Жанр: Психология
Досье на человека ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАН О ДУШЕ
Эрнест ЦВЕТКОВ
Эта книга о том, как иррациональное вторгается в повседневную жизнь каждого из нас
и, вступая во взаимодействие с судьбой, предопределяет ее развитие и траектории.
Внутри человеческого существования, среди его глубинных и затаенных пластов обитают
многочисленные фантомы, чьи призрачные проявления выплывают на поверхность наших
действий, поступков и устремлений.
Как обозначить ту сокровенную Силу, под чьим сакральным могуществом вибрируют
наши жизни? Или не Силу, а противоборство Сил, результатом которого является то, что
принято называть душой?...
"И если долго вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя".
Фридрих Ницше
"Дьявол не ведает, на кого работает".
Оскар Ичазо
"Человек достоин только ада и никак не менее, если он не достоин небес".
Иеромонах Серафим (Роуз)
"Мы приходим из Невидимого. Мы живем Им и с Ним".
Эрнест Холмс
"Та вечность, в которой человек живет, начинается прямо здесь и сейчас".
Эрнест Холмс
"И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны..."
Откр. Иоанна, 20:1
Мертвые стояли в ночи вдоль стен и восклицали: "Желаем знать о Боге!.."
В ночи снова воротились мертвые и говорили с жалким видом: "Еще про одно мы
забыли, дай нам наставление о человеке!"
Карл Густав Юнг
НОЧНОЙ САЛОН НА СРЕТЕНКЕ
ЛУКИН. БДЕНИЕ ПЕРВОЕ
Уже которую ноябрьскую ночь я сижу на кухне за своим одиноким столом и мусолю
остатки иссохшихся, но ранее проклятых для меня вопросов: "Что происходит и почему, и
как это могло произойти? И как случилось, что?.." Занятие в высшей степени
бессмысленное столь же, сколь и бесполезное. Потому что любой личный вопрос
сводится в конце концов к беспомощному риторическому воп-рошанию: "Что и за что?"
Которую ноябрьскую ночь я блуждаю своим замусоленным и осоловевшим взглядом по
черному квадрату окна, за которым простирается ночь, и в снежных натисках крадется
притихший город. Будто там, за этим окном в расслаивающихся черно-фиолетовых
наплывах ищу ответа. И рассеянно бренчу ложечкой о край остывшего стакана, взметая
рой чаинок в этой искусственной буре. Почему-то мне вспомнилась Катерина из "Грозы"
с ее вдохновенным "Ах, почему я не птица?". А я вот и не сожалею нисколько, что
никакая я не птица. Да и какая я к черту птица, а тем более и важная?! Я обыкновенная
чаинка в таком вот стакане. Кто-то неведомый взмахнет ложечкой, и я выплываю на
поверхность, кружа и взметаясь в своих липовых волнениях и страстишках. Забудется
неведомый некто, и чувствую, как иду ко дну, поднимая безмолвные вопли на всю
вселенную: "Караул! беда!" Утешаюсь лишь тем, что не я один такой. Наш брат
российский интеллигентишко любит понадорвать пупочек свой в таких вот исступленных
мазохистических бдениях. Да и антураж все тот же: полунощная кухонка, чаек с
деревенским медом и слезоточивыми проклятыми вопросами. Присовокупить еще сюда
желудочные капли, утепленные подштаники- и получим полный портрет в интерьере
того, кто, а вернее, что зовется совестью народа или нации.
Так удобно. Ты кричишь о мировой скорби или людском безумии, и никто не
заподозрит, что ты, милый мой, немножечко импотентен. Просто сочтут, что у тебя
"платформа такая", а, быть может, еще и присвоят почетное звание правдоискателя и
истинопоклонника. Нет, господа, в этом бог меня миловал, и в желудочных каплях,
розовых кальсончиках я не нуждаюсь, да и мужской немочью не страдаю. А потому на
истину мне наплевать, категория правды меня нисколько не интересует, а что до
человечества с его унылой растерянностью относительно наболевших проблем с
глобальным размахом, мне нет никакого дела. Слава Создателю, я до этого еще не дошел.
