Жанр: Научная фантастика
Челн на миллион лет
...олка, куда можно удалиться вне службы. Другие презирали бы меня, а
потом принялись бы оскорблять.
- Ты в самом деле так думаешь?
- Женщины, Миюки, ничуть не менее жестоки, чем муж чины.
Он отщипнул крошку печенья, и она поняла, что ему надо собраться с мыслями.
Наконец он сказал:
- Увы, ситуация, как она складывается, не обещает тебе особых перспектив.
- Почему?
Она и сама прекрасно знала ответ, но знала и то, что необходимость объяснить все
подробно пойдет ему на пользу.
- В дни восстания благородный Цучимикадо сохранял выдержку - не выступал
против вожаков клана Ходзо, но и не помогал им. А ныне он, смею заметить, вынужден
заискивать перед ними: если они будут им довольны, то, когда нынешний властелин
умрет или отречется от престола, следующим императором может стать кто-либо из его
рода. Согласись, при этих условиях избавиться от семейств, сколько-нибудь замешанных
в мятеже, - жест естественный и для него пустячный. Хотя, конечно, не более чем жест,
и Токифуза, нынешний военный губернатор Киото, несомненно, отдает себе в том отчет.
- Диву даюсь, - промолвила Окура, - какие грехи прежней жизни побудили
господина Го-Тобу вновь претендовать на трон, от которого он сам же и отказался?
- Это было отнюдь не безумие, а достойная борьба, которой по праву следовало бы
увенчаться успехом. Попомни, что его брат, тогдашний император Юнтоку, был с ним
заодно, и на их стороне выступили не только наши с тобой семейства, но и солдаты клана
Таира, жаждущие отмщения за зверства Минамото против своих отцов; даже монахи и те
взялись за оружие...
Мрачная туча наползла на чело Окуры. Она помнила, как монахи с горы Хиэй
неоднократно спускались в Киото и повергали горожан в ужас угрозами, избиениями,
грабежами, поджогами. Они требовали угодных себе политических решений - но чем
они были лучше откровенно преступных банд, державших в повиновении всю западную
половину столицы?
- Нет, это наши, а не его прежние грехи повинны в том, что мы проиграли, -
продолжал Ясухира. - Как низко мы пали в сравнении с золотой эпохой! А могли бы
иметь императора, который стал бы подлинным правителем!
- Как тебя понять? - осведомилась Окура, чувствуя, как важно для него
выплеснуть накопившуюся в сердце горечь. Что и случилось:
- Кем были императоры на протяжении поколений? Куклами в руках знати. Их
возводили на трон детьми, а в зрелые годы вынуждали отойти от дел и жить в праздности.
А тем временем кланы поили землю кровью, выясняя в схватках, кому быть шогуном. -
Переведя дух, он разразился новым потоком слов: - Шогун - военный вождь,
действительный владыка империи. По крайней мере, раньше было так. Сегодня Ходзо
выиграли войну между кланами, зато их шогун - сам еще мальчик, тоже кукла,
повторяющая то, что ему внушили взрослые. - Он взял себя в руки и извинился: -
Прошу прощения у милой Асагао. Ты, должно быть, уязвлена моей резкостью - а в ней
не было ни малейшей нужды, ибо женщине не дано разбираться в подобных вопросах...
Для Окуры во всем услышанном не было ничего нового - она давно привыкла
держать уши и разум открытыми для новостей, казалось бы, не касающихся ее прямо. Тем
не менее она скромно ответила:
- Ты прав, подобные вопросы не для женщины. Я понимаю, однако, что ты
печалишься об утраченном. Бедный мой Миюки, что с тобой теперь будет?
Ясухира перешел на гораздо более спокойный тон:
- Я оказался в лучшем положении, чем Масамичи да и многие другие, и могу
занимать свой особняк в Киото еще какое-то время. Потом придется уехать в имение,
которое мне сохранили, - оно далеко на востоке, за полуостровом Идзу. Те, кто
обрабатывает мою землю, поддержат меня и моих домочадцев.
