Жанр: Психология
Досье на человека ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАН О ДУШЕ
...кресении в несколько
невнятном состоянии Лизочка продолжала посапывать, уткнувшись помявшимся личиком
в бледную ткань наволочки. Он стиснул виски и задумался над своим странным
путешествием и вообще над всем этим необычным положением, которое окружило его в
последнее время. Он порядком устал и от своих изматывающих бдений, и от неожиданных
поворотов судьбы, на которых его заносило так, что каждый занос грозил чуть ли не
сумасшествием. После беседы с Николаем Павловичем и его сотрудниками он ощутил в
себе некоторые изменения, но все же что-то неприятное оставалось еще внутри. Ему
трудно было определить, чем конкретно представлялось это неприятное, он просто
чувствовал, хотя и затруднялся описать данное чувство.
"В конце концов, мне наплевать на все эти потусторонние нашествия. Главное,
Лизочка жива, и я не виновен. Будем считать, что я отделался легким испугом, хотя
конечно он не был легким. Ну хорошо, будем считать, что я отделался тяжелым испугом.
И на этом поставим точку. Сейчас я позавтракаю, попью кофе и до вечера пошатаюсь по
городу, а ближе к ночи загляну в Танечкины владения. Прилив свежих сил и свежей
похоти наполняет меня. Кстати, надо бы забежать за гонорарчиком, с них причитается.
Когда денежка при себе, как-то теплее становится и чувствуется лучше".
Из складок простыни раздался легкий стон: потревоженная каким-то видением
Лизочка заворочалась в постели, ее тельце изогнулось и придвинулось ближе к стене.
"Что это - кошмар или экстаз? Или они всегда идут рука об руку"? Лукин улыбнулся и
направился в туалет. Мимо него пролетела невесть откуда взявшаяся мысль о Дзопике и
скрылась где-то в направлении кухни. "Мается, наверно, бедолага. Ну да ладно, пусть себе
мается, что ему еще остается делать?"
Быстро покончив со своими утренними делами, Лукин склонился над забывшейся
своей подружкой, чмокнув ее в розовеющую и тонкую, как скорлупка мидии, ушную
раковину, и покинул квартиру. Но опустившись в гущу уличного гама и столпотворения
толпы, он внезапно ощутил страшную опустошенность и усталость, которая почти
мгновенно перешла на тело, ноги задрожали, и тошнота подобралась к затылку. Он
споткнулся и невольно посмотрел вниз, у самой подошвы в месиве бурого раскисшего
снега блеснула странного вида булавка, причудливо изогнутая и отдаленно
напоминающая крохотную виолончельку. "Золотая что ли?", - как-то отстраненно
подумал Лукин, но в следующую секунду "не поднимай!" молнией пронеслось в его
голове, однако, было уже поздно, он медленно и осторожно, из-за усиливающейся
тошноты, нагнулся, и в тот же миг, как только пальцы коснулись затейливого замочка,
что-то внутри него хлопнуло трескучим ударом электронного разряда, и сознание
выпрыгнуло из черепа, как отчаянный самоубийца из окна.
"Вот мудак", - произнес кто-то спокойно и даже с оттенком некоторой жалости, хоть и
не без примеси легкой укоризны, но чей это был голос, его личный, обращенный в свой
адрес, или чей-то другой, он определить уже не смог.
Обесточенное и отягощенное собственным присутствием тело тихо сползло на землю и
завалилось на бок, смешавшись со свалявшимся, как шерсть у бездомной собаки,
столичным снегом.
ИЗВЕСТИЕ
- Герман?
- Я слушаю.
- Матвей говорит.
- Приветствую тебя, дружище. Как твои творческие успехи? Совершенствуешь свой
стих?
- Совершенствую, куда же без этого? Но я вовсе не о поэзии с тобой хочу поговорить.
- Тогда о чем же, Матвей? Разве существует что-либо более достойное поэзии?
- Думаю, что нет, но иногда возникает необходимость говорить о вещах менее
достойных.
- Тогда это должна быть очень сильная необходимость.
