Жанр: Психология
АРХЕТИП И СИМВОЛ
...в которую можно только врасти и появление
и ход которой можно только претерпевать. Безусловно, ненормально,
что человечество не едино, а состоит из индивидуумов, духовный
характер которых оно распределяет на пространстве по меньшей
мере 10 000 лет. Тогда, положительно, нет никакой истины, которая не
означает для одних спасение, а для других - обольщение и яд. Всякий
универсализм пребывает в этой жуткой дилемме. Выше я упоминал
иезуитский пробабилизм: он, как ничто другое, рисует чудовищную
задачу церковной католичности . Даже самые благожелательные
приходили по этому поводу в ужас; но в непосредственном столкновении
с жизненной действительностью кое у кого уже пропали негодование
или улыбка. Даже врач должен взвесить и обдумать, конечно, не в
пользу церкви или против нее, но в пользу или не в пользу жизни и
здоровья. На бумаге-то кодекс морали выглядит ясным и достаточно
чистым, но тот же документ, написанный на "плотских скрижалях сердца",
- жалкий клочок, и как раз в душах тех, которые шире всех разевали
рот. Если уж повсюду возвещают: "Зло есть зло, мы осуждаем его
без колебаний",то в индивидуальном случае зло - именно самое проблематичное,
- то, что требует основательнейшего взвешивания.
Прежде всего заслуживает величайшего внимания вопрос: "Кто действует?"
Ибо ответ на этот вопрос позволяет вынести окончательное
' Совершенно естественно, что ввиду трагичности судьбы, которая есть неумолимая
часть целостности, пользуются религиозной терминологией как единственно адекватной
в этом случае. "Моя неумолимая судьба" означает то же, что демоническая воля к именно
этой судьбе, воля, которая не обязательно совпадает с моей ("Я"-волей). По если она
противопоставлена этому "Я", то нельзя не ощутить в ней "силу", т.е. божественное или
инфернальное. Покорность судьбе называется волей Божьей; бесперспективная и изнурительная
борьба против предопределенного увидит в ней скорее черта. Во всех случаях
эта терминология общепринята и к тому же глубокомысленна.
258
решение о ценности деяния. Для общества, безусловно, важнее всего
Что поступка, потому что оно непосредственно очевидно. На пристальный
же взгляд, даже правильный поступок в руке мужа неправедного
делается несчастьем (ипЬеЯ). Кто предусмотрителен, тот не
обманется ни в правильном поступке неправедного, ни в неправильном
поступке праведного. Поэтому целитель душ направляет свое внимание
не на Что, а на Как деяния, ибо в нем заключена вся подноготная
совершившего деяние. Зло не меньше, чем добро, требует, чтобы его
приняли во внимание; ибо добро и зло суть в конечном счете не что
иное как идеальные продления и абстракции поступков, и оба принадлежат
к светло-темной проявленности жизни. Ведь в конечном счете
нет добра, из которого бы не могло выйти зла, и зла, из которого не
могло бы выйти добра.
Очная ставка с темной половиной личности, с так называемой
Тенью, сама собой получается в любом мало-мальски основательном
лечении. Эта проблема здесь так же важна, как проблема греха в церкви.
Открытый конфликт неизбежен и мучителен. Меня уже частенько
спрашивали: "И что Вы с этим делаете?" Я ничего не делаю; я вообще
не могу ничего делать, как только с определенным доверием к Богу
ожидать, пока из конфликта, выдержанного с терпением и мужеством,
не получится неожиданная для меня концовка, которая суждена данному
человеку. При этом я отнюдь не пассивен или бездеятелен, а помогаю
пациенту понять все те вещи, которые производит бессознательное
во все время этого конфликта. Можно мне верить, что это - вещи
совсем необычные. Скорее, они принадлежат к самому значительному,
что мне когда-либо приходилось видеть. Пациент тоже не бездеятелен;
ведь ему надо поступать правильно, а именно, посильно не давать захлестнуть
себя напору зла в себе. Ему нужно "оправдание делами";
ибо "оправдание верой" уже только пустой звук для него, как и для
многих других. "Вера" может заменять отсутствующее переживание.
