Жанр: Научная фантастика
Челн на миллион лет
...енные циновки, табуреты,
стол; на стене над каменным алтарем - каллиграфический свиток, пошедший бурыми
пятнами и засиженный мухами; деревянный сундук для одежды, бронзовый ларец -
несомненно, для книг; полдюжины мисок, чашек, пара тряпок и еще несколько обиходных
мелочей. Окно загорожено от неистовства ветра деревянной ставней. Одинокий огонек
лампы не в силах разогнать залегший по углам сумрак. Поначалу, войдя с улицы, Ли
ощутила в доме запах, не то чтобы неприятный, но тяжелый, застоявшийся дух дыма и
сала, навоза, принесенного на подошвах, человеческого тела - и столетий.
Усевшись, он поднял руку в благословении.
- Добро пожаловать. Да сопроводят тебя духи в Пути, - объявил он на диалекте
горцев, устремив на прибывшую проницательный взор. - Хочешь ли ты сделать
подношение?
- Я бедная странница, - низко поклонилась она.
- Мне говорили, - улыбнулся он. - Не страшись. Большинство приходящих
считают, что дары помогут им заслужить благосклонность богов. Что ж, если это
помогает им воспрянуть духом, - они правы. Но истинное пожертвование заключается в
исканиях души. Садись, госпожа Ли, и давай познакомимся.
Как велели старейшины, она преклонила колени на соломенной циновке у его ног.
Он не сводил с нее пристального взгляда.
- Ты сделала это совсем не так, как прочие женщины, каких я знал. Да и говоришь
ты по-другому.
- Я совсем недавно в этих краях, Учитель.
- Я хочу сказать, что речь твоя звучит не так, как речь жителя равнин, перешедшего
на язык горцев.
- Я думала, что, находясь в Срединном царстве, неплохо изучила разные китайские
наречия.
- Я тоже поскитался немало. - Он перешел то ли на говор шэньси, то ли на
хунань, хоть и не совсем такой, каким он запомнился ей в тех богатых провинциях; да и
употреблял его Учитель не без запинки. - Будет ли тебе покойнее, если мы станем
изъясняться так?
- Я изучила этот говор в числе первых, Учитель.
- Давненько я... Но откуда же ты тогда?
Она подняла лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. Сердце ее трепетало. С
усилием, будто обуздывая дикую лошадь, она заставила голос звучать спокойно.
- Учитель, я рождена за морем, в стране Ниппон. Глаза его изумленно
распахнулись.
- Далекий же путь прошла ты в поисках спасения.
- Не только далекий, но и долгий, Учитель. - Она порывисто вздохнула. Во рту у
нее вдруг пересохло. - Я рождена четыреста лет назад.
- Что?!
Он вскочил на ноги. Она тоже встала, приговаривая отчаянно:
- Это правда, правда! Разве осмелюсь я лгать тебе? Просветление, какого я ищу,
какого искала, - о, я просто хотела найти кого-то, подобного мне самой, кто не знает
старости...
Она больше не могла сдержать слез. Он заключил ее в объятия, и она ощутила, что
его тоже бьет дрожь. Отстранившись, они еще раз пристально всмотрелись друг в друга.
На улице завывал ветер. Странное спокойствие снизошло на нее. Она смахнула
слезы с ресниц и промолвила:
- Конечно, тебе приходится верить мне на слово. Я давным-давно научилась вести
себя так, чтобы люди... не слишком заботились обо мне и чтобы... почти не помнили.
- Я верю тебе, - хрипло отозвался он. - Твой приход, приход чужестранки,
женщины, говорит сам за себя. По-моему, я боюсь не верить тебе.
- У тебя будет достаточно времени убедиться воочию, - со всхлипом рассмеялась
она.
- Время, - пробормотал он. - Сотни, тысячи лет - и ты, женщина...
Старые страхи пробудились, и она вскинула руки перед собой, потом усилием воли
понудила себя остаться на месте.
- Я монахиня! Я принесла обет Амида Бутсу... Будде. Он кивнул, преодолевая
внезапное оцепенение.
- Разве иначе ты смогла бы странствовать свободно?
