Жанр: Научная фантастика
Челн на миллион лет
...е некуда.
- Кто там? - позвала она, не вполне владея голосом. - Войди!
Появился Кадок с подносом в левой руке. Затворил дверь за собой, опустил поднос
на стол. На подносе стояли фляга и две чарки.
- Даже не думал, что шелк может быть столь великолепен, - произнес он.
- Что, что? - не поняла Свобода.
Хоть бы кровь в висках стучала помедленнее!
- Неважно что. Я часто бываю чересчур порывист. Прошу тебя, присядь и вкуси
эту чару вместе со мной. Я разбудил служку и приказал достать самое вкусное из
хозяйских вин. Отдохни, опомнись после дурного приключения...
Она опустилась на скамеечку. Прежде чем последовать ее примеру, Кадок разлил по
чаркам красную жидкость с солнечным запахом.
- Ты очень добр, - прошептала она. Как Глеб, мелькнула мысль, но она сразу
поправила себя: нет, Глеб - всего-навсего деревенский торгаш, к тому же стареющий.
Правда, он выучился читать и писать, - а что еще он может, что видел и совершил за
пределами проторенных узеньких тропок?.. - Как я могу вознаградить тебя, Кадок?
Она тут же пожалела о вырвавшемся вопросе: ну что за глупость сморозила! Однако
Кадок лишь улыбнулся, поднял чарку, ответил просто:
- Можешь назвать мне свое имя, госпожа, и рассказать о себе, что сочтешь
нужным. Можешь хоть ненадолго осчастливить меня своим обществом. Вот и вся награда.
Выпей, прошу тебя.
Она пригубила вино. Небывалый вкус разлился по языку и нёбу. Где там домашним
ягодным наливкам - это... это не с чем сравнить.
- Меня зовут... - Она чуть не назвала имя; данное ей при крещении, что, конечно,
было бы неразумно. Похоже, Кадоку можно доверять, ну а если он проговорится какомунибудь
колдуну? Тогда она окажется уязвимой для заклятий. Да она и сама нечасто
вспоминала то имя - и назвалась так, как привыкла дома: - Свобода Володаровна. Я... я
нездешняя. А куда подевался твой друг?
- Руфус? Я дал ему задание отчистить твое платье так тщательно, как только
получится. Но он и потом не станет нас тревожить. У него такая же фляга, она не даст ему
соскучиться. Преданный человек, храбрый, но недалекого ума.
- Значит, он твой слуга?
Какая-то тень пробежала по его лицу - или ей почудилось?
- Он мой товарищ с давних-давних времен. Потерял руку в бою, защищая меня со
спины, когда шайка саксов набросилась на нас из засады. И все равно он продолжал
биться левой рукой, и нам удалось спастись.
- Кто эти саксы? Разбойники? Такая серьезная рана должна бы вывести его из
строя, а для большинства была бы смертельной.
- Мы с ним крепкая парочка. Но хватит про нас. Как тебе случилось выйти из дому
в темную пору, Свобода Володаровна? Ты явно не из тех, для кого это дело привычное.
Чистое везение, что мы с Руфусом оказались неподалеку. Задержались, выпивая с одним
русским купцом, с которым познакомились накануне, наконец пожелали ему спокойной
ночи, поскольку нам вставать спозаранку, пошли к себе, и вот... Сдается, сам Господь не
допустил, чтобы достойную госпожу, как ты, постигло гнусное посягательство.
Вино возбуждало ее, отдаваясь жаром в крови. Она не забыла советов Глеба
держаться настороже, но как-то само собой получилось, что рассказала Кадоку не меньше,
чем Глеб Ольге Борисовне и, надо полагать, Игорю Олеговичу. Точные негромкие
вопросы собеседника делали задачу совсем не сложной.
- Выходит, - вымолвил он наконец, - мы спасли тебя от позора. Пьяный наемник
отделал бы тебя так, что тебе нипочем не скрыть бы от других тяжкую правду, а может, он
и вовсе замучил бы тебя насмерть. - Кадок помолчал. - А так ты можешь сказать своей
хозяйке и повторить тому, кто выступает твоим попечителем, что забылась в молитве и
задержалась в церкви допоздна.