Но ведь могу же! Кажется, все к тому и движется.
Моя ситуация банальнее, а тем, следовательно, и мучительнее для меня. Просто моя
жизнь оборвалась. Оборвалась и полетела по инерции в какую-то пустоту. Я живу по
инерции. Будто случайная и брошенная вагонетка-малолитражка, которую просто так, без
злого умысла, да и вообще без всякого умысла, пнул подгулявший верзила стрелочник. И
едет себе эта вагонетка, едет безмозглая, пока не воткнется в тупик.
Телефон, друг мой, враг мой, предал меня. Замолчал намертво. Несколько дней сидел
не отходя - вдруг объявится кто-нибудь. Никого.
А ведь были, были времена... телефон чихал, плевался, стонал, распираемый жданными
и нежданными абонентами. И я тот час срывался и летел, несся, очертя голову, чтобы
приземлиться благополучно в какой-нибудь шумной компашке, где звонкие голоса
сливались с галдящим звоном бутылок, напоенных горячительным содержимым, где
прозрачный хмель неторопливой попойки царствовал вместе с булькающим коньячком,
салатом оливье и ароматными женщинами, чье поведение столь же легко, как и твое
летящее настроение. И на следующий день встречает тебя тихое утро в обличий
длинноволосой нимфы, гордой обладательницы крепких ляжек, прошедших далеко не в
одной постели и не одно боевое крещение. Ты чмокаешь ее в теплый дремлющий зад и,
выбиваясь из-под шуршащей простыни, устремляешься к серебристо поблескивающему
графинчику, без спешки и сухих судорожных взглатываний наполняешь прохладной, но
жгучей влагой пузатую рюмашку и, ловко подцепив маринованный груздь, отправляешь
все это внутрь себя.
Эти похмельные рассветы имеют свою прелесть и ничего общего не имеют с тяжелым
по-достоевски придавленным похмельным синдромом коммунально-портвейновой
окраски. Ты вновь устремляешься к своей пробуждающейся белозадой фемине, сопящей и
распираемой вожделением, и погружаешься в ее божественные развратные телеса.
Однажды такой феминой оказалась Рита, сладострастная, упоительная, исполненная
вожделения и бесстыдства, властная брунгильда с ногами, требующими безропотного
поклонения. И я склонился и припал к этим стопам, и острый каблучок стремительнее
стрелы Амура пронзил мое вспыхнувшее сердце. И я мелко суетился вокруг ее
обнаженных коленей и жалобно молил: "О королева моя, королева!" Впрочем, уже через
полчаса мы вдохновенно стонали под одним одеялом, и этот танец любви ненасытен был
и алчен. Как ненасытны и алчны были и наши следующие встречи, уже наедине. Хотя,
разумеется, и веселые сборища никуда не делись и шли своим чередом, и грибочки не
переводились, по-прежнему матово искрились горы салата оливье и чуть поменьше горки
красной зернистой, и коньячок булькал, как нескончаемый родник. Но это был уже
прекрасный фон, на котором исполняла свою главную партию вдохновеннообольстительная
Рита с распутными мерцающими очами, как об этом поется в
юношеских прыщавых романсах. Но глаза эти действительно мерцали и завораживали. От
этого взгляда, одного только взгляда, мужские ширинки раздувались, как щеки филина. А
мой пенис пребывал в постоянном экзальтированно приподнятом состоянии
восторженного отрока, воодушевленного своей заветной мечтой.
И - обрыв. Жизнь сорвалась с накатанной колеи и плавно заскользила в какой-то
немыслимой пустоте.