- Я не всегда пребывала в безопасности, - упало с ее губ нелегкое признание. -
Случалось, меня насиловали в диких краях. И не всегда я стояла на пути истинном. Порой
я находила приют у мужчины и оставалась с ним до его смерти.
- Я буду добр, - пообещал он.
- Знаю. Я спрашивала... о некоторых здешних женщинах... Но как быть с клятвами?
Прежде я думала, что у меня нет выбора, но теперь...
Он хохотнул громче, чем следовало бы:
- Хо! Я освобождаю тебя от них.
- Но уполномочен ли ты?
- Я ведь Учитель, разве не так? Люди не должны мне молиться, но ведь молятся, я
знаю - и, быть может, чаще, чем своим божкам. Ничего дурного от этого не случается.
Напротив, мы здесь обретаем мир и покой - поколение за поколением.
- А ты... предвидел это?
- Нет, - развел он руками. - Мне самому... наверно, мне полторы тысячи лет. Я
уж и не помню, когда пришел сюда.
Им овладели воспоминания. Устремив взгляд в стену перед собой, он говорил,
говорил негромко, торопливо:
- Годы сливаются, смешиваются воедино, мертвые кажутся живыми, живые
становятся нереальными, как мертвые. На какое-то время, давным-давно, я утратил
рассудок и будто грезил наяву. Меня подобрали монахи; мало-помалу, уж и не знаю как, я
опять научился ворочать мозгами. Вижу, что нечто схожее случалось и с тобой. И теперь я
зачастую с трудом разбираю, какие воспоминания - настоящие. А многое просто
забылось. Как и ты, я обнаружил, что безопаснее всего прикинуться странником в поисках
веры. Когда меня здесь приютили, я намеревался задержаться самое большее на пару лет.
Но годы шли и шли, место оказалось уютным, и враги уже боялись навещать это
становище, как только весть обо мне разошлась по округе; а чего ж еще, чего же лучше? Я
старался не причинить своему народу зла. Кажется, они считают, что я приношу им добро.
Он встрепенулся, подался вперед, взял ее ладони в свои - большие, сильные, но не
такие мозолистые, как у крестьян. Она слыхала, что он живет, в общем, за их счет, хотя
порой находит развлечение в прежнем ремесле кузнеца.
- А ты? Кто ты, Ли? Чем живешь?
Она внезапно ощутила безмерную усталость.
- Я носила много имен - Окура, Асагао, Юкико... Но какую роль играют для нас с
тобой имена? Имена меняются вместе с переменой положения, можно даже, чтобы
каждый из друзей звал тебя по-иному. Я была придворной дамой - сам этот двор
давным-давно ушел в небытие. Когда я больше не могла делать вид, что смертна, но
убоялась объявить, что бессмертна, я постриглась в монахини и жила подаянием,
переходя от святилища к святилищу, от приюта к приюту.
- Мне, наверно, было легче, - откликнулся он, - но я тоже открыл, что лучше не
задерживаться на одном, месте и держаться подальше от сильных мира сего, ибо те могут
пожелать оставить меня при себе. Так и скитался, пока не набрел на этот райский уголок.
А почему ты покинула... Ниппон - так, что ли, называется твоя родная земля?
- Я всегда надеялась отыскать кого-нибудь подобного себе, положить конец
одиночеству, а точнее - бессмысленности существования. Пыталась обрести смысл
жизни в буддизме, но просветление так и не пришло. Потом до нас дошли вести, что
монголы - те, что завоевали Китай и пытались вторгнуться к нам, но Божественный
Ветер разметал их корабли, - так вот, что они изгнаны. А китайцы в те времена ходили
по морю в самые дальние края, в том числе и к нам. Эта страна - наша духовная родина,
мать цивилизации. - Заметив его недоумение, она припомнила, что он низкорожденный
и удалился от мира еще до ее появления на свет. - Нам были ведомы многие святые
места Китая. И мне подумалось, что если где и есть прочие... бессмертные, то непременно
там. Вот я и пустилась в паломничество; капитан судна взялся доставить меня из благих
побуждений, а на этих берегах я отправилась в пешее странствие... Я тогда просто не
представляла, сколь велика эта страна.