Она возмутилась:
- Неужели я должна им лгать? У меня есть понятие о чести!
- Перестань, - усмехнулся он. - Ты ведь не вчера родилась и не в обители
выросла. - Она не вполне поняла, какую обитель он имеет в виду, но общий смысл его
слов был ясен. - Разве тебе в жизни не случалось убедиться, что ложь, безвредная ложь
может служить щитом против непоправимой беды? Зачем же ставить доброго Глеба,
который так о тебе печется, в неловкое положение? - И дерзко: - Доставив портовому
посреднику замечательную новую жену, Глеб может в дальнейшем рассчитывать на
самые выгодные сделки. Не порти ему песню. Свобода!
Чтобы скрыть смущение, она выпила вино до капли. Кадок без промедления
наполнил чарку опять и сказал:
- Я все понимаю. Ты молода, а молодость тяготеет к самообману. Тем не менее, раз
ты решилась начать новую жизнь, отличную от прежней, значит, в тебе есть воображение
и смелость, каких и среди мужчин поискать. Будь умницей, как тебе и пристало...
В душе вдруг поднялось давнее чувство одиночества. Впрочем, она выучилась
искать и находить в этом чувстве отрадную сторону.
- Ты говоришь почти как мой дедушка. Сколько тебе лет? Он ответил шутливо:
- Еще не совсем сносился...
Ей страстно захотелось выяснить все доподлинно. Она наклонилась к Кадоку,
прекрасно сознавая, что открывает ему свою грудь. Вино шумело в голове, как пчелы на
цветочном лугу.
- Ты так ничего и не сказал о себе. Кто ты и что ты? Про себя она подумала: князь,
боярин, какого пристало звать по имени-отчеству? Побочный отпрыск лесных богов?
- Просто торговец, - ответил он. - Ходил сюда много лет, пока не сколотил
состояние, чтоб обзавестись собственным кораблем. Торгую добрым товаром - янтарем
и мехами с севера, платьем и лакомствами с юга, товаром дорогим, но не тяжелым и не
обременительным. - Возможно, вино слегка подействовало и на него, и он добавил вроде
бы некстати и чуть слышно: - Что позволяет мне встречаться с людьми самого разного
звания. Люди занимают меня.
- Из каких ты краев?
- Прибыл сюда через Новгород, как все торговцы из моих мест, - рекой, озером,
волоком. Теперь меня ждет великий Днепр с его порогами - там самый трудный из всех
волоков, и надобна воинская защита, чтоб отбиваться от степных налетчиков. А потом
море и, наконец, Константинополь. Не то чтоб я предпринимал такую дорогу каждый год,
- как ни говори, прогулка неблизкая. Обычно я гружу здесь товар на корабли, а сам
возвращаюсь в Швецию, Данию, иной раз в Англию. Тем не менее люблю и хочу
путешествовать столько, сколько могу. Удовлетворил ли я твое любопытство?
Она отрицательно покачала головой:
- Нет. Я желала знать, к какому ты принадлежишь народу. Он ответил с заметной
осторожностью:
- Мы с Руфусом... наш народ называет себя валлийцами. Это на том же острове,
что и Англия. Может, мы - последний осколок прежней Британии, и хорошо уже то, что
никто в моих краях не примет меня за англичанина. Руфусу все равно, где жить, да он так
привык подчиняться мне и обходиться прозвищем, что и сам уж забыл, как его звали
когда-то. А меня, если полностью, зовут Кадок ап Рыс.
- Никогда не слышала о землях, какие ты назвал.
- Понятно, - вздохнул он. - Я и не ожидал, что слышала.
- Подозреваю, что ты странствовал даже больше, чем рассказал мне.
- Верно. Странствовал я много.
- Завидую, - вырвалось у нее. - Как я тебе завидую! Он приподнял брови.
- Ты серьезно? Странствовать - это тяжкий удел, зачастую опасный и заведомо
одинокий.
- Зато ты вольная птица. Сам себе господин. Если б я только могла путешествовать
свободно, как ты!..
В глазах защипало. Сглотнув, она постаралась сдержать слезы, не дать им
выплеснуться. Он посерьезнел и, в свою очередь, покачал головой.