В таких случаях и требуется поэтому реальное деяние. Христос
воспекся о грешнике и не проклял его. Истинное подражание Христу
- делать то же самое, и поскольку нельзя делать того, чего не сделал
бы себе сам, то надо позаботиться о грешнике, который и есть ты
сам. И так же как Христа не обвиняют, что он братался со злом, и себя
не нужно упрекать в том, что любовь к грешнику, который есть ты сам,
является дружественным соглашением со злом. Любовью улучшают,
ненавистью ухудшают, в том числе и себя. Опасность этого воззрения
- та же, что опасность подражания Христу; но праведный не даст
застать себя врасплох в беседе с мытарем и блудницей. Я, по-видимому,
должен подчеркнуть, что психология не изобрела ни христианства,
ни "1тИа1ю" Христа. Я желаю всем, чтобы церковь сняла с них бремя
их грехов. Но кому она не может сослужить эту службу, тот - в под259
ражанис Христу - должен очень низко нагнуться, чтобы взять на себя
бремя своего креста. Античность умела помочь себе старинной греческой
мудростью: Мг/деу аусп", тш ксарш паута лрооесш ксАа (Ничего
сверх меры; в правильной мере все благое). Но какая бездна отделяет
нас от этого разума! Помимо моральной трудности существует также
опасность, и немалая, которая особенно у патологически предрасположенных
индивидуумов может вести к осложнениям. Это заключается
в том факте, что содержания личного бессознательного (т.е. Тени)
поначалу неразличимо совпадают с архетипическими содержаниями
коллективного бессознательного и при осознанивании
(Ве^чВ1ууег^ип§) Тени как бы тянут их с собой наверх. Посредством
этого может получиться жуткое воздействие на сознание, ибо от оживления
архетипов будет неуютно и самому трезвому рационалисту (и
как раз особенно ему). Он страшится именно низшей формы убеждения
- суеверия, которое, как он полагает, ему навязывается. У таких
людей это суеверие в своей подлинной форме проявляется, однако,
только тогда, когда они патологичны, но не тогда, когда они могут сохранить
устойчивость. В последнем случае оно проявляется тогда, например,
в виде страха перед "сумасшествием". Ибо все, что современное
сознание не может дефинировать, считается духовной болезнью.
Во всяком случае, надо сказать, что архетнпические содержания коллектирного
бессознательного часто принимают в сновидениях и фантазиях
гротескно-жутковатый вид. А от чрезмерной чувствительности к
кошмарным сновидениям и от навязчивых страшных фантазий не застраховано
даже самое рационалистическое сознание. Психологическое
толкование этих образов, о которых невозможно не знать и которые
невозможно замалчивать, логично ведет в глубины религиозно-исторической
феноменологии. Ибо история религии в широчайшем смысле
этого понятия (т.е. включая мифологию, фольклор и примитивную
психологию) является кладезем архетипических образов, откуда врач
может извлечь полезные параллели и поясняющие сравнения, предназначенные
для умиротворения и просветления тяжко расстроенного
в своих ориентациях сознания. Безусловно необходимо, так сказать,
давать контекст всплывающим образам фантазий, которые выступают
по отношению к сознанию как чуждые и даже угрожающие, для того
чтобы подводить их ближе к пониманию. Это, как показывает опыт,
лучше всего получается с помощью мифологического сравнительного
материала.
Наш первый раздел дает большое количество таких примеров. Читателю
особенно бросится в глаза тот факт, что существует больше чем
достаточно взаимоотношений между индивидуальной символикой сновидений
и средневековой алхимией. Ведь это не прерогатива изложенного
случая, а всеобщий факт, который бросился мне в глаза лишь десять
лет назад только потому, что я лишь тогда начал серьезно изучать
образ мышления и символику алхимии.
Второе исследование в книге "Психология и алхимия" содержит введение
в символику алхимии в ее отношении к христианству и гностицизму.
В качестве просто введения оно, конечно, весьма далеко от полного
изложения этой сложной и темной области, - а главный его предмет
составляет параллель Христос - ляпис . Эта параллель, разумеется,
дает повод для сравнения представлений о цели "ориз
а1сЬуп11сит" с центральными христианскими представлениями; ибо
то и другое имеет самое большое значение для понимания и истолкования
являющихся в сновидениях образов и для их психологического
действия. Последнее важно для практики психотерапии, потому что
нередко именно интеллигентнейшие и образованнейшие пациенты,
для которых невозможно возвращение в церковь, соприкасаются с архетипическими
материалами и тем задают врачу проблему, с которой
чисто персоналистски ориентированной психологии уже не совладать.