- И тебя никогда не тянуло домой?
- Что есть дом? Кроме того, китайцы теперь оставили мореплавание и уничтожили
все свои большие корабли. Покидать пределы империи запрещено под страхом смертной
казни. Разве ты не слыхал об этом?
- Тут над нами нет правителей. Что ж, добро пожаловать, добро пожаловать! -
Голос его обрел силу и звучность. Он выпустил ее руки и вновь положил ладони ей на
талию, но на сей раз его объятие окрепло, дыхание стало чуточку терпким. - Ты нашла
меня, теперь мы вместе, ты - жена моя! Я ждал и ждал, молился, приносил жертвы,
творил заклинания, но, в конце концов, оставил надежду. И тогда пришла ты, Ли!
Его уста отыскивали ее губы. Она подставила щеку, слабо запротестовав, что еще
рано, это слишком быстро, так не пристало... Но он не внял ее протестам. Он не пытался
надругаться над ней, однако его натиск был неукротим. И она подчинилась его воле, как
подчинилась бы урагану или сновидению. Во время близости ее терзали беспокойные
мысли. А он на время стал сонным и ласковым, а потом исполнился буйного веселья.
3
Зима началась с яростного, слепящего снежного бурана. Вьюга бушевала среди
домов, тянулась снежными пальцами сквозь каждую щелочку в дверях и ставнях. Затем
пришло безветрие, пронизанное таким холодом, что тишина будто сомкнулась вокруг
деревни плотным кольцом; лишь бессчетные звезды морозно сверкали над отражающим
их сияние плотным снежным ковром. Люди выходили на воздух лишь по нужде -
накормить скот и набрать топлива. Дома они жались к своим крохотным очагам или
подолгу отсыпались под грудами овчинных одеял.
Ли по утрам мучили приступы дурноты, как всегда в начале беременности. Ду Шань
часто возлежал с ней, и неудивительно, что она понесла. Она и не сожалела о том. Он
хотел лишь добра, а она шаг за шагом, не раскрывая своих намерений, обучала его
искусству любви и сама порой забывалась в радостном упоении, чтобы очнуться в
счастливой истоме, ощущая рядом его тепло и обоняя пряный аромат его пота. Быть
может, их дитя тоже не будет знать старости.
И все же она не радовалась этому так, как он. В лучшем случае она забывала о
дурных предчувствиях, и только. Ах, если бы для нее нашлось какое-нибудь дело! В
Киото, по крайней мере, были краски, музыка, церемонии, интриги - подчас злобные, но
куда чаще приятно будоражащие кровь. В пути была смена ландшафтов, людей,
неуверенность в будущем, маленькие победы над трудностями, опасностями или
отчаянием. Здесь она могла бы, если пожелает, - хотя работы по дому должны
выполнять послушники - ткать одни и те же ткани, готовить одни и те же блюда, мести
одни и те же полы, опорожнять те же ведра с нечистотами, вновь и вновь обмениваться
одними и теми же словами с женщинами, чьи мысли не простираются дальше огорода на
будущий год.
Интересы их мужей были не богаче, лишь отдельные люди поднимались над общей
серостью, да и то не намного. Рядом с ней всё они чувствовали себя неловко, признавая в
ней избранную Учителем и оказывая ей должное уважение на свой неуклюжий манер.
Вскоре Ли превратилась для них в данность, священную, но естественную часть
повседневной жизни, как и сам Ду Шань; но при этом она оставалась женщиной - а
женщинам на советах мужчин делать нечего.
Впрочем, Ли решила, что потеря не так уж велика. Но один из зимних дней остался в
ее памяти, будто островок посреди пучины, поглотившей все остальное. Дверь
распахнулась, и в дом ворвалось ослепительное сияние дня; сугробы. сверкали белизной,
отбрасывая голубоватые тени. Дохнуло морозом. На пороге, перекрыв свет, выросла
темная фигура. Ду Шань вошел и захлопнул дверь. В доме опять воцарился сумрак.
- Хо-ху! - заливался он, притопывая и отряхивая снег. - Такой холодище, что
заморозит огонь с наковальней заодно.