- Ты не знаешь, Свобода Володаровна, какая участь ждет женщин, увязавшихся за
бродягами. Я, к сожалению, знаю. Внезапно ее осенило.
- Ты не женат. Кадок, - вымолвила она, слегка запнувшись. - Почему?
- Бери от жизни лучшее, что она тебе предлагает, и не жалуйся. - Это прозвучало
как совет. - Все мы пленники своей судьбы, только каждый по-своему.
- И ты в том числе...
Силы оставят тебя, подумала она, гордыня поникнет, а еще мгновение - и ляжешь
ты в сыру землю, и самое имя твое забудется, унесет его ветер, как пылинку. Он
поморщился:
- Похоже на то...
- Я тебя не забуду! - воскликнула она.
- Что?
- Я... Да нет, ничего. Я взволнована, устала и, наверное, чуть-чуть пьяна.
- Не хочешь ли поспать, пока одежда не будет готова? Я тебя не побеспокою...
Свобода, ты плачешь?
Кадок обошел стол и, наклонившись, обнял ее за плечи.
- Прости меня. Я слабая и глупая. Сама не своя, пожалуйста, поверь мне, сама не
своя.
- Ну конечно, конечно, милая искательница приключений. Я все понимаю.
Его губы коснулись ее волос. Она безрассудно подняла к нему лицо, догадываясь,
нет, точно зная, что сейчас он ее поцелует. Поцелуй был нежен. Слезы сделали его
соленым, как море.
- Я тоже человек честный, - произнес он у самой ее щеки. Каким теплом веяло его
дыхание, каким теплым было тело! - Я тебя ни к чему не принуждаю...
- Меня не придется принуждать, - услышала она свой голос будто со стороны,
сквозь раскаты ласкового грома.
- Как рассветет, я уплыву в дальние края, а тебя, Свобода, ждет замужество...
Она удержала его, крепко вцепившись ногтями в кафтан, и шепнула:
- Я уже была замужем трижды, а иногда на весеннем празднике Купалы, на
озерном бережку... Да, Кадок, да!..
На миг ей почудилось, что она проболталась. Теперь придется искать какие-то
ответы на неизбежные вопросы, а голова идет кругом... Но он просто подал ей руку,
словно поднял ее, и пошел рядом с ней к постели.
А потом... потом ей вновь казалось, что она грезит. Желание слиться с ним
захлестнуло ее, как волна. Если она вообще предвидела что-нибудь, то лишь утоление
жажды. Он не отличается могучим сложением, но, вероятно, силен и выдохнется не сразу,
утомив ее довольно, чтоб она провалилась в сон. Однако он долго-долго снимал с нее
платье, затем неспешно подсказывал, как помочь снять его собственное одеяние, и
каждую минуту его руки и губы знали, что им делать и чего избегать; и когда он возложил
ее на кровать, которая могла бы быть и пошире, прикосновения, ласки и поцелуи не
кончались, пока она не взмолилась вслух, чтоб он раскрыл небеса и возжег солнце.
А позже они ласкали друг друга, смеялись, шутили, а чтобы было не так тесно,
спустили на пол две соломенные подстилки и опять резвились, дурачились, любили друг
друга - его голова покоилась меж ее грудей, а она требовала, чтоб он брал ее снова и
снова, он клялся, что никогда не встречал такой женщины, как она, и пожар разгорался
еще ярче оттого, что она ему верила...
...Оконное стекло начало сереть. Свечи стаяли до огарков, от них исходил горький
дымок, и она стала наконец ощущать, что в комнате прохладно.
- Я провожу тебя, - сказал он в ее объятиях.
- Погоди еще немножко, - попросила она.
- Близится час отплытия. А тебя ждет твой собственный мир. И сперва тебе надо
отдохнуть, Свобода, милая.
- Я притомилась, будто десять полей вспахала, - призналась она шепотом.
Хихикнула: - А ведь пахал-то ты! Негодник, отделал меня так, что я теперь и ходить
вряд ли смогу... - Она ткнулась носом в шелковистую бороду. - Спасибо тебе,
спасибо...