Бесшумная снежинка залетела в полуоткрытую форточку и растворилась в сизых
табачных наплывах, скопившихся под потолком. В комнате, поскрипывая кроватью, в
полусонном бормотанье ворочается Лизочка, моя нынешняя спутница жизни, вяловатая
особа, с тайной страстью исповедующая декаданс и помешанная на Бальмонте. Впрочем,
есть в этом нечто глумливо сладострастное - задрать ее бледные ноги в домашних
шлепанцах и поиметь в каком-нибудь не очень подходящем для этого месте, на том же
самом, к примеру, кухонном столе. После этого действительно хочется думать о судьбах
человечества и больше ни о чем другом.
Сейчас, Лизочка, сейчас, родная, душечка моя воздушная, додумаю свою очередную
неврастеническую горькую думу и приду к тебе, к твоему смазливому и пресноводному
взгляду, к твоему прохладному слюнявому ротику и влажному неглубокому дыханию.
И в который раз, позвякивая ложечкой и взметая рой чаинок, я спрашиваю себя: что
же, что же, что же произошло? Судьба? Наваждение? Кара? Ведь не только же в бабах и
водке дело. Ведь было же и другое - работа. Статьи и рецензии добросовестно в срок
выползали из-под раздолбленного от праведных трудов валика идей печатной машинки и
даже у кого-то из читателей вызывали так называемый живой отклик.
Правда, дальше статей дело не шло, однако, это из-за моего слишком подвижного
воображения. Как-то я задумал написать серьезное социологическое исследование о
картавом вожде и даже начал собирать материалы, но внезапно я представил себе его не
слишком официальный облик - в домашних кальсончиках, с увеличенной головой, с
венчиком атавизма на подбородке, бегает этакий резвунчик, семеня ножками, по
комнатам и с лукавым прищуром излагает программу максимум. И остыл к этой затее.
Даже немного испугался - уж не зашевелились ли во мне скрытые гомосексуальные
тенденции - почему вождь привиделся именно в исподнем?
Впрочем, относительно скрытого гомосексуализма я успокоился, разубежденный
Николаем Павловичем, в том смысле, что он скрыт, но в сублимированном виде есть у
всех и каждого. И тем не менее к фигуре вождя я окончательно охладел.
Между тем популярности у меня хватало, и мои философско-социологические эссе
пользовались определенным успехом у определенной части публики, той, чей
растревоженый интеллект мечется между Ницше, Шпенглером и кухонной плитой в
поисках вечно ускользающих истин.
И каждую неделю выступления в Клубе давали мне не только приток свежих денег, но
и приток свежих впечатлений. Вдохновленный собственным многоречием, я воспарял
вместе со слушателями к высотам извечно мудрых заповедей и в это время рыскал по
рядам в поисках не менее вдохновенных глаз интеллектуально неудовлетворенных
дамочек, в которых нетрудно было предугадать моих грядущих сексуальных партнерш.
Самое приятное, пожалуй, заключалось в том, что за свое вдохновение и удовольствие я
получал еще и деньги, и перспективы прелестного времяпрепровождения.
Теперь же ни вдохновения, ни удовольствия, ни перспектив. Хорошо, хоть деньги не
перевелись. А Публика - Дура. Ей надоели тонкие изыски интеллектуальных
наслаждений, видите ли, и каждый теперь тщит себя надеждой, что в глубине его сокрыт
пока что дремлющий Рокфеллер.
Женщины кинули меня все разом. Просто. Спокойно. Без всякой демонстративное.
(Уж последнего то я никак не ожидал.) Они перестали звонить, интересоваться моими
творческими успехами и моей яркой личностью на фоне этих самых успехов. Мои же
звонки даже намека на душевный трепет на том конце провода не вызывали. В конце
концов, моя уязвленная гордость заставила меня демонстративно оборвать контакты. Я
начинаю подозревать, что и растительная Лизочка проделает со мной подобное и
променяет мою изливающуюся потоком экспрессию на холодные обеды с каким-нибудь
эстетствующим придурком, одним из тех, что вечно околачиваются возле светской
богемы.