- Ты угадал. Мы завтра собираемся у Николая Павловича.
- Я в курсе.
- Но знаешь, зачем?
- Зачем?
- Помнишь того клиента, который приходил к нам в последний раз?
- Помню. Мэтр им заинтересовался. Лукин, кажется, его фамилия?
- Да, Лукин.
- Ну и что?
- Дело в том, что этот Лукин умер.
Что-то тревожное выскочило из телефонной трубки и пробежало по лицу Германа.
- И как это произошло?
- А в том то и дело, что почти ничего не произошло. Тело нашли прямо возле его
подъезда и единственной особенностью было то, что из ладони его торчала странная
булавка.
- Булавка? - Герман ощутил мягкий толчок внутри живота. - А что за булавка?
- Булавка, правда, несколько необычная, то ли антикварная, то ли... ну в общем не
поймешь, какая, на скрипку в миниатюре похожа.
Герман почувствовал слабость, и ему показалось, что в трубке зазвучали мелкие
колокольчики, но впрочем, это длилось не больше секунды, после чего его спокойствие
вновь вернулось к нему.
- Ну а предполагаемая причина смерти какая? - ровным тоном спросил он. - И вообще,
откуда тебе это известно?
- В его бумажнике оказалась визитка Николая Павловича, больше никаких документов
нет. Соседей тоже не было поблизости. Поэтому сразу позвонили ему. Вот и все. Что
касается причины смерти, то врачи ничего сказать не могут. Интересно то, что с одной
стороны, еще не наступило трупное окоченение, хотя происшествие случилось вчера, с
другой - смерть налицо и ничего тут не попишешь.
- Однако интересно. Вначале он убивает свою возлюбленную, затем погибает сам. Ты
не находишь, что предопределенность конца в его судьбе обозначена слишком явно?
- В том то и дело, что не слишком. Его подруга жива.
- Но ведь он же ее задушил.
- Видать, не совсем. Во всяком случае она дышит, передвигается и разговаривает, и
завтра принесет кое-какие бумаги покойного.
- Ну что ж, разберемся. В конце концов, умер наш пациент, который пока не перестает
быть таковым, даже уйдя из жизни.
- Как тебя понимать?
- Иногда смерть человека может объяснить всю его жизнь. А это важно не только для
патологоанатомов.
- Готов согласиться.
- Ладно, Матвей, пока.
- До завтра.
ПРОНИКНОВЕНИЕ
Герман задумчиво положил телефонную трубку и несколько раз прошелся по комнате.
После посещения дачи Даниила он по другому стал ощущать мир. Не то, чтобы в его
сознании произошел взрыв или какие-нибудь глобальные и революционные
преобразования, но восприятие и личностное реагирование стали иными. Появилось
некое внутренее, глубинное спокойствие, которое позволяло без излишних
эмоциональных всплесков и более тесно приближаться к сути вещей. Если раньше в своей
работе он опирался на полученные знания и логику, то сейчас больше полагался на чутье
и способность к интуитивному проникновению в скрытый мир человека, его характер,
душу, судьбу. Таким образом, его психотерапевтическая деятельность теперь больше
использовала целостное видение пациента, нежели рационалистическое расчленение на
отдельные акты и реакции, что ничуть не противоречит его ориентированности на
психоаналитический процесс. Ведь самый лучший аналитик - это интуитивист. "Анализ
же без интуиции - удел ученика", -теперь он полностью осознавал смысл этих слов,
сказанных некогда Николаем Павловичем.
Известие о смерти Лукина и сопутствующей ей булавочке уже через несколько минут
он воспринял как нечто неизбежное и закономерное, хотя и не смог объяснить себе, в чем
тут неизбежность и закономерность. Тем не менее он уже чувствовал этого человека,
видел его и понимал, что тот нес в себе знак, который четко предопределял все то, что и
должно было случиться. Безусловно, каждый человек имеет этот знак, все дело в том, что
его нужно суметь различить, и недавно Герман ощутил в себе эту способность, которая
так или иначе или развивается, или усиливается у тех, кто занимается психоанализом. В
среде психоаналитиков она именуется психическим ясновидением.