- Я тоже засну без задних ног, дай только добраться до корабля. Потом проснусь и
сразу же вспомню тебя. И буду хотеть тебя снова, Свобода. Но уж такова цена, и ее
придется платить...
- Вот если бы...
- Я уже говорил тебе: торговые пути в наши дни негостеприимны для женщины.
- А когда распродашь весь товар, то вернешься к себе домой, да?
Он резко сел, и его лицо посерело под стать рассвету.
- У меня нынче нет дома, и я не смею завести новый. Ты не поймешь. Вставай,
надо спешить. И давай не будем омрачать унынием того, что случилось...
Она немо ждала, пока он оденется и сходит к Руфусу за ее платьем. Пусть неохотно,
но пришлось признаться себе, что Кадок прав; продолжение невозможно или, по меньшей
мере, оно окажется слишком кратким и не принесет ничего, кроме боли. Пусть он не
догадывается о причинах своей правоты, это ничего не меняет.
Платье после стирки было влажным и липло к телу. Ладно, если повезет, удастся
как-нибудь пробраться к себе в комнатку незамеченной...
- Хотелось бы подарить тебе синее шелковое. Может, ты придумаешь какое-то
объяснение? Нет? - Пусть лучше вспомнит о ней, когда отдаст синий шелк другой
девице в иных краях... - Позавтракать вместе и то не получится, времени в обрез.
Пойдем!
Конечно, она ощущала голод, и утомление, и болезненную истому. И даже, пожалуй,
радовалась этому - так легче вернуться душой к привычному укладу.
Улицы застилал густой туман, глушащий шаги. На востоке, там, где остались
родные леса Свободы, поднималось солнце. Она шла рядом с Кадоком, рука в руке.
Впрочем, на Руси это было в обычае и ничего особенного не означало. Никто со стороны
не мог заметить, что руки то и дело сжимаются в ласковом пожатии, - да на улицах в
такой час почти никого и не было.
И все же попался прохожий, у которого Кадок выяснил, как выйти к дому Ольги.
Еще сотня шагов - они остановились у цели, и он сказал:
- Будь счастлива, Свобода...
- И тебе того же желаю...
- Я буду вспоминать тебя, - он улыбнулся, но улыбка получилась вымученной, -
чаще, чем посоветовал бы мудрец...
- Я запомню тебя навсегда, Кадок, - откликнулась она. Он взял обе ее руки,
склонился над ними, выпрямился и безмолвно пошел прочь. Не прошло и минуты, как
туман поглотил его, и она повторила в пустоту: - Навсегда...
Она не сразу нашла в себе силы двинуться с места. Небо над головой прояснялось,
синея. Солнечный луч сверкнул на крыльях сокола, вылетевшего спозаранку на охоту. А
может, мелькнула мысль, это к лучшему, что было то, что было, и дальше не будет
ничего. Мне выпал вольный миг, позволивший хоть ненадолго сбросить груз прожитых
лет...
Троих мужей довелось мне похоронить, размышляла Свобода, и каждый раз, когда
гроб опускали в землю, я провожала их с прощальной молитвой - и с облегчением: ведь
к тому времени они увядали и становились немощны. Мужчины, некогда гордо стоявшие
рядом со мной на свадьбе, обращались в старцев. А Ростислав - тот перед смертью
дивился на меня, пялился, обвинял в смертных грехах и бил, как только напьется... Но
всего хуже было хоронить детей. Не тех, что умирали в младенчестве, таких было много,
но я же их толком и не успевала узнать. И мой первый внук умер, не успев подрасти. А
внучка Светлана выросла, стала женщиной и женой, однако мой правнук убил ее при
родах...
И это была последняя капля, последняя из скорбей. Односельчане, включая моих
детей, больше не могли выносить того, что я, одна я, не ведаю достойной старости. Они
страшились меня и, в конце концов, возненавидели. А я, со своей стороны, не могла
больше выносить их ненависть. Я бы, наверное, не возражала, если б они заявились ко
мне с топорами и дубинами, чтоб оборвать опостылевшую мне жизнь.