Знания только психических структур неврозов тоже ни в коем случае
не достаточно; ибо как только процесс достигает сферы коллективного
бессознательного, имеешь дело со здоровым материалом, а именно с
универсальными основами индивидуально изменчивой псюхе. В понимании
этих более глубоких слоев псюхе нам помогают, с одной стороны,
сведения по примитивной психологии, а с другой стороны, и в совершенно
особенной мере, знание о непосредственно исторически
предшествующих стадиях современного сознания. На одной стороне
это - дух церкви, который породил сегодняшнее сознание, на другой
же стороне - наука, в началах которой сокрыто многое, что не смогло
быть принято церковью. Это по преимуществу остатки античного духа
и античного ощущения природы, которые были неискоренимы и в конце
концов нашли себе убежище в средневековой натурфилософии. В
качестве "хр^пШ" те1а11огит" и астрологических компонентов судьбы
древние планетные боги пережили многие христианские столетия*.
В то время как в церкви возрастающее разделение обряда и догмы удаляло
сознание от его естественной укорененности в бессознательном,
алхимия и астрология непрерывно занимались тем, чтобы не дать рухнуть
мостам, ведущим вниз, к природе, т.е. к бессознательной душе.
Астрология упорно вела сознание назад, к познанию Ье)таппепе, т.е.
зависимости характера и судьбы от определенных моментов времени, а
алхимия вновь и вновь давала повод к проецированию тех архетипов,
которые не могли без трений вписаться в христианский процесс. Хотя
алхимия, с одной стороны, постоянно приближалась к границам ереси
' Еще Парацельс говорил о "богах" в "МуЯепчт та^пит". РЬЯ. а(1 А(Ьеп. (5и(№оГГ,
XIII, 5. 403); так же и сочинение Абрахама Элеамра, находившегося под влиянием Парацельса
(XVIII век).
и была запрещена церковью; но, с другой стороны, она пользовалась
действенной защитой темноты своей символики, которая в любое время
могла быть выдана за невинный аллегоризм. Этот аллегорический
аспект для многих алхимиков, несомненно, стоял на переднем плане
постольку, поскольку они были твердо убеждены в том, что следует
иметь дело только с химическими телами. Но всегда находились некоторые,
для которых при работе в лаборатории был важен символ и его
психическое действие. Как показывают тексты, они отдавали себе в
этом отчет, и притом до такой степени, что воротили нос от наивных
делателей золота как от лжецов, обманщиков и обманутых. Свою позицию
они возвещали такими положениями, как "аигиш позТгит поп
ез1 аитт уи1{р" . Хотя их занятия веществом и были серьезным усилием
проникнуть в сущность химических превращений; но одновременно
они были также - и часто в преобладающей степени - отражением
параллельно протекающего психического процесса, который тем
легче может проецироваться на незнакомую химию вещества, что этот
процесс есть бессознательное природное событие - точно так же, как
таинственное изменение вещества. Набросанная выше проблематика
процесса становления личности, так называемого процесса индивидуации,
и есть то, что выражается в алхимической символике.
В то время как великое стремление церкви есть "1п111а1ю СЬпхН",
алхимик, сам того ясно не осознавая или совсем не желая, оказывается
во власти бессознательных, данных от природы предпосылок своего духа
и сущности, в одиночестве и темной проблематике своего дела, потому
что он ведь нигде не может опереться на ясные и недвусмысленные
примеры, как христианин. Авторы, которых он штудирует, снабжают
его символами, чей смысл он стремится понимать на свой манер,
а в действительности они затрагивают и возбуждают его бессознательное.