- Но жить в бедности! И притом в таком далеке, среди неотесанных крестьян! Для
тебя это будет словно выпрыгнуть за край света...
Он кивнул, соглашаясь:
- Часто-часто не удержу я слез, однако... - Она восприняла цитату не полностью:
ей почти не выпадало в последние годы случая пользоваться разговорным китайским, -
но, насколько она могла судить, поэт писал о поддержании безмятежности духа в любых
превратностях судьбы. - Мне говорили, что оттуда открывается вид на священную гору
Фудзи. Кроме того, я возьму с собой хотя бы десяток книг и флейту.
- Значит, для тебя это все-таки не полный крах. Хоть одно светлое пятнышко на
фоне мрака.
- А ты как? Какая судьба постигла это владение?
- Вчера явился тот, к кому оно перешло. Деревенщина наихудшего толка - лицо
не напудрено, обветрено, как у крестьянина, волосы и борода всклокочены. Неопрятен,
словно обезьяна, и к тому же говорит на таком наречии, что едва-едва поймешь, чего он
хочет. А уж солдаты под его командой - те и вовсе похожи на дикарей с Хоккайдо.
Нетрудно представить себе, что тут будет твориться, и это, быть может, смягчит мою
тоску о Киото. Новый владелец дал нам на сборы три-четыре дня.
Ясухира колебался несколько мгновений, прежде чем предложить:
- Конечно, мой будущий образ жизни не вполне подходит для дамы из хорошей
семьи. Но если у тебя на примете нет ничего лучшего, можешь присоединиться к моему
отряду. По крайней мере, будем утешать друг друга до конца наших дней.
- Спасибо, мой дорогой верный друг, - отозвалась она приглушенно, - но меня
ждет ныне иная тропа.
Он осушил чашечку до дна. Окура наполнила ее снова.
- Неужели? Считай, что я не разочарован твоим отказом и рад за тебя. Кто же берет
тебя в свою свиту?
- Никто. Обращусь в монастырь Хигашияма - именно туда, поскольку я не раз
бывала там с супругой бывшего императора и главный служитель знает меня, - останусь
там и приму клятвы.
Она не ожидала, что Ясухира способен выказать столь явное замешательство. Он
едва не выронил чашечку, расплескав вино и запятнав одежду.
- Что? Ты примешь клятвы? Со всеми последствиями? Ты станешь монахиней?
- Намерена стать.
- Ты обрежешь волосы, свои прекрасные волосы, напялишь грубое черное
облачение и будешь жить, как... Как ты будешь жить?
- Самый свирепый разбойник не смеет тронуть монахиню. В самой бедной хибаре
ей не откажут в ночлеге и чашке риса. Я намерена пуститься в непрерывное странствие от
храма к храму, чтобы наилучшим образом использовать предстоящие годы, сколько бы их
ни даровала мне судьба. В течение этих лет, - Окура одарила своего гостя улыбкой, -
кто знает, быть может, время от времени мне удастся навещать и тебя. Тогда уж мы
повспоминаем всласть...
Он недоверчиво покачал головой. Как большинство придворных, он никогда не
уезжал надолго и, как правило, не дальше одного дня пути от Киото. И во всех случаях в
экипаже - ради церемоний, к которым люди его круга относились скорее как светским,
нежели религиозным: любоваться цветущими сельскими долинами весной или кленовыми
листьями осенью, созерцать, слагая стихи, лунный свет на озере Бива...
- А ты хочешь идти пешком, - бормотал он. - По дорогам, которые любой
ливень обращает в трясину. Горы, пропасти, бурные реки. Голод, дождь, снег, ветер,
палящее солнце. Невежественные жители. Дикие звери. Демоны, призраки. Нет, нет! -
Он опустил чашечку, выпрямился, и голос его окреп. - Это не для тебя. Странствовать
тяжко даже в юные годы, даже мужчине. А ты женщина, ты постареешь и погибнешь
ужасной смертью. Я не допущу этого!