Она сто раз слышала эту и еще несколько его любимых поговорок. Ли,
преклонившая колени на циновке, подняла лицо. Перед глазами заплясали яркие зайчики
- из-за бликов на гранях бронзового сундучка, благоговейно начищенного
послушниками до блеска. Какое-то время - час? два? - Ли неподвижно взирала на
сундучок, пока не погрузилась в полузабытье, служившее ей убежищем от пустоты долгих
будней.
И вдруг ее поразила внезапная мысль. Даже дыхание занялось. Позже она ломала
голову, почему же это не пришло ей в голову раньше; вероятно, новизна обстановки
заставила ее позабыть обо всем на свете до тех пор, пока жизнь не вошла в неизменное,
застойное русло. Итак, она сказала:
- Кузнечик, - наедине она называла Ду Шаня этим ласковым прозвищем, - а
почему я ни разу не заглядывала в этот ларец?
Челюсть его отвисла, он хотел что-то сказать, но долго не находил слов.
- А, это, - наконец медленно выговорил он, - там книги. И свитки, ага, свитки.
Священные письмена.
- Можно взглянуть? - радостно оживилась она.
- Они не предназначены, ну, для взора простых людей.
- Я тоже бессмертная! - вскочив на ноги, гневно бросила Ли. - Или ты забыл?
- Нет-нет, не забыл! - Он неуверенно взмахнул руками. - Но ты же женщина. Ты
не сможешь их прочесть.
В мыслях Ли вернулась на столетия назад. В Киото придворные дамы были
поголовно грамотны, хотя в Китае такое в диковинку: дескать, постичь классические
иероглифы дано лишь мужчинам. Однако Ли, не считаясь с трудами, изучала китайскую
письменность еще дома, да и здесь, в Поднебесной, Ли пользовалась каждой
возможностью освежить свои знания в дни отдохновения в каком-нибудь тихом месте. А
поскольку тексты в сундучке, скорее всего, буддистские, - эта вера сплелась здесь с
даоизмом и примитивным анимизмом, но тексты-то, надо полагать, первозданные, -
удастся распознать хотя бы отдельные отрывки.
- Смогу, - заявила Ли.
- Сможешь? - разинул рот Ду Шань и тряхнул головой. - Что ж, боги выделили
тебя из прочих... Хорошо, взгляни, если хочешь. Но только осторожно. Они очень старые.
Ли радостно устремилась к сундучку и подняла крышку. Вначале она увидела лишь
наполняющую его тьму, подхватила лампу, поднесла поближе. Тусклый мерцающий
огонек высветил содержимое ларца, и увы! В чреве его царили гниль, плесень и грибки.
Ли застонала, едва не пролив из лампы горячий жир. Сунув свободную руку внутрь,
она нащупала что-то и вытащила на свет серые лохмотья.
- Ну и ну, - склонившись над ларцом, пробормотал Ду Шань. - Должно быть,
вода попала. Как жаль!
Ли выронила лохмотья, поставила лампу на место и тихо спросила, повернувшись к
Ду Шаню лицом к лицу:
- Когда ты в последний раз заглядывал в ларец?
- Не знаю, - отвел он взгляд. - Не было нужды.
- Ты ни разу не перечитывал священные письмена? Ты знаешь их наизусть?
- Это дары паломников. Что они мне? - бросил он с напускной бравадой. - Мне
не нужны письмена. Я Учитель. Этого достаточно.
- Ты не умеешь ни писать, ни читать! - догадалась она.
- Они, ну, все они считают, что умею, и... А что тут плохого?! - взорвался он. -
Что плохого, я тебя спрашиваю?! Хватит пилить меня! Ступай! Иди в другие комнаты.
Оставь меня в покое...
Ее охватила жалость. В конце концов, он так уязвим - обычный человек,
простолюдин, по неведомой причине одаренный вечной молодостью. Кто бы ни отвечал
за это - карма, боги, демоны или слепой случай, - выжить ему позволила крестьянская
смекалка. Он заучил звучные фразы, какие следует провозглашать святому. К тому же он
не уронил своего положения; он воплощает собой божество, требующее малого и в обмен
дающее многое - чувства уверенности, защищенности, единства. Но неизменная череда
лет, год за годом, без конца и краю, притупила его разум и даже, поняла вдруг Ли, лишила
мужества.