И только Глеб Ильин, невзрачный, жадненький Глеб - он один набрался мужества
увидеть во мне не чудище, не дитя богов и не исчадие сатаны, а женщину, обиженную
судьбой, самую несчастную из всех когда-либо живших на земле. Хотела бы я
вознаградить его не одним серебром, искренне хотела бы. Такой уж у меня удел - хотеть
того, чего не может быть...
Глеб, именно Глеб указал мне тропку, как жить дальше. Я стану Игорю Олеговичу
лучшей женой, чем была ранее. А когда годы возьмут свое, я опять подружусь с кемнибудь
вроде Глеба, и он найдет мне новое поселение, где я начну сначала. Вдова,
похоронившая мужа - одного мужа! - вправе снова выйти замуж, и если удалиться
далеко от прежних мест, никто не усмотрит во мне ничего необычного и не задаст
вопросов, на которые я не смею ответить. Разумеется, я позабочусь, чтобы дети, когда
настанет срок их покинуть, жили в достатке. Матерью я тоже буду лучшей, чем была
ранее.
На губах блеснула улыбка. Кто знает? Рано или поздно мне может встретиться муж,
похожий на Кадока...
Платье липло к телу, с него капало. Свобода почувствовала, что продрогла,
встрепенулась и не спеша подошла к двери.
Глава 7
ОДНОГО ПОЛЯ ЯГОДЫ
Привычки умирают нехотя, да и потом, случается, восстают из могилы.
- Что ты, в сущности, знаешь об этой шлюхе, Луго? Руфус задал вопрос на латыни,
какой никто не слышал на протяжении многих столетий и какую не поняли бы даже
самые просвещенные священники Запада. И на имя "Луго" Кадоку не случалось
откликаться давным-давно. Он ответил по-гречески:
- Почаще говори на живых языках. И думай о том, как выражаешься. Ты выбрал
словечко, вряд ли подходящее для самой модной и дорогой куртизанки
Константинополя...
- Шлюха - она и есть шлюха, - повторил Руфус упрямо, хоть и перешел на
современный язык Византии. - Ты занят тем, что расследуешь все с ней связанное,
расспрашиваешь людей, выслушиваешь, сопоставляешь, и так с самого нашего приезда
сюда. Неделя за неделей. А что остается делать мне? Ковырять в носу? - Он бросил
взгляд на культю своей правой руки. - Когда мы займемся, наконец, каким-нибудь
делом?
- Может, скоро, - спокойно ответил Кадок. - А может, и нет. Зависит от того, что
еще удастся выяснить относительно милой Атенаис. Если удастся. Конечно, есть и другие
"если". Мне давно пора сменить имя и личность, а нам обоим - сменить занятие.
Торговля с Русью все быстрее и быстрее катится в пропасть.
- Не повторяйся, ты мне этим уже все уши прожужжал. Да я и сам не слепой.
Лучше расскажи мне про эту женщину. Я ведь, в отличие от тебя, почти ничего о ней не
знаю.
- Я молчал потому, что ты не наделен терпением и не умеешь сохранять выдержку
в случае разочарования...
Подойдя к единственному окошку, Кадок выглянул наружу. С улицы плыл летний
зной с запахами дыма, дегтя, навоза и чуть заметной примесью более тонких ароматов, со
скрипом колес, цокотом копыт, шарканьем ног, гулом голосов. Отсюда, с третьего этажа
постоялого двора, открывался вид поверх крыш на городскую стену с воротами и на
гавань Контоскалиона. От причалов к небу тянулись мачты, а дальше сверкало
Мраморное море и на его синеве плясали суда и суденышки всех размеров - от
неуклюжих лодчонок, напоминающих миски, до солидных грузовозов под парусами и
военных галер, вскидывающих весла с парадной четкостью. Было трудно вообразить себе
и тем более поверить, что над всем этим великолепием уже нависла тень упадка.