ПО ДУРОСТИ, КОНЕЧНО
В салоне Николая Павловича собрались его обычные посетители - Матвей, Рита,
Герман. И пока ждали Лизу, которая вскоре должна появиться, мэтр готовил свой ни с
чем не сравнимый кофе, чей черно-коричневый запах утонченным восточным изыском
плавно плыл из кухни в гостиную, делая пространство плотным и ароматным.
Но вот на очередной волне душистого прилива из недр прихожей безымянным
поплавком вынырнул робкий звонок.
Лиза вошла, тонкая и бледная, с зияющими провалами зрачков, уводящих в
неизведанные заросли извилин, поселившихся внутри этой миниатюрной головки,
украшенной колечками закрученных волос.
Она казалась немного испуганной и растерянной, но чашечка кофе, обогащенного
коньяком, помогла ей освоиться в обстановке быстрее, чем это обычно в подобных
ситуациях бывает. Щечки ее порозовели, а пустота зрачков наполнилась блеском.
" А она хорошенькая, - подумала Рита, вглядываясь в подружку Лукина,- но странен его
выбор. Ему все больше нравились дамы оформленные, брунгильдистые, с крепкими
ляжками и сочными задами, а эта совсем как девочка: тонкие, хотя и стройные, ножки да,
наверно, костлявая попка. Интересно, они играли в декадентские игры?"
Но тут ее мысли были прерваны отеческими интонациями Николая Павловича:
- Мы вам искренно сочувствуем, Лизочка, и готовы помочь вам и сделать все, что в
наших силах.
Лизочка молча кивнула и по птичьи наклонилась к чашечке с кофе, отхлебывая мелкий
глоточек. Она все еще выглядела затравленным зверьком, хоть и спасшимся от погони и
очутившимся в безопасной норке, но пока продолжающим помнить и чувствовать
недавний ужас.
- Вы чувствуйте себя свободно и доверьтесь нам, - продолжил Николай Павлович, -
ладно?
- Ладно, - кивнула она, пал шиком поправляя выскользнувший из общей пряди
коконок.
- Ну вот и хорошо. Вы можете говорить и рассказывать нам все, что захотите, а мы
будем думать над тем, как сделать лучше.
- Я принесла его записки... часть из них я читала, и они мне показались немного
странными... ну, я не знаю, что еще сказать, ведь все-равно он не вернется. А еще... а еще...
- Лизочка шмыгнула носиком и уткнула заострившееся личико в свои хрупкие и, должно
быть, потные ладошки.
- Что еще, Лизочка, что? Доверьтесь нам. Что еще?
- А еще... - она чуть слышно всхлипнула и не отрывая рук от лица, от чего голос ее
слегка загнусавил, чуть растягивая слова, сказала, - а еще... я жду... ребеночка... вот... я -
беременная.
"Боже ж ты мой, - подумала Рита, - ну Лукин, ну производитель, - затем мысленно
обратившись к девушке, - ничего, бедняжечка моя, я от него тоже залетала. По дурости,
конечно".
Часть II
СЦЕНЫ ИЗ ЖИЗНИ ЦИНИКА,
ИЛИ HOMO VULGARIS
СТАРИЧОК
Сегодня разговаривал с одним старичком. У него привычка щелкать челюстями таким
вот манером. Сначала вытягивает нижнюю челюсть и выпячивает ее до тех пор, пока не
раздастся хруст. При этом впечатление такое, как будто закрой он рот, то эта челюсть
наденется ему на нос. Затем он убирал ее обратно в исходное положение и начинал ею
колебательные движения то влево, то вправо. Делал он это неистово и даже как-то
самозабвенно. Когда хруст прекращается, старик заводит разговор о политике,
паразитизме и бутербродах. После каждого моего замечания по какому-либо поводу он
возобновляет сеанс хруста и в конце концов изрекает: "Ну и что из этого проистекает?" И
в упор смотрит на меня своим желтым слезящимся взглядом.