- Прости, - проронила она, положив ладонь ему на руку. - Я не хотела тебя
срамить. Разумеется, я никому не скажу. Я тут все почищу и впредь буду заботиться о
таких вещах сама. Ради тебя... ради нас.
- Спасибо, - неуверенно ответил он. - И все-таки, ну, я хотел тебе сказать, что ты
должна уйти в дальние комнаты и не выходить до вечера.
- К тебе придет женщина, - отчеканила она тяжелым, под стать этой мысли,
голосом.
- От меня ждут этого, - голос Ду Шаня окреп. - Так заведено с... с самого начала.
А что мне еще остается? Не могу же я ни с того ни с сего отказать им в благословении, как
ты думаешь?
- А она молода и хороша собой...
- Ну, когда они немолоды и некрасивы, я ведь все равно добр к ним. - Он
изобразил нарочитое возмущение. - Кто ты такая, чтобы обвинять меня в неверии и
неверности?! Сколько у тебя самой было мужчин? А еще монашка!
- Я не сказала ни слова против тебя. - Она круто развернулась. - Будь по-твоему,
я ухожу.
И спиной ощутила, что он испытал безмерное облегчение.
Четверо послушников сбились в кучку в одной из своих комнат, затеяв игру с
рассыпанными по полу палочками; неверный свет лампы превратил их в сумрачные тени.
Увидев входящую Ли, они вскочили на ноги и неуклюже поклонились, застыв в
сконфуженном молчании. Они прекрасно знали, почему она здесь, но не могли придумать,
что бы такое сказать.
Как они молоды, подумала она. И как милы. По крайней мере, Ван. Ей
представились его молодое, стройное тело, его жаркие, исступленные объятия.
Быть может, позже. Перед ней расстилается необъятное "позже". Ли улыбнулась
послушникам.
- Учитель хочет, чтобы я разучила с вами Алмазную сутру.
Деревня хоронила первенца Учителя и Госпожи под дождем. Ждали солнца, но и
знахарь, и крохотный трупик подсказывали, что долее ждать неблагоразумно. Весна в
этом году запоздала. Сырость и прохлада тянулись до лета - и украдкой просочились в
легкие девочки. Несколько дней она, задыхаясь, металась в колыбельке, а потом
успокоилась и затихла. Страшно затихла. Не кричала, не чмокала губками и не сопела
носиком.
Ду Шань и Ли смотрели, как знахарь опускает гробик в плещущуюся на дне ямы
воду. Рядом с ними стояли послушники, остальные жители деревни держались подальше,
неровным кольцом. За их спинами Ли еле различала смутную тень горного склона,
громаду которого поглотила серая бесформенная муть, увлажнившая ей лицо, капающая
со шляпы, пропитавшая волосы. Смердела мокрая шерсть. Налитые молоком груди ныли.
Знахарь встал, вытащил из-за веревочного пояса погремушку и, потрясая ею, с
воплями запрыгал вокруг могилы, отгоняя злых духов. Послушники и те немногие, у кого
были молитвенные колеса, принялись их крутить, раскачиваясь вправо-влево. В сыром,
тяжелом воздухе забился тяжелый напев: "...благословенные предки, "великие души,
благословенные предки, великие души..." - снова и снова. Ни Дао, ни Будда почти не
коснулись этого языческого ритуала.
Ду Шань воздел руки и произнес более подходящие к случаю слова, но монотонно и
бездумно: он произносил их слишком много раз. Ли почти не вслушивалась. Она тоже
повидала слишком много смертей. Сейчас она даже не могла припомнить, скольких
младенцев потеряла. Семерых, восьмерых, дюжину? Куда больнее видеть, как дети
стареют. Прощай, доченька. Да не будет тебе одиноко и страшно там, куда ты ушла.
Единственное, что Ли ощущала в себе сейчас, - окончательно окрепшую решимость.