- Но, пожалуй, - продолжал Кадок, сведя руки за спиной, - теперь я могу
рассказать тебе, что мне известно. Есть надежда как раз сегодня довести дело до конца
или выяснить, что я шел по ложному следу. Как водится, след был до безумия слабым:
кто-то когда-то сообщил мне, что еще кто-то рассказал ему, что... А когда я с превеликим
трудом разыскивал этого еще кого-то - он ведь тоже не сидел на месте, - то выяснялось,
что он сам ничего толком не помнит, рассказывал с чужих слов, а с чьих именно, уже
забыл. Ну да ладно... В общем, Атенаис - лишь последнее из ее имен. Удивляться
особенно нечему: менять имена - в ее профессии дело обычное. И, конечно, она не
заинтересована в том, чтобы сведения о ее прошлом стали общим достоянием. Она ведь
не всегда была любимицей всего города. Мне удалось выяснить, что раньше она
подвизалась под именем Зои в одном из лучших борделей Галаты, и я почти уверен, что
еще раньше она жила на этой стороне Золотого Рога, в квартале Фанар. Тут она звалась
Евдоксией и элегантностью не отличалась. Еще более ранняя информация смутна и
недостоверна. Те, кто мог бы что-то рассказать, в большинстве своем умерли или
испарились каким-либо иным образом.
Линия ее поведения все эти годы оставалась неизменной, - подвел итог Кадок, -
внешне доступная, любезная, но на деле скрытная особа, избегающая сутенеров, в худшем
случае готовая откупиться от них и не тратящая на собственные прихоти больше, чем
совершенно необходимо. Она не транжирит, а откладывает, - подозреваю, помещает
деньги под проценты с расчетом продвинуться еще на ступеньку вверх. Сейчас она
независима и даже влиятельна, располагает связями и, вне сомнения, очень много знает.
И... - Он не забыл, как долог и скучен был поиск, он прилагал все силы, чтобы голос
оставался спокойным, и все же ощутил внутреннюю дрожь, возбуждение, достающее до
затылка и кончиков пальцев. - Понимаешь, Руфус, след тянется в прошлое по меньшей
мере лет на тридцать, а то и на все пятьдесят. И все это время она оставалась молода и
прекрасна...
- Да знаю я, знаю, за чем ты охотишься, - откликнулся рыжебородый, к
собственному своему удивлению, сдавленно и тихо, - но, признаюсь, давно потерял
надежду, что ты когда-нибудь кого-нибудь найдешь.
- Я тоже почти потерял. Семь столетий с тех пор, как я наткнулся на тебя, и больше
ни на кого ни до, ни после, несмотря на все поиски. Воистину надежда стала тоньше
волоса. Но, может быть, сегодня, наконец... - Кадок встряхнулся, обернулся к Руфусу,
рассмеялся. - Через час мне назначена встреча у нее дома. Страшно признаться, какую
сумму пришлось выложить за два-три часа!
- Будь осторожен, - буркнул Руфус. - Шлюха - она и есть шлюха. А я уж пойду
поищу себе развлечений подешевле, ладно?
Повинуясь внезапному побуждению. Кадок полез в сумку и вручил Руфусу
пригоршню серебра.
- Добавь это к собственным деньгам, и желаю тебе приятно провести время,
старина. Жаль, что ипподром сейчас закрыт, но ты наверняка знаешь местечки, где
показывают похабщину, не рассчитанную на изысканные вкусы. Только держи язык на
привязи.
- Чему-чему, а этому ты меня научил. Развлекайся. Надеюсь, капитан, она
действительно окажется той, кого ты ищешь. Обязательно потрачу часть денег на то,
чтобы купить тебе достойный талисман...
Право же, большего участия от флегматичного Руфуса ожидать не приходилось. Ну
что с него взять, подумал Кадок, у него просто не хватает мозгов сообразить, что значит
найти еще одного бессмертного и тем паче бессмертную. Но если это до него не доходит
сейчас, - может, дойдет потом? Как будто, перебил себя Кадок, мне самому ясны
последствия в полной мере...
Руфус отправился восвояси. Кадок снял с вешалки расшитую накидку и надел ее
поверх тонкой льняной рубахи и далматинского плаща, усыпанного драгоценными
камнями; на ногах у него были туфли с загнутыми носами, сшитые мастерами из дальней
Кордовы. Даже на дневное свидание с Атенаис следовало нарядиться как подобает.