Одиночество заползло ко мне за пазуху и свернулось там клубком. Мир отвернулся от
меня и радует теперь других. Ну и пусть радует... А я выливаю остатки чая в свою
иссушенную сигаретами глотку и подкрадываюсь к Лизочке, чья вялая фантазия дает себе
сейчас волю в таинственных лабиринтах сновидения.
Я на цыпочках подхожу к скомканной фигурке, прикрытой полунаброшенными тенями
и одеялом, осторожно касаюсь коленом нашей низкой кровати и нависаю над Лизочкой.
На мгновенье ее дыхание притихло, словно повисло на невидимом волоске, но тут же ее
растопыренный ротик издал тонкопохрапывающий дискант. Я приблизился к ее лицу,
обрамленному в оправу химических кудряшек, и почему-то мне показалось, что тьма
вокруг сгустилась, и в этой плотной завесе ночи мелькнуло наваждение. Безумный
импульс пронзил воздух спальни и вошел в меня, заставив сердце подкатиться к горлу. И
тут Лизочка открыла вспыхнувшие изумлением и предчувствием глаза. Ее зрачки,
подернутые лунным блеском, в этот момент просочившимся сквозь тьму, устремились
прямо на меня, и я нырнул в какую-то страшную бездну и только успел осознать, что моя
правая рука сдавила ее тонкое горло и сжалась еще крепче, вдавив исказившееся лицо со
взметнувшимися кудряшками в глубину подушки. Ее тело несколько раз дернулось,
напрягшаяся гортань хрипло крякнула, и все стихло. И я почувствовал, что куда-то падаю.
НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ. НОЧНОЙ САЛОН
Ноябрьский ветер гонит по промерзшей земле обрывки старых афиш, слежавшийся
мусор, взметающиеся россыпи снежной пыли и запоздалых прохожих. Москва пустынна
такими вечерами, когда вступают в свою безраздельную власть неведомые силы - зла ли,
добра ли - неведомо никому, но лучше все равно посторониться, юркнуть в свою теплую
нору и притаиться там до утра, когда затихнут эти стихийные игры, где человек теряет
свою гордую маску и становится просто человечком, нелепой фигуркой, затерявшейся в
вихре таинственных водоворотов вселенной.
Иногда запутавшийся ветер подвывает то с рычащими грозными нотками в зияющих
жерлах водосточных труб, то с жалобными поскуливаниями под самыми окнами
низеньких первых этажей сретенских переулков - место, которое ночь отмечает своим
особым знаком. Так, например, если идти от самой Сухаревской площади, из подземных
недр которой вырастает загадочная церковь В Листах, по направлению к
Рождественскому бульвару, где Сретенка медленно прекращает свое существование,
словно уходя в иное измерение, можно обнаружить множество не совсем обычных
деталей, появляющихся ближе к ночи, хотя в какое конкретно время, трудно бывает
предугадать - каждый раз по разному. Так, например, немало подгулявших свидетелей,
застигнутых врасплох сретенскими ночными сумерками, рассказывало впоследствии об
одинокой тени, таинственно шатающейся у входа в лабиринты Большого Сухаревского
или Последнего переулков. Некоторые, те, кто чувствовал себя посмелее, даже пытались
окликнуть ее, но в ответ слышали или леденящее безмолвие черного силуэта, который тут
же при этом исчезал в какой-нибудь стене, или стоны, похожие на детский плач.
Наиболее предприимчивые после первого случая встречи возвращались в эти места и
пытались сетями изловить призрака, но последний оставался неумолим и неуловим. А
пустые сети уже к утру почему-то начинали гнить. А однажды в течение нескольких
темных часов заживо сгнила одна коммерческая палатка. Наиболее наблюдательные
подметили, что незадолго до этого вокруг нее кругами расхаживала загадочная тень.
Как бы то ни было, но загадочная зачарованность этих мест накладывает свой
отпечаток и на здешних жителей, которые, порою сами не ведая того, несут на себе или в
себе некую приобщенность к таинственным хитросплетениям бытия.