Его озабоченность была искренней и даже трогательной. И чем напоминать ему, что
он не имеет над ней, собственно, никакой власти, она предпочла мягко спросить:
- Разве я кажусь тебе слабой?
Он замолк. Только глаза беспокойно бегали, словно сверля платье и разглядывав
тело под ним - тело, которое некогда принадлежало ему. Но нет, обрезала она себя, такое
ему сейчас и на ум не приходит. Воспитанный человек, он считал наготу отталкивающей,
и в самые пылкие часы они не расставались с одеждой, хотя бы условной. В конце концов
он прошептал:
- Не спорю, как ни странно, годы почти не коснулись тебя, если коснулись вообще.
Ты свободно войдешь за двадцатилетнюю. А на деле - сколько тебе? Мы знакомы без
малого тридцать лет, и тебе было не меньше двадцати, когда тебя представили ко двору,
так что ты не намного моложе меня. А мои силы, увы, уже на исходе.
Молодец, что говоришь честно, подумала Окура. Я не могла не видеть, что ты
потихоньку стареешь, держишь книгу все дальше от глаз, все чаще морщишься, не вполне
расслышав слова собеседника; половина зубов у тебя уже выпала, тебя трясет озноб, тебя
донимает то кашель, то простуда; а кости по утрам, когда надо вставать, не ломит? Уж
мне ли не знать эти приметы, я ли не наблюдала их всякий раз, когда немощь уводила у
меня тех, кого я любила?
Искушение сказать Ясухире правду возникло сразу, как только до нее долетели
дурные вести, и она принялась соображать, чем они могут обернуться для нее лично и как
ей поступить. Она сдержала себя, но назойливое искушение не угасло. Ну а если
поддаться соблазну - разве это повредит ей? Этот человек достоин доверия. Хотя неясно,
поддержит его ее откровенность или повредит ему. Ладно, решила она, буду с ним
честной. По крайней мере, у него появится тема для размышлений, помимо собственных
потерь и печалей, которая как-то скрасит его одиночество.
- Я старше, чем ты думаешь, мой дорогой, - тихо произнесла она. - Хочешь
знать мой истинный возраст? Только предупреждаю, тебе может показаться, что я
помешалась.
Он вновь внимательно посмотрел на нее, прежде чем ответить:
- Не покажется. Ты таишь в себе куда больше, чем выносишь для общего сведения.
Думаю, я всегда догадывался об этом, пусть смутно. А может, у меня не хватало духу
разобраться в тебе до конца.
Выходит, ты мудрее, чем я предполагала, подумалось ей. Решимость исповедаться
ему обрела большую четкость.
- Выйдем наружу, - предложила Окура. - То, что я собираюсь тебе поведать, не
предназначено ни для кого другого.
Не утруждая себя плащами, они вместе вышли на веранду, обогнули здание и по
крытой галерее достигли беседки над прудом. Над его безмятежной гладью на берегу
высился камень в человеческий рост; шероховатую его поверхность украшала эмблема
клана, только что потерявшего это поместье. Остановившись, Окура произнесла
торжественно:
- Вот подходящее место показать тебе, что мой язык не служит злым духам,
погрязшим во лжи.
И в подкрепление своего заверения привела отрывок из "Книги лотоса", выбранный
заранее. Ясухира ответил с приличествующей случаю серьезностью:
- Достаточно. Я верю тебе.
Он принадлежал к течению, полагающему, что великий Будда самолично следит за
всеми человеческими поступками.
Вокруг была целомудренная красота. Морось заползала в беседку и покрывала
мелкими капельками одежду, волосы, ресницы. Холод и тишина ощущались как неземные
силы, которым нет до них двоих никакого дела.
- Ты думаешь, мне около пятидесяти, - сказала она. - В действительности я
старше. Более чем вдвое старше.
У него перехватило дыхание. Пристально взглянув на нее, он отвел глаза и спросил с
подчеркнутым хладнокровием:
- Как это может быть?
- Сама не понимаю. Знаю, что родилась в правление императора Тобы, со времен
которого клан Фудзивара правил страной так успешно, что повсюду установился мир.