Алхимики, иронизируя над собой, выдумали словцо "оЬзсчгит рег
оЬ8сип118" . Этим методом они предаются как раз именно тому процессу,
от которого церковь стремилась их спасти, предлагая им в своих
догматических формулировках аналогии именно этого процесса, которые
в полную противоположность алхимии были оторваны от природной
взаимосвязи посредством прикрепленности к историческому облику
Спасителя. Это единство Четверки, это философское золото, этот
"1ар1з ап§и1ап8" , эта "а^иа (1тпа" были в церкви четырехручным
крестом, на котором Единородный принес себя в жертву - один раз
исторически и одновременно на все времена. Алхимики - в нецерковной
форме - предпочитали поиск посредством познания найденному
через веру, хотя они как люди средневековые казались себе не кеми
иными как добрыми христианами. Парацельс в этом отношении -
школьный пример. Но в действительности у них выходило так, как выходит
у современного человека, который предпочитает или по необхо262
димости должен предпочитать индивидуальный праопыт вере в традиционный
образ. Догма - не исключительно произвольное изобретение
или однократное чудо, как она изображается с недвусмысленной
целью изъятия из природной взаимосвязи. Центральные христианские
представления коренятся в той гностической философии, которая должна
была развиваться по психологическим законам в то время, в которое
классические религии становятся неупотребительными. Она базируется
на восприятии символов бессознательного процесса индивидуации,
который вводится в действие всегда, когда господствующие в человеческой
жизни коллективные представления верхнего слоя
(ОЬегуог81е11ип8еп) оказываются разрушенными. В такое время непременно
имеется изрядное количество индивидуумов, которые в более
высокой степени одержимы нуминозными архетипами, выступающими
на поверхность, чтобы образовать новые доминанты. Эта одержимость
выражается, так сказать, исключительно в том факте, что
одержимые идентифицируют себя со своими содержаниями и, понимая
навязанную им роль не как действие новых содержаний, которые еще
только должны быть познаны, образцово воплощают их в своей жизни,
почему и становятся пророками и реформаторами. Поскольку архетипическое
содержание христианской драмы было в состоянии удовлетворительно
выразить встревоженное и толкающееся бессознательное
многих, этот "сопяепхия отшит" возвысился до общеобязательной
истины, конечно, не посредством суждения, а посредством много более
действенной иррациональной одержимости. Тем самым Иисус стал
амулетом против тех архетипических сил, которые грозят каждому
быть одержимым ими. Благая весть возвестила: "Это случилось, но это
больше не случится с вами, покуда веруете в Иисуса, Сына Божьего!"
Но это могло случиться, это может случиться и это сможет случиться
со всяким, поскольку христианская доминанта для него рушится. Поэтому
всегда были люди, которые тайно и на окольных путях, к своей
погибели и к своему спасению, не удовлетворялись доминантой сознательной
жизни, а, помня о том праопыте, искали вечные корни и, следуя
чарам встревоженного бессознательного, отправлялись в ту пустынь,
где они, как Иисус, сталкивались с Сыном мрака, этим ёпп^^оу
лусица. Так молится один алхимик (а он - клиник!): "Ногпйаа по81гае
шеп118 риг^а 1епеЬга8, ассепйе 1итеп 8еп51Ьч8!" Здесь хорошо ощутим
опыт "ш§ге(1о" , первой стадии (алхимического. - Пер.) деяния, который
переживался как "меланхолия" и психологически соответствует
встрече с Тенью.
Когда поэтому современная психология снова сталкивается с воскрешенными
архетипами коллективного бессознательного, то тем самым
повторяется тот феномен, который хотя и наблюдался чаще во
времена великих религиозных переворотов, но который проявляется и
у индивидуума, поскольку господствующие представления верхнего
слоя для него больше ничего не значат. Пример этому - изображенное
в "Фаусте" "йезсепхиа а(1 1п^его5" , которое, осознанно или бессознательно,
равнозначно "ориз а1сЬут1сит".
Вызванная к бытию Тенью проблематика противоположного играет
в алхимии большую и решающую роль - ведь она по ходу (алхимического.
- Пер.) деяния ведет в конечном счете к объединению противоположностей
в архетипической форме священного брака, а именно
"химической свадьбы". В ней крайние противоположности в облике
мужского и женского (как в китайских Ян и Инь) сплавляются в единство,
которое больше не содержит в себе противоположностей, а потому
неразложимо. Предпосылкой этого является, конечно, то, что
"аП^ех" не идентифицирует себя с образами "деяния", а оставляет
их в объективной имперсональной форме. Покуда алхимия неутомимо
трудилась в лаборатории над деянием, она ощущала себя душевно благополучной.
