню они наткнулись на острове посреди страшного Ведьминого болота поздним
вечером первого дня.
Через болото их вел Степан Трофимович. Еще утром он поведал о нем отряду и
предложил свои услуги.
— Место это жуткое, — рассказывал он, — и сколько там в свое время народу
сгинуло, никто не считал. Но враг наш зато туда не сунется — пойдет в обход, а
это крюк километров эдак в пятьдесят. Соображаете? Аня, конечное дело, дорогу
через топь знает, но не думаю, что им скажет. Зачем ей? Да если даже и скажет,
они все равно ей не поверят и в болота не полезут. Страшно там живому человеку.
Тем более что торопиться им особенно некуда. Кругом пойдут. Точно. А мы —
напрямки. На болоте, ближе к северному краю, островок есть сухой.
— На нем переночуем, а послезавтра будем на месте.
— Значит, мы должны опередить противника, Степан Трофимович? Это точно?
— Как бог свят. Ежели только какие-нибудь крылатые черти их через болото не
перенесут.
— Крылатых чертей не бывает, — авторитетно заявил Майер.
— А какие же тогда бывают? — удивился старик Громов. — Крылатые они и есть.
Да только вряд ли они в это дело вмешаются. С чего бы? По моим прикидкам, должно
часов шесть-семь у нас быть в запасе. Если, конечно, ничего не случится.
— А вы знаете, где база?
— Догадываюсь приблизительно. Видел, как оттуда ракеты стартовали. Четыре
штуки. Сначала две, по
...Закладка в соц.сетях