Ибо быт здесь и бытие неразделимы. Как высказался один местный философ: "Наш
быт определяет ваше бытие".
Так изрек один любитель оригинальной мудрости, который принадлежал к числу тех,
кто являлся постоянным посетителем известного салона Николая Павловича, седовласого
мэтра в области психоанализа, получившего соответствующее образование за границей. В
этом плане он, разумеется, был человеком уникальным и единственным в своем роде.
Пройдя пятидесятилетний рубеж, он подытожил свое существование и пришел к выводу,
что прожил хотя и трудно, но совсем не зря. Не сорвав громких оваций, на которые он
уповал в молодости, будущий мастер психологического нюанса решил развиваться не в
ширь, а в глубь и направил свой интерес вначале на бихевиористику, то есть науку о
человеческом поведении, а затем и на психоанализ, где и создал себе прочное, солидное и
внушающее доверие имя.
Разумеется, на первых порах он не мог афишировать свое искусство в отрасли, на
которую распространялось священное проклятие "ума, чести и совести нашей эпохи", и
потому вынужден был демонстрировать в светлое время суток скромные достоинства
образцового ординатора одной из психиатрических клиник. Однако ближе к вечеру он
преображался, а к ночи превращался в совсем уж иного человека - вальяжного хозяина
подпольного салона, где с компанией единомышленников обсуждал животрепещущие
проблемы потемок человеческой души или консультировал клиентов (и при этом брал
деньги!).
Но время шло своим чередом. Эпоха сошла с ума, потеряла честь и лишилась совести, и
салон Николая Павловича вышел из подполья. Официальная идеология согласилась, что
брать деньги за свою работу не есть преступление, и Николай Павлович задышал
свободнее и даже опубликовал несколько работ, касающихся новых подходов к терапии
неврозов психоаналитическим методом. И теперь многие начинающие душеведы
почитали за честь попасть под его патриаршее крыло, уютно пристроившееся в одном из
особняков на стыке Б. Сергиевского и Последнего переулков.
А в этот вечер в зеленом бархате его гостиной расположились вдумчивые
интеллектуалы, чьи способности вполне отвечали собственным потребностям.
Наслаждаясь процессом, творил мысль Герман Ростков, известный психотерапевт,
автор книг и участник телепередач, молодой человек, чей ум пребывал в состоянии
перманентного саморазвития, и склонный к лингвистическим изыскам. Ему благосклонно
оппонировала Рита, склонная к психологии и сексапильное(tm). Впрочем, она и была
профессиональным психологом и сексапильной женщиной. Матвей Голобородько, поэт -
верлибрист некоторых научных вещей не знал, но точно чувствовал их интуитивно, а
потому и вписывался органично в этот кружок исследователей человеческой природы.
- Видишь ли, Рита, - протянул Герман, позвякивая ложечкой, погрузившейся в черный
омут восточного кофе, - наш старина Фрейд был сам невротиком, и еще каким, а иначе бы
он и не сумел вывернуть наизнанку душу человеческую. Ведь его все открытия
представляют собой не что иное, как описание своих собственных переживаний. В этом
он близок Достоевскому, своему, можно сказать, предтече, духовидцу и провидцу,
который черпал материал из колодца собственных откровений. Все эти митеньки,
алешеньки, раскольниковы, смердяковы и т. д.:- все это сам Федор Михайлович. Не так
ли, Николай Павлович? - быстро переключился Герман на мэтра. Тот невозмутимо
приподнял уголок брови и слегка кивнул. - Иными словами, - продолжил Ростков, - быть
настоящим душеведом значит быть очень смелым человеком. Ведь только очень смелый
человек может подойти к краю собственной пропасти, заглянуть в нее и не отшатнуться.
За это он получает знания.
- За это же и расплачивается, - произнесла Рита, царственно забрасывая ногу на ногу и
сияя лайкровым блеском туго обтянутых бедер.