Ибо покуда было так, у алхимика не было никакой причины
идентифицировать себя со всплывающими архетипами, поскольку
последние всем скопом проецировались на химическое вещество. Изъян
этой ситуации состоял, разумеется, в том, что алхимик был обязан
представлять неразложимую субстанцию как химическое тело, что было
предприятием безнадежным, в 'котором лабораторная алхимия в
конце концов почила и уступила место химии . Но душевная часть
деяния не исчезла, а вызвала к жизни новые интерпретации, как мы
видим на примере "Фауста" и по многозначительному отношению современной
психологии бессознательного к алхимической символике.
ОБ ОТНОШЕНИИ
АНАЛИТИЧЕСКОЙ
ПСИХОЛОГИИ
К ПОЭТИКОХУДОЖЕСТВЕННОМУ
ТВОРЧЕСТВУ
Перевод В.В. БИБИХИНА
Необходимость говорить об отношениях аналитической психологии к
поэтико-художественному творчеству, при всей трудности задачи, -
для меня желанный повод изложить свою точку зрения по нашумевшей
проблеме границ между психологией и искусством. Бесспорно одно:
две эти области, несмотря на свою несоизмеримость, теснейшим образом
связаны, что сразу же требует их размежевания. Их взаимосвязь
покоится на том обстоятельстве, что искусство в своей художественной
практике есть психологическая деятельность и в качестве таковой может
и должно быть подвергнуто психологическому рассмотрению: под
названным углом зрения оно наравне с любой другой диктуемой психическими
мотивами человеческой деятельностью оказывается предметом
психологической науки. С другой стороны, однако, утверждая
это, мы тем самым весьма ощутимым образом ограничиваем приложимость
психологической точки зрения: только та часть искусства, которая
охватывает процесс художественного образотворчества, может
быть предметом психологии, а никоим образом не та, которая
составляет собственное существо искусства; эта вторая его часть
наряду с вопросом о том, что такое искусство само по себе, может
быть предметом лишь эстетически-художественного, но не психологического
способа рассмотрения.
Аналогичное разграничение нам приходится проводить и в области
религии: там психологическое исследование тоже ведь может иметь
место только в аспекте эмоциональных и символических феноменов
религии, что существа религии никоим образом не касается и коснуться
не может. Будь такое возможным, не только религия, но и искусство
считались бы подразделом психологии. Я ничуть не собираюсь тут отрицать,
что подобные вторжения в чужую область фактически имеют
место. Однако практикующий их явно упускает из виду, что столь же
просто можно было бы разделаться и с психологией, свести к нулю ее
неповторимую ценность и ее собственное существо, рассмотрев ее как
простую деятельность серого вещества мозга наряду с другими видами
деятельности желез внутренней секреции в рамках известного подраздела
физиологии. Да такое, как всем известно, уже и случалось .
Искусство в своем существе - не наука, а наука в своем существе -
не искусство; у каждой из этих двух областей духа есть свое неприступное
средоточие, которое присуще только ей и может быть объяснено
только само через себя. Вот почему, говоря об отношении психологии
к искусству, мы имеем дело только с той частью искусства, которую
в принципе можно без натяжек подвергнуть психологическому
разбору; и к чему бы ни пришла психология в своем анализе искусства,
все ограничится психическим процессом художнической деятельности,
без того, что будут затронуты интимнейшие глубины искусства: затронуть
их для психологии так же невозможно, как для разума - воспроизвести
или хотя бы уловить природу чувства. Что говорить! Наука и
искусство вообще не существовали бы как две раздельные сущности,
если бы их принципиальное различие не говорило само за себя. Тот
факт, что у маленького ребенка еще не разыгрался "спор факультетов"
и его художественные, научные и религиозные возможности еще дремлют
в спокойной рядоположностн, или тот факт, что у первобытных
людей элементы искусства, науки и религии еще сосуществуют в нераздельном
хаосе магической ментальности, или, наконец, тот факт,
что у животного вообще не наблюдается никакого "духа", а есть один
голый "природный инстинкт", - все эти факты ровно ничего не говорят
в пользу изначального сущностного единства искусства и науки, а
лишь такое единство могло бы обосновать их взаимное поглощение или
редуцирование одного к другому. В самом деле, прослеживая в ретроспективном
порядке ход духовного развития вплоть до полной изначальной
неразличимости отдельных духовных сфер, мы приходим вовсе
не к познанию их глубокого изначального единства, а просто к исторически
более раннему состоянию недифференцированности, когда
еще не существовало ни одного, ни другого. Но такое стихийно-элементарное
состояние вовсе нс есть начало, из которого можно было бы
заключать о природе позднейших и более высокоразвитых состояний,
пусть даже они непосредственным образом, как оно всегда бывает,
происходят из того единства. Для научно-методологической установки
всегда естественно пренебрегать сущностной дифференциацией в
пользу причинно-следственной дедукции и стремиться к подчинению
разнообразия универсальным, хотя бы и чересчур элементарным понятиям.