Росла как любая девочка из хорошей семьи - с той разницей, что никогда не болела, а
как только стала взрослой, всякие внешние перемены во мне прекратились, и с тех пор я
такая, какой ты видишь меня сегодня.
- Какая же судьба тебе уготована?
- Говорю тебе, не ведаю. Я изучала науки, молилась, углублялась в медитацию и
самоограничения, но озарение так и не пришло. В конце концов я решила продолжать
вести эту долгую жизнь достойно, как только смогу.
- Это, должно быть, нелегко.
- Нелегко.
- Почему же ты не откроешься другим? - Голос Ясухиры дрогнул. - Ты могла бы
считаться святой, праведницей, бодхисатвой*... [По буддистскому учению, идеальное
существо, выступающее как наставник и образец для других людей. Одним из бодхисатв
считается, например, далай-лама.]
- Знаю заведомо, что не гожусь в святые. Я мучаюсь тревогами, неуверенностью в
себе, меня одолевают желания, страхи, надежды, мне присущи все телесные грехи. По
мере того как мою неподверженность старению стали мало-помалу замечать другие, я
столкнулась с завистью и злобой, люди начали страшиться меня. И тем не менее я не
могла заставить себя отречься от мира в пользу возвышенной бедности. Так что, Миюки,
кто б я ни была, я не праведница.
Он погрузился в раздумье. За садовой оградой кружилось бесформие. Потом он
наконец осмелился спросить:
- Как ты все-таки жила? На что были похожи все эти годы?
- Когда мне было четырнадцать, меня присмотрел мужчина много старше меня, -
как его имя, теперь неважно. Он был влиятельным человеком, и мои родители поощряли
его ухаживания. Никаких чувств я к нему не испытывала, но не знала, как отказать.
Кончилось тем, что, проведя со мной три ночи, он сделал меня своей младшей женой. Он
же представил меня ко двору Тобы, который к тому времени отрекся от престола. Я
родила нескольких детей, двое выжили. Однако Тоба умер, а вслед за тем и мой муж.
Вскоре разгорелась война между кланами Таира и Минамото. Я воспользовалась ею,
чтобы отказаться от службы при вдовствующей особе и, получив причитающееся
вознаграждение, вернуться в семью, где выросла. Обычай, что дамам, не состоящим при
дворе, приличествует уединение, был мне на руку. Но это же было пустое существование!
Долго ли, коротко ли, - продолжала Окура, - я завела любовника, которому
доверяла. Он тоже был богат и влиятелен, отвез меня в свое сельское имение, и там я
провела еще несколько лет. Потом он выдал мою дочь замуж и отправил ее подальше, а
меня привез в Киото под ее именем, и благодаря его покровительству меня вновь приняли
на придворную службу. Люди, помнившие меня прежнюю, поражались тому, как же
сильно дочь похожа на мать. Постепенно я одолела презрение, с каким они относились к
провинциалкам, - но когда другие придворные стали замечать, что мой юный облик не
меняется...
Тут она испытала что-то очень похожее на скуку и осведомилась:
- Ты и впрямь хочешь выслушать все подробности? Нынешняя моя жизнь при
дворе была третьей по счету. И все три были полны уловок и лжи. А дети, которых я
вынашивала и от которых приходилось так или иначе избавляться, отдавать на сторону,
прежде чем становилось слишком очевидным, что они стареют, а я нет! Это было больнее
всего. Не представляю себе, долго ли еще я могла бы терпеть такую жизнь...
- Стало быть, теперь ты хочешь оставить прошлое позади, отречься от него? -
произнес он почти беззвучно.
- Давно пора. Я оттягивала решение из противоречивых чувств, из-за
неуверенности, какая судьба постигнет мою родню. Ну что ж, все решено без меня и за
меня. Я почти благодарна, что освобождена от обязательств.
- Но если ты примешь клятвы и станешь монахиней, ты уже не сможешь вернуться
сюда, как бывало.