Однажды я ему прямо сказал:
- Я вам не верю! А он ответил:
- Молодой человек, двадцатый век на исходе, и вы все еще верите людям? Я спросил:
- Скажите, Старичок, а что такое настоящий друг? Он ответил:
- Настоящий друг - это тот, при котором ты можешь свободно пукнуть.
ЭГО ЭРОСА
Я видел эти глаза!
И какая-то щемящая грусть пронзила меня. Что-то непонятное было в этих
очаровательных глазах. Лицо этой девушки, которая ехала со мной в автобусе, оказалось
пухленьким милым личиком. Определенный тип стандартной красоты, вернее,
смазливости. Но глаза! О эти глаза, опустошающие и ослепляющие. Огромные... и пустые.
Но пустота их не серая, не бесцветная. Это - черный космический вакуум. Как зимнее
солнце. Летнее, раскаленное, плавит воздух. Зимнее, отполированное, разреженное,
ослепляет. Солнце пустыни и солнце снежных вершин. Так и эти глаза. Я забыл обо всем
на свете. Мне захотелось безумного - мне захотелось влиться в эти бездонные, страшные
глаза.
Вначале, как только я почувствовал их взгляд, устремленный на меня, я смутился и
быстро отвернулся. Однако вскоре снова стал искать эти глаза - исподтишка и осторожно.
"Брось, брось, - говорил я себе, - не робей. Женщины не любят робости, им импонирует
дерзость. Отважься, если хочешь завладеть этими глазами, стать их властелином. Смотри,
я приказываю тебе, смотри в них не отрываясь". И смущение, и наглость одновременно
владели мною в этот момент.
Я сначала посмотрел на ее губы - для подстраховки. Потом резко и неожиданно - в
самые глаза, в самую засасывающую их черную глубь. Она смотрела на меня, не
отрываясь. Но я не отвел своего взгляда. Я испытывал сладостную пытку, приятнейшее
возбуждение, и в свой взгляд я старался вкладывать как можно больше демоничности. Я
переборол миг смущения.
Чем дольше я смотрел в ее глаза, тем сильнее меня тянуло к ней самой. Я ощутил
огромное желание, и чем дольше я смотрел в ее глаза, тем меньше скрывал свое желание,
и тем сильнее старался внушить ей мою страсть, а может быть даже и навязать. Да, да,
навязать. Как навязывает свою волю сильнейший.
Кое-какие соображения меня еще удерживали.
Но вот вышел последний пассажир.
Мы остались вдвоем, и я сорвался. Молниеносное движение тела, и я рядом с ней. Во
мне буйствовал самец. Я придвинулся к ней почти вплотную, но она отодвинулась от
меня. Тогда я приобнял ее и уткнулся в мясистую грудь. Еще какой-то мизерный,
скоротечный миг - и я обладатель этих глаз! Но в следующее мгновенье она заехала мне
локтем в челюсть.
- Но почему, сладостная? - опешил я.
- А ну-ка быстро ушел, понял? - тихо прорычала она. Тут я заметил, что у нее
прыщавый нос.
- Подумаешь! - я надменно поднялся и вышел на следующей остановке, поверженный и
опозоренный. Удивительнее всего было то, что в этом чувстве тоже было что-то
сладостное и томительное. Но еще удивительнее, что она выскочила следом за мной и,
подойдя ко мне, тихо сказала:
- Ну ладно, пошли, только у тебя презервативы есть?
Идеи приходят совершенно внезапно. Они толкутся в прихожей сознания. Они ждут
своей очереди и дерутся друг с другом за право войти ко мне первой. Но только я глух к
ним и жесток. И они старятся и умирают в прихожей. И теперь прихожая моего сознания
стала кладбищем идей.
Очень сложно достигнуть душевного равновесия, когда тебя атакуют полчища идей,
когда они норовят опрокинуть тебя и когда ты рискуешь оказаться погребенным под
ними.
Мой разум теперь - кладбище разлагающихся мыслей. И каждая из них мне мстит
теперь за то, что я в свое время не приметил ее и не придал ей никакого значения.
Но я стараюсь успокоить себя - все замечательно, все идет, как надо. Я свободен, и моя
свобода безгранична.