Именно сегодня эти соображения кажутся мне особенно уместными:
ведь за последнее время мы не раз видели, как именно поэтико-художественное
творчество интерпретировалось таким путем редуцирования
к более элементарным психическим ситуациям. Черты художественного
творчества, отбор материала и индивидуальную разработку
последнего можно, конечно, попытаться объяснить интимным отношением
художника к своим родителям, но наше понимание его искусства
ничуть не станет после этого глубже. В самом деле, подобную редукцию
можно провести и во всевозможных других случаях, включая не в
последнюю очередь болезненные нарушения психики: неврозы и психозы,
равно как хорошие и дурные привычки, убеждения, особенности
характера, увлечения, специфические интересы тоже ведь редуцируются
к отношениям, существовавшим у ребенка с родителями. Но
нельзя допустить, чтобы все эти очень разные вещи имели, так сказать,
одно и то же объяснение, иначе легко докатиться до вывода, будто
перед нами одна и та же вещь. Если произведение искусства истолковывать
как невроз, то либо произведение искусства - определенный
невроз, либо всякий невроз - произведение искусства. Можно принять
такой Гасоп с1е раг1ег в качестве парадоксальной игры слов, но
здравый человеческий рассудок противится и не хочет, чтобы художественное
творчество ставили на одну доску с неврозом. В крайнем случае
какой-нибудь врач-психоаналитик через очки профессионального
предрассудка станет видеть в неврозе художественное произведение,
но думающему человеку с улицы никогда не придет в голову смешивать
патологию с искусством, хоть он не сможет отрицать того факта,
что художественное произведение возникает в условиях, сходных с условиями
возникновения невроза. Но это и естественно, коль скоро известные
психологические условия повсеместно имеют силу, причем -
ввиду относительного равенства обстоятельств человеческой жизни -
мы каждый раз снова и снова встречаем одно и то же, идет ли речь о
неврозе ученого, поэта или обычного человека. Все ведь имели родителей,
у всех так называемый материнский и отцовский комплекс, всемприсуща
сексуальность и с нею те или иные типические общечеловеческие
проблемы. Если на одного поэта больше повлияло его отношение
к отцу, на другого - его привязанность к матери, а третий, может
быть, обнаруживает в своих произведениях явственные следы сексуального
вытеснения, то ведь подобные вещи можно говорить о всех невротиках,
и больше того, о всех нормальных людях. Мы не приобретаем
здесь ровно ничего специфического для суждения о художественном
произведении. В лучшем случае таким путем расширится и углубится
знание истории его возникновения.
Основанное Фрейдом направление медицинской психологии дало
историкам литературы много новых поводов к тому, чтобы приводить
известные особенности индивидуального художественного творчества
в связь с личными, интимными переживаниями художника. Это ни в
коем случае не должно заслонять от нас того факта, что в ходе научного
анализа поэтико-художественного творчества давно уже прослежены
определенные нити, которыми - целенаправленно или намерекно
- личные, интимные переживания художника вплетаются в его
произведения. Вместе с тем работы Фрейда помогают иногда глубже и
полнее проследить влияние на художественное творчество переживаний,
восходящих к самому раннему детству. При умеренном, со вкусом,
применении его методов нередко вырисовывается завораживающая
картина того, как художественное творчество, с одной стороны,
переплетено с личной жизнью художника, а с другой - все-таки возвышается
над этим переплетением. В этих пределах так называемый
"психоанализ" художественного произведения, по сути дела, еще нисколько
не отличается от глубокого и умело нюансированного литерату
...Поділитися у соцмережах