- Я и не хотела бы возвращаться. Хватит с меня мелочных интриг и бессмысленных
развлечений. На небе меньше звезд, чем зевков, что я подавила, и часов, что я провела в
тоске, глядя прямо перед собой и ожидая событий - хоть каких-нибудь, каких угодно. -
Она мягко коснулась его руки. - Ты тоже был не последней причиной того, что я тянула
время. Но теперь ты, в свой черед, должен покинуть меня. Да и сомнительно, что удастся
сохранять сколько-нибудь длительно видимость прежней столичной жизни.
- Ты выбрала более тяжкий путь, чем я полагал посильным для тебя.
- Нет, наверное, не более тяжкий, чем большинство путей в грядущие времена. Мы
вступаем в жестокий век. А к странствующей монахине относятся с почтением, и никто ни
о чем ее не расспрашивает. В один прекрасный день я, может, даже приду к пониманию,
зачем мы живем и отчего обречены на страдания.
- Способен ли я на такое же мужество, как она? - осведомился он у дождя.
Окура опять коснулась его руки.
- Я того и боялась, что моя повесть расстроит тебя. Он по-прежнему смотрел кудато
в непроглядную серебряную даль.
- Возможно, это было необходимо тебе самой. Для меня ничто не изменилось.
Покуда я жив, ты останешься для меня Утренней красой. А еще ты помогла мне
запомнить, что я, благодарение небесам, смертей. Ты будешь молиться за меня?
- Непременно, - пообещала она.
Они постояли молча, затем вернулись в дом. Там они ворошили прежние дни,
вызывали в памяти минуты радости, счастья, наслаждения - минуты, когда безраздельно
принадлежали друг другу. Он слегка опьянел. Однако когда настала пора прощаться,
расставание прошло церемонно и чинно, как подобает мужчине благородного звания и
даме, состоящей при дворе.
Глава 9
ПРИЗРАКИ
Уж не дым ли вернул ее к жизни? Дым горчил в ноздрях, разрывал легкие - вокруг
не осталось воздуха, один дым. Она закашлялась. Чудилось, что голова раскололась на
черепки и теперь они встают на место с хрустом, трутся друг о друга, как льдины на озере
в зимнюю бурю. Еще приступ кашля и еще. И вот сквозь гул в голове и режущую боль она
различила потрескивание, нарастающее с каждой минутой.
Глаза сами собой раскрылись. Дым яростно набросился на них, но и сквозь слезы
она заметила пламя. Горела вся стена часовни, огонь уже лизал потолок. Она не могла
различить ни святых, которые украшали его прежде, ни икон на стенах - не дай Бог,
сгорели, - но алтарь пока уцелел. Как только дым чуть приподнимался, она видела над
собой его полуосвещенную громаду, и у нее возникло мимолетное дикое опасение, что
алтарь вот-вот поднимется, упадет на нее и раздавит или, наоборот, уплывет на облаке
дыма навсегда.
Жара нарастала. Она кое-как перевернулась на четвереньки, но приподнять
отяжелевшую от боли голову так и не смогла. Однако что-то на самом краю зрения все же
заставило ее медленно подползти, привстать и ахнуть, едва она поняла, что, вернее, кого
видит.
Сестра Елена. Распростерта на спине и недвижна, недвижнее алтаря. В удивленно
распахнутых глазах - огни пожара. Из открытого рта полувывалился сухой язык. На
глиняном полу резко белеют обнаженные ноги, монашеская ряса задрана на живот. И
поверх белой кожи - яркие пятна крови.
Варвара ощутила, как все внутри сжалось и перевернулось. Тут уж пришлось встать
волей-неволей - ее одолела рвота. Приступы повторялись трижды, отдаваясь во всем
теле, но, когда они кончились, оставив кислый вкус на языке и жжение в желудке,
сознание, как ни странно, прояснилось. И мелькнула мысль: как расценить эти приступы
- как окончательное осквернение святых стен или как Божью милость, искупление за то,
что совершили с Еленой?
Ты была моей сестрой во Христе, подумала Варвара. Такая юная, о какая же юная!