Я с восхищением и изучающе смотрю на женщин, но они почему-то в моем взгляде
видят только вожделение. Стоит только мне лишь взглянуть на одну из них
попристальнее, как она тут же начинает теребить свою юбку. Неужели у меня такой
откровенный похотливый взгляд самца?
В конце концов, я начинаю смотреть на них с вожделением и каждую из них желать.
Вообще, я люблю заниматься сексом. Это лучшая разрядка от накопившихся
неприятностей и невзгод, которые тяжким шлаком оседают в мозгу и ужасно засоряют
его.
На что стал похож мой мозг? На мусоропровод, заваленный всякими безобразными
отходами. Кое-где они начинают уже пускать зловоние. Нет, надо срочно освобождаться
от них.
Вчера я провел ночь с отличной девочкой. Девочке восемнадцать. Девочка тоже любит
заниматься любовью. К тому же девочка любит водочку.
Мы попили водочки, послушали музычку, а потом - в постельку. Наша постелька
поскрипывает, а моя девочка постанывает. Это очень артистично и эротично.
Пока она бежит подмываться, я закуриваю сигаретку и пытаюсь отрешиться от
окружающего. И я начинаю видеть, как среди ночи в черное окно льется голубой поток
мягкого лунного света и заполняет всю комнатенку. И я, зажмурившись, плаваю в этом
фосфоресцирующем мареве.
А подружка моя приходит из ванной, ложится ко мне под бочок и ничего не замечает.
Меня это злит, и я говорю ей, что она дура. "Сам дурак", - огрызается она и обиженно
отворачивается, подставляя свои свежие и плотные, как налившиеся яблоки, ягодицы
лунному потоку. Ее попа матово мерцает в лунном свете. Я начинаю нежно гладить по
этой сочной попе, и вскоре девочке надоедает дуться, и она вновь проявляет интерес к
любви. Мы оба счастливы до утра.
Утром я проституточку спровадил. И в одиночестве жую макароны, запивая кефиром.
И постепенно напиваюсь новой похотью.
Похоть моя - вовсе не прихоть, а способ существования.
Если я дольше трех дней воздерживаюсь и никого не люблю, то чувствовать начинаю
прескверно. Тогда я шляюсь по паркам и выискиваю подходящих девок. Моя разнузданная
походка обращает на себя внимание, и девки клюют, едут ко мне домой и ложатся ко мне
в постель. Бывают подобные случаи и летом на пляже. А если на пляже случается
изобилие тенистых кустиков, то я не откладываю дело в долгий ящик. Помнится, я
осчастливил в кустиках одну жизнерадостную вдовушку, в то время как ее не менее
жизнерадостные детишки с веселыми воплями плескались неподалеку. Она была мне так
благодарна, что предложила свои услуги и на будущее. Я подумал и согласился.
Я скажу так. Каждый человек в чем-то ущербен. У каждого есть своя сокровенная
тайна, страшная тайна, которую он не откроет даже самому близкому на свете человеку.
Так и живет человек в подсознательном страхе, что, не дай бог, откроется его тайна,
вскроется его нутро - позорища-то какая. Так мы все и живем.
Надо бы подстричь ногти. Безобразные у меня ногти, длинные, грязные, изогнутые.
Длинные ногти мешают думать, значит, их надо подстричь. Щелк, щелк, звяк, звяк -
клацают ножницы. И пока они клацают, я пытаюсь проникнуть в тайну бытия.
Я одержал над собой великую победу - перестал бояться тараканов. Я, вообще,
молодец.
Я тщательно обсасываю кисленькую карамельку. Она успокаивает мне нервы. А нервы
мои взвинчены. До предела. Кое-кому доставляет удовольствие говорить о том, как у него
взвинчены нервы. Они упиваются своими взвинченными нервами. А мне не до упоения.
Они у меня на самом деле взвинчены.
А время идет себе и идет. И каждую секунду что-то меняется. И через секунду живешь
уже совсем по другому. Не так, как секунду назад. И ты совсем другой, и жизнь совсем
другая, и люди совсем другие. За всех не отвечаю, но те, что вокруг, точно другие.