Все кончилось. Люди отбормотали что положено и вернулись к своим делам.
Знахарь остался - он еще должен засыпать могилу. Сквозь его неумолчные бормочущие
причитания Ли слышала, как комья земли колотят по крышке гроба.
Послушники на время вернулись к своим родителям. Ли и Ду Шань ступили в
опустевший дом. Уходя, он оставил дверь открытой нараспашку, чтобы впустить в
комнату свет. Тлеющие в очаге угли немного согревали воздух. Ду Шань отряхнул куртку
и с громким вздохом швырнул ее на кровать.
- Ну, с этим покончено. - Не дождавшись ответа, он снова подал голос: - Бедная
малютка. Ничего, бывает.
Может, в следующий раз больше повезет, а? Глядишь, и сын родится.
- Здесь следующего раза не будет, - напряженно отозвалась Ли.
- Что?!
Волоча ноги, он подошел к ней. Руки его безвольно болтались. Она смело встретила
его взгляд.
- Я ухожу. Ты должен идти со мной.
- Ты что, рехнулась? - Его обычно невозмутимые черты исказил страх. - Какой
демон в тебя вселился?
- Не демон, а решимость, копившаяся месяцами. Я окончательно поняла, что такая
жизнь нам просто не подходит.
- Но она мирная, счастливая!..
- Ты считаешь ее такой, потому что увяз в ней. Я же вижу в ней лишь застой и
убогость. - Она произнесла суровые слова спокойно, с едва уловимой печалью. -
Поначалу мне казалось, что странствиям пришел конец, что я нашла священный приют.
Ду Шань, - она не назовет его ласковым прозвищем, пока не склонит на свою сторону,
если такое возможно, - я постигла то, что тебе следовало заметить столетия назад. На
земле нет священного приюта ни для кого и нигде.
От изумления он забыл о гневе.
- Ты хочешь вернуться к своим дворцам и обезьяньим ужимкам при дворе, да?
- Нет. Это тоже западня. Я жажду свободы... я хочу быть, хочу достичь того, на что
я способна! На что способны мы.
- Но я нужен здесь!..
Прежде всего подавить в себе презрение. Выказав презрение к этим людям, ведущим
полуживотное существование, она лишится Ду Шаня. По правде говоря, любовь Ду Шаня
к этим людям, его сочувствие им, забота о них поднимают его над ней. Далее, надо
собрать в кулак всю свою волю: если она сдастся, если подчинится, то мало-помалу тоже
станет одной из горянок. Возможно, это приблизит ее к самоотвержению, к
освобождению от Колеса бытия; но при этом она лишится возможности достичь высот,
какие сулит жизнь. Что она до сих пор видела в жизни, кроме жестокости?
- Почти так же они жили и до тебя, - произнесла она. - Так же будут жить и
после тебя. Но, с тобой или без тебя, такая жизнь не вечна. Народ хань продвигается на
запад. Я своими глазами видела, как они вырубают леса и распахивают землю. Рано или
поздно они покорят и этот край.
Ду Шань пришел в замешательство.
- Куда же нам податься? Ты что, пойдешь попрошайничать?
- Если понадобится, пойду, но не надолго. Ду Шань, пойми: за этим горизонтом
раскинулся целый мир!
- Мы же ничего не знаем о нем.
- Я знаю кое-что. - Сквозь лед ее решимости сверкнуло пламя. - К берегам
Китая пристают иноземные корабли. Варвары наступают. До меня доходили слухи о
серьезных беспорядках на юге, по ту сторону гор.
- Но ты говорила, что империю запрещено покидать...
- А нам-то что за дело? Разве поставишь стража на каждую тропу, какую мы
отыщем в горах? Говорю тебе, если мы не сумеем ухватить ни одну из возможностей,
манящих отовсюду, то не заслуживаем нашей долгой жизни.
- Если мы прославимся... Заметят, что мы не стареем...