Хотелось бы мне, чтобы ты не питала ко мне столь явного благоговения. Чтобы мы иногда
могли просто побыть вместе, вдвоем, пошептаться и похихикать, прежде чем перейти к
молитвам. Ну что ж, ты, видимо, заслужила участь мученицы. Ступай домой, в чертоги
небесные...
Слова прокладывали себе путь сквозь боль, оглушительный стук сердца, сквозь
головокружение. Трещал огонь, жара становилась невыносимой. Откуда-то сыпались
искры, несколько искр попало ей на рукава. Хоть они и угасли, но отсюда надо бежать,
если она не хочет изжариться заживо.
Она испытала еще мгновение слабости. Почему бы не умереть здесь, заодно с юной
Еленой? Подвести черту под столетиями - когда же, как не сейчас, когда весь мир
пришел к концу? Если заставить себя дышать глубоко, агония будет недолгой. А затем -
покой, вечный покой...
Сквозь марево дыма и копоти прорвался отчетливый медно-желтый солнечный луч.
Она предавалась мыслям о смерти - а тело самовольно ползло к дверям. Изумившись
этому, она окончательно пришла в себя и осмотрелась. Вокруг ни единой живой души.
Монастырские постройки, большей частью деревянные, объяты пламенем. Она встала на
ноги и заковыляла прочь, прочь от них. Но сразу за оградой ею овладела животная
настороженность, и она осмотрелась снова, прижавшись к стене.
Монастыри, мужской и женский, располагались по обычаю вдали от города:
предполагалось, что в крайнем случае послушники и послушницы найдут укрытие за
городскими укреплениями. Только на это не хватило времени. Татары налетели чересчур
стремительно и отрезали их от безопасного убежища. А потом взяли монастырь вместе с
Богородицей, святыми и ангелами в кольцо и ворвались в его пределы, завывая, как
собаки.
Теперь-то Варваре было ясно, что и город не стал бы спасением. Переяславль пал.
Возможно, татары овладели им даже раньше, чем дали себе труд побеспокоиться насчет
Богородицы. Над городскими стенами в чистое вечернее небо поднимались тучи черного
дыма, и кое-где из-под дымных мазков просвечивали языки пламени, оттеняя мрачную
картину тревожным алым налетом. Ей смутно вспомнилось, как Господь предстал перед
израильтянами в виде дымного столпа днем и огненного столпа в ночи. Однако вряд ли
глас Его ревел с такой мощью, как погребальный костер, бывший прежде Переяславлем.
По холмистым полям вокруг поднимались дымы помельче - горели деревни, и коегде
были видны темные пятнышки: кто-то спасался бегством. Сами татары вроде бы
держались вблизи города. Там и тут отряды конников скакали прямо по посевам. Пешие
воины гнали пленных в главное становище, - правда, пленные были наперечет, но и
захватчиков, как приметила Варвара, насчитывалось не так-то много. Не несметные орды,
как уверяла молва, а от силы несколько сотен. И никаких железных одежд - на
коренастых фигурах кожа да меха, а если где-нибудь и мелькал металлический блик, то
скорее от копья, чем от шлема. На одной из повозок было водружено знамя, шест с
поперечиной, откуда свисало что-то невнятное, - быть может, бычьи хвосты? А лошадки
у них были все как на подбор низкорослые, мохнатые, длинномордые, мышастой окраски.
И все же эти невзрачные всадники прокатились по русской земле пожаром, сметая и
вытаптывая все на своем пути. Обитателям монастырей, удалившимся от мира, и тем
доводилось слышать, что даже разбойники-печенеги, спасаясь от татар, бежали к русским
в поисках защиты. Татарская конница нападала как тысяченогий дракон, а стрелы
татарских лучников рушились на противника неудержимой метелью...
Но не считая супостатов, вокруг и в особенности на запад стелились извечные,
возмутительно спокойные зеленые просторы. Солнечный свет лился на Трубеж,
превращая реку в поток расплавленного золота. Стаи водной дичи поднимались на крыло,
устремляясь к приречным болотам.