Говорят - люби человека, люби ближнего своего. А с какой стати? Скажете - позиция
эгоиста. Хорошо. Покажите мне неэгоиста. А заодно еще покажите и того, кто
добровольно бы подставил другую щеку, получив по одной. Нет таких. Есть? Не верю!
Многие не прочь поиграться в святость, а сами по ночам втихаря бегают на кухню по
кастрюлькам полазить - наверное, чтобы в дневной благости своей укрепиться.
И при всем том, что я сейчас сказал, смею заверить - я человек не злой. Я - человек
обычный. Homo vulgaris. Как и все люди, братья мои и сестры, которые и знать обо мне не
ведают, но которых я почему-то должен возлюбить, ну если и не возлюбить, то просто
любить, или хотя бы не ненавидеть. И не собираюсь. Потому и живу, как все - с той лишь
разницей, что признаюсь в этом.
Человек по природе своей говнюк. Этим и интересен.
Ехал как-то в пустом вагоне электрички, где, кроме меня и пьяненького пассажира, ни
души. Мужик похрапывал, привалившись к окну, рядом на сиденье лежали брошенные им
свертки. Поезд уже приближался к конечной станции, когда в наш вагон вошли два
милиционера и, не долго думая, направили свои правоохранительные стопы к
нарушителю общественного порядка, который смотрел уже, наверное, свой седьмой сон.
На попытки органов растормошить его, тот лишь бурчал и вяло отмахивался, пуская
слюни на подбородок.
Тем временем электричка подошла к перрону и остановилась. Я вышел на улицу, но
мой внутренний обыватель не мог упустить случая подсмотреть за чужими
неприятностями, и мы скользнули в тень фонарного столба. Ждать, однако, долго не
пришлось, и через несколько минут вижу - высовываются органы из ширинки дверного
проема, со свертками, но без их владельца, и, заговорщицки перемигиваясь, неторопливой
походкой шествующего правосудия направляются к вокзалу. Один орган, украшенный
кучерявым протуберанцем, лихо выбивающимся из-под молодецки заломленного
околыша, ухмыляется в нависающие усы, формой напоминающие ручку чемодана.
Они оказались говнюками втройне. Во-первых, потому что украли. Во-вторых, потому
что они, призванные пресекать воровство, сами пошли на это. А в-третьих, они опередили
меня.
Знал я одну особу, чья созревшая чувственность щедро снабжала меня
сладкострастными плодами этого созревания. Если во время моих посещений дома
находилась ее четырехлетняя дочка, то стратегическая мамаша либо отпускала девочку
погулять, либо отправляла в соседнюю комнату, запрещая ей заходить в спальню, так как
там, якобы, лопнула батарея, и дядя (то есть я) пришел ее починить. И пока ребенок
резвился в соседней комнате, я чинил раскаленную батарею ее резвой мамочки.
Однажды малышка разбила вазу. Разъяренная родительница схватила прыгалки и
жестоко отхлестала дочь, сопровождая свой акт возмездия заунывным рефреном "так
тебе, негодяйка, так тебе", после чего приказала той встать в угол, а сама, распаленная и
раскрасневшаяся, прошла в спальню, порывисто обнажилась и увлекла меня за своим
белым, исполненным желания, похотливым телом.
Впрочем наша связь долго не продолжалась, так как она стала требовать от меня
подарков и денег, что с моим мировоззрением отнюдь не совпадало. И мы с ней
расстались. Но я находился на вершине своего триумфа. Грязь человеческая беспредельна.
Я на каждом шагу и каждым свои поступком доказываю правду о человеке. И это
придает мне уверенности. И когда я с кем-нибудь разговариваю, я делаю такое выражение
лица, будто хочу спросить у моего собеседника: "Ну как у вас с подлостью, все в порядке?
Ведь сознайтесь, не далее, как вчера вы совершили очередную пакость, не в поступках,
так в мыслях. А? Ну сознайтесь. Ну да тут и нет ничего предосудительного. Ведь все мы
не без греха."