Борода была заранее сбрита, волосы коротко острижены. Свободно говорящий погречески,
вдосталь побродивший по городу и хорошо знакомый со всеми его закоулками,
он сошел бы за византийца, просто не хотел рисковать без крайней нужды. Русским
купцам - он до сих пор числился среди них - полагалось останавливаться в пригороде
святого Мамо, на галатской стороне Рога, днем пересекать залив по мосту Блачерне, а
ввечеру возвращаться обратно. Потребовалась крупная взятка, как и долгие уговоры,
чтобы добиться разрешения поселиться на постоялом дворе. Да я вовсе не урус, убеждал
он чиновников, и вообще намерен уйти от торговли на покой. Оба утверждения
соответствовали истине: он уже предпринял шаги - конечно, обманные, но внешне
благопристойные - к тому, чтобы затеять здесь, в Константинополе, новое дело,
небезвыгодное как для власть имущих, так и для него лично. За прожитые века волейневолей
усвоишь науку увещевания, тем более если имеешь к тому врожденный талант.
Заодно он обрел и свободу рук для успешного ведения расследования относительно
Атенаис.
Улицы были полны шумным движением. То поднимаясь по ним круто вверх, то
спускаясь вниз, он выбрался на Мезе - большую магистраль, пересекающую город из
конца в конец. Справа внизу вздымалась колонна, увенчанная конной статуей Юстиниана,
а за ней вдали просматривались императорский дворец за высокой оградой, здания суда и
сената, ипподром, купола Святой Софии, сады и величественные строения Акрополя -
памятники, возведенные трудом бесчисленных быстротечных поколений.
Он свернул с Мезе налево. Блеск города не угас и в боковом проезде, просачивался
из-под сводчатых аркад. Люди простого звания - мастеровые, носильщики, извозчики,
крестьяне из пригородов, священнослужители низших степеней - были здесь почти не
заметны. Даже лоточники и бродячие зазывалы, нахваливающие всяческие забавы,
щеголяли в ярких одеждах; даже рабы носили красочные именные ливреи своих хозяев.
Пронесли вельможу в паланкине; в винарнях гикали и бесились юные прожигатели
жизни; сверкая кольчугами, протопал отряд стражников; вслед за скороходом,
покрикивающим на встречных, а то и расталкивающим их, проследовал офицер на
лошади в сопровождении тяжело вооруженных пеших воинов; под порывами морского
ветра трепетали стяги, развевались плащи и шарфы. Новый Рим казался нескончаемо
молодым. Религия здесь не вступала в спор с коммерцией и дипломатией, и в городе было
полно иноземцев - вежливых мусульман-сирийцев, грубоватых католиков-норманнов,
посланцев еще более дальних и диковинных земель. Кадоку было в радость затеряться в
этом человеческом половодье.
Площадь Феодосия он пересек по диагонали, не обращая внимания ни на торговцев,
истошно славящих свой товар, ни на нищих, расписывающих свои несчастья. В том месте,
где акведук Валента перекинулся над лощиной, укрытой сплошным ковром крыш,
пришлось на мгновение задержаться и перевести дух. Перед Кадоком раскинулась
широкая панорама - крепостные валы и укрепления, ворота Друнгари, Золотой Рог,
живущий своей кипучей жизнью, а за ним холмы, зеленые от садов, с белыми искрами
построек Перы и Галаты. И над всем этим живой метелью носились чайки. Богатую
гавань всегда можно отличить по числу чаек, мелькнула мысль. Но долго ли еще суждено
таким несметным их стаям кормиться и парить здесь?
Подавив печальные мысли, Кадок двинулся дальше на север, уже под гору, и вскоре
нашел желанный дом. Снаружи дом был непритязательным - трехэтажное, стиснутое
соседними стенами жилище розоватой окраски. Но для одинокой женщины с прислугой
места, конечно, хватает - и для пирушек, где ей неизменно отводится роль царицы, тоже.
Дверной молоток с наковаленкой в форме раковины. Сердце в груди дало чуть
заметный сбой: известно ли хозяйке, что раковина, этот христианский символ
паломничества, некогда была знаком ассиро-вавилонской богини Астарты? Он взялся за
молоток па
...Закладка в соц.сетях