- С этим мы как-нибудь справимся. Ветер перемен гуляет, не зная границ. Империя
больше не может отгораживаться от мира, как и эта деревня. Мы найдем возможности
добиться своего. Например, просто вложим деньги на длительный срок. Посмотрим. Мне
пришлось тяжелей, чем тебе. Однако я усвоила, как много в хаосе укромных местечек. Да,
мы можем не выдержать испытаний, можем бесследно исчезнуть, зато до того будем жить
полной жизнью!
Ду Шань оцепенел. Ли понимала, что ей понадобится не один месяц, прежде чем
удастся убедить его - если вообще удастся. Ничего, она может положиться на
выработанное веками терпение, было бы ради чего терпеть и трудиться.
Тучи разошлись, в просвет выглянуло солнце, и струи дождя в дверном проеме
засверкали, как летящие стрелы.
И опять пришла весна, только на этот раз ласковая, ошеломляюще-яркая, полная
пахучей зелени и пения вернувшихся птиц. Щедро напитанная таянием снегов речушка
вздулась, забурлила белой пеной на склонах, зажурчала в долине, прорезая себе путь
сквозь бамбуковые рощи, чтобы в конце концов слиться с большой рекой и окончить свой
путь в море.
Вдоль речки по дороге шагали мужчина и женщина в одеждах путников, с посохами
в руках. У мужчины за плечами висела котомка с необходимым скарбом, а у женщины -
запеленутый мальчонка, который весело лопотал, озираясь по сторонам на окружающие,
его чудеса.
А позади, у околицы, утирали слезы вышедшие проводить их люди.
КОТЕНОК И КАРДИНАЛ
Арман Жан дю Плесси де Ришелье, кардинал Церкви, первый министр его
христианнейшего величества Людовика XIII - король даровал первому министру еще и
герцогский титул, - удостоил посетителя долгим внимательным взглядом. В элегантных,
голубых с золотом покоях этот человек выглядел совершенно неуместно. Для
простолюдина он был одет неплохо и все-таки оставался именно тем, кем представился,
- морским бродягой. Среднего роста, по-юношески гибкий, задубелое ястребиное лицо
без морщин; но что-то в нем - быть может, внимательный, но твердый ответный взгляд,
- выдавало опытность, какую можно приобрести лишь в многолетних странствиях по
свету, по самым дальним его уголкам.
Окна были широко распахнуты навстречу летним ароматам полей и лесов графства
Пуату. Под стенами родового замка, недавно перестроенного в современный дворец,
бормотала речка Мабль. Солнечные блики, отразившись от воды, плясали среди
украшающих потолок херувимов и героев древности. На паркете, неподалеку от похожего
на трон кресла кардинала, резвился котенок, играя с собственной тенью.
Тонкие пальцы Ришелье поглаживали пергамент, расстеленный на коленях. По
сравнению с серо-коричневым от древности документом кардинальская мантия казалась
кроваво-красной. Для этой встречи он надел полное церковное облачение, будто
защищаясь от злого духа. Но когда он заговорил, голос его сохранял неизменное ледяное
спокойствие.
- Если это не подделка, сегодня мне предстоит самая необычная аудиенция из всех,
на какие я когда-либо давал согласие...
Жак Лейси поклонился сноровистее, чем можно было ожидать.
- Благодарю ваше высокопреосвященство за согласие и заверяю, что документ
подлинный.
Речь посетителя отличалась от говора этих мест, да и от любого наречия Франции.
Возможно ли, что в ней до сих пор сказывается отзвук Ирландии, а то и каких-то еще
более дальних стран? Видно, что он, если и не получил формального образования, то
изрядно начитан. Спрашивается: где мореход, скитающийся между Старым и Новым
Светом, взял время на чтение?
- Поблагодарите епископа, который сумел убедить меня, - сухо произнес
Ришелье.
- А еще раньше, ваше высокопреосвященство, священник из прихода святого
Феликса сумел убедить епископа.
- Вы воистину смелый человек, капитан Лейси. Поберегитесь. Это дело
представляется достаточно опасным.
- Нижайше прошу ваше высокопреосвященство простить меня.
Тон ответа не был ни дерзким, ни вызывающим - но и не покаянным.
- Хорошо, не будем отклоняться от обсуждения по существу. - Даже здесь, вдали
от Парижа, след
...Закладка в соц.сетях