Вероятно, люди чувствуют значение моего взгляда и потому стараются поскорее
отделаться от меня. Оттого-то я и одинок всегда. Ведь люди негласно договорились
между собой не напоминать друг другу о низости своей. А я напоминаю. Одним своим
видом напоминаю. Я не говорю прямо. Я безмолвно напоминаю. И люди сторонятся
меня. Потому что чувствуют, что я знаю их подноготную.
С самого утра я предаю себя в руки Дао, а иными словами, ленюсь и валяю дурака.
Хорошо, что сегодня воскресенье, и никуда не надо спешить. Значит, я целый день могу
плавать в сизых клубах табачного дыма.
За окном падают листья. Новый порыв ветра уносит новую партию обреченных. Все
падающие листья кажутся одинаковыми. Но на самом деле у каждого свой характер. Вот
один падает плавно, покорно принимая смерть, он и летит тихо и незаметно. Другой же
торжественно и величаво встречает свое погребение. А третий, оторвавшись от общей
стаи, пытается брыкаться, кувыркается, сопротивляется вовсю, но все равно его
строптивого неизменно клонит к холодной земле, мертвым украшением которой он
должен стать.
Я умею растягивать и сжимать время. Я поставлю все часы циферблатом к стене и
начну отсчитывать время на мгновенья. Тогда длительность дня приравняется к
бесконечности. Впрочем, это одна из уловок, чтобы скоротать день, проводимый в
одиночестве. Одиночество - мое обычное состояние, даже когда я нахожусь в обществе
людей. Быть может, это мое свойство и помогает мне находиться и чувствовать себя
свободно в самых различных обществах.
Мне нравится смотреть этот кукольный спектакль. Он интересен и порою бывает
захватывающим. Конечно, человек это не тряпичная кукла, которая без ниточки даже
слабенько дернуться не может. Нет, человек - это очень сложная и хитро устроенная
кукла, которая способна производить впечатление, что может дергаться и без ниточки.
Но ниточки-то есть! Есть же ниточки. Нужно их просто уметь видеть.
И если их научиться видеть, то такое откроется! Но за всякое знание своя расплата. И
потому лучше их не видеть.
Я не боюсь одиночества. Я с ним свыкся и даже подружился. Мы с ним хорошие
друзья, и я чувствую себя с ним довольно уютно. Ничто и никто не тревожит моего покоя.
У меня нет никаких привязанностей. Сознание мое перестроилось таким образом, что,
когда я прихожу в пустую свою квартиру, мне начинает казаться, что в комнате, как
огромный бесплотный пес, лежит мое одиночество. Оно радостно и преданно встречает
меня. И мы с ним вместе обедаем или ужинаем, вместе читаем. Иногда я ему читаю вслух,
а оно ложится, свернувшись клубком, у моих ног. Иногда поздними вечерами я вывожу
его на прогулку. Оно радуется, и ликует, и на улице на время покидает меня, куда-то
уносится. И если исчезает надолго, я начинаю волноваться. Я ускоряю шаги, заворачиваю
за угол, и оно там наваливается на меня всей своей мягкой бесплотой массой. Так оно
развлекается, мое одиночество.
Но как-то в один из таких вечеров оно покинуло меня и долго не возвращалось.
Похоже, что я его потерял. Я его никак не мог отыскать. С улиц, залитых огнями, я
устремлялся в темные переулки. Но его нигде не было. И везде было пусто.
Я бестолку шатался по улицам поздним ....................... тоскливо взирая на черные окна
умывался под душем неоновым фонарным .................. безмолвные окна чужие окна
мок под дождем одинокий и грустный ....................... слушал шелест деревьев и ветра
грустный и праздный один во всем городе ................. неведомый шелест язык
незнакомый
но мне казалось что без перевода ................. я разговаривал с миром задумавшимся и
погруженным ушедшим в себя
я понимал эти ................................................... не понимал я но чувствовал знаки его и
символы
шорохи тайные ................................................. от молвы убе
...Закладка в соц.сетях