Там, в болотах, поняла Варвара, мое спасение, моя единственная крошечная
надежда.
Только как туда добраться? Тело разламывалось от боли, . к ней добавлялись
душевные муки, и каждая косточка весила как свинец. И все же, несмотря ни на что, она
должна, должна идти, возмещая свою неполноценность разумом. Продвинуться чуть-чуть,
замереть, выждать удобную минуту и переместиться еще, пусть на десяток саженей. Путь
до цели потребует много времени, но чего-чего, а времени у нее сколько угодно. Она
подавила в себе безумный смешок.
Первое укрытие ей дал монастырский сад. Как долго эти деревья радовали ее и
сестер по вере удивительной бело-розовой кипенью весной, шуршали зеленью летом,
даровали свежие сладкие плоды осенью, а зимой их прекрасная нагота разрушала серое
уныние и однообразие. Счет годам, проведенным в монастыре, был утерян, оставив по
себе лишь беглую память об отдельных людях. Елена, сварливая Марина, дородная
безмятежная Юлиана, настоятель Симеон, прячущий свою степенность за необъятной
бородой, - его давно нет в живых, все они призраки, да и она сама, быть может, тоже
мертва, хоть и не дано ей успокоения. И вот теперь она, как русалка, ползет обратно к
родной реке.
За садом начиналось пастбище. На миг подумалось, что лучше бы затаиться среди
деревьев до наступления ночи. Но пережитый ужас гнал ее вперед, и она сама не
заметила, как двинулась дальше почти ползком - змея, да и только. Навык скрытного
движения вернулся легко, что и немудрено: усвоила-то она его еще в детстве. До
пришествия Христа на Русь, да и потом, женщины бродили по лесам не хуже мужчин,
хоть и предпочитали не забираться в темные чащобы без троп, где таятся хищные твари и
демоны, а держаться ближе к солнечным опушкам, богатым ягодами и орехами. Пожалуй,
до сих пор лес оставался ей ближе, чем монастырь. Но что случилось там, в монастыре,
после того как враг подошел к его стенам? Что? Ни проблеска памяти.
Внезапный глухой звук заставил ее распластаться в траве. Несмотря на усталость,
сердце отозвалось на этот звук бешеным стуком, а в висках что-то тоненько засвистело.
Хорошо, что она не осталась в саду: среди деревьев замелькали татарские лошадки.
Одного из всадников она разглядела отчетливо - широкое смуглое лицо, раскосые
щелочки глаз, жидкая бороденка. Сдается, она встречалась с ним. А может, он был среди
тех, кто овладел ею там, в часовне?
Они проехали совсем близко, но ее не увидели. В груди поднялась волна
благодарности. Только позже, много позже она поняла, что благодарность была обращена
не к Господу и его святым, а к Дажбогу, повелителю небесного огня, защитнику слабых.
Еще одно давнее воспоминание, еще один призрак.
Ко времени, когда она достигла болот, горизонт уже тронули сумерки. Дымы над
Переяславлем по-прежнему были окрашены красными сполохами; окрестные деревни,
вероятно, уже выгорели дотла. Кучками мерцали татарские костры, мелкие и кровавые,
как и те, кто их запалил.
Прохладная грязь начала просачиваться в обувку, облила пальцы ног, поднялась до
щиколоток. Варвара нашла бугорок, поросший сырой травой, и опустилась на него,
скрючившись, вцепившись в упругий дерн и рыхлую почву. Земля, матерь всех и вся,
прижми меня к себе, не отпускай, утешь свое несчастное дитя!
Проступили первые звезды. Она набралась решимости поплакать. Потом стянула с
тела платье, слой за слоем. Ветерок овеял наготу лаской, и, связав одежки узелком, она
прошлепала сквозь камыши до чистой воды. Наконец-то она может промыть рот и горло,
напиться от души. Течение было медленным, кода не спеша обтекала каждую опаленную
клеточку. Варвара яростно мыла и скребла себя, снова, снова и снова. Река миловал
...Закладка в соц.сетях