- Ты хочешь сказать, что он закладывает свою душу себе же самому? - ухмыльнулся
Герман.
- А что, неплохой пассаж, - заметил мэтр, позволяя себе некоторую уважительную
небрежность, - послушайте, как неплохо звучит: "Человек закладывает свою душу себе же
самому и за это несет неизбежную расплату". Большинство людей, уверяю вас, так и
поступает. Но мало кто из них получает знание.
- Знание от Бога, - вмешался верлибрист, почесывая бородку.
- Верно! - воскликнул Николай Павлович.
- А незнание? - эхом откликнулся Герман, ожидая некоторого замешательства и
готовясь к очередному каскаду силлогизмов.
- Э-э, батенька, - мягко сказал Николай Павлович, - сейчас Матвей попадется на вашу
удочку, и тут-то вы его и прихлопнете.
Матвей клюнул бородкой и с христианским выражением в глазах произнес:
- А вот и нет, Николай Павлович, а вот и не прихлопнет. Я знаю, что он готовит: ждет,
чтобы я сказал, мол, незнание от дьявола. А тут он и выдаст: "А что, Матвей, согласись -
знание, которым ты обладаешь, всего лишь крупица с той бездной незнания, в которой ты
пребываешь или которая в тебе пребывает, что в сущности одно то же".
Все легко рассмеялись, а Рита грациозно при этом еще и откинулась на спинку кресла,
отчего ее круто взмытое вверх бедро еще раз заманчиво блеснуло в бархатистых полутонах
уютного кабинета.
- Да, Матвей, тебе дано читать в книге сердец, - откликнулся элегантный Герман.
- С кем поведешься, от того и наберешься, - пробурчал поэт - верлибрист, и его бородка
взлетела победоносным клинышком.
- И тем не менее, - произнес Герман... но тут его фраза продолжилась музыкально
изысканным телефонным тенором, просочившимся в гостиную из соседней комнаты.
- Прошу меня извинить, господа, - Николай Павлович воспарил над своим креслом и
тихо уплыл в кабинет, шурша лодочками тапочек о мягкие половицы. Часы отозвались и
звякнули двенадцать раз. Была полночь.
ЛУКИН. БДЕНИЕ ВТОРОЕ
И я куда-то провалился. Я упал. Я пал. Я - убийца. И теперь в сновидениях мне будет
являться призрак Лизочки с теплым шепотом "Убивец", и ее бледно-синюшные уста
будут тянуться к моему горлу. А я, печальный и распятый на кресте собственной совести,
измученный посещениями кошмарных видений, подвешу себя на подтяжках в какомнибудь
клозете и перед судорожной кончиной пущу последнюю струю оргазма. В штаны.
Впрочем, это только возможный вариант, но не последний. Но что же мне делать теперь?
Что? Вокруг все тот же ноябрь и та же ночь. И рядом совсем темнеют силуэты мрачных
домов. И канал с ледяной водой. Я стою на набережной, облокотившись на чугунный
парапет, и смотрю в черную воду... вот второй возможный вариант. А может быть, все
варианты уже позади и теперь я в аду? Сартр сказал: "Ад - это другие". Но если я сейчас в
аду, то я могу сказать, что ад - это точка абсолютнейшего, сконцентрированного
одиночества посреди пустой вселенной. В данном случае этой пустой вселенной
оказалась кадашевская набережная с ее ночным пронзающим ветром. Ветер забирается
под мой плащ, в котором неизвестно как я оказался, и пытается забраться внутрь меня. А
я не понимаю, холодно мне или нет. Я не содрогаюсь от промозглой сырости осеннего
ночного часа, потому что я в аду. Только высохшие губы беспомощно шамкают, тоскуя по
сигаретке. И в бездонном кармане рука пытается отыскать заветное курево, но едва лишь
нащупывает помятую тряпочку - безвольно повисший и вялый пенис, потерявший всякую
ориентацию в жизненном пространстве. Мой пенис повесили за его прошлые боевые
заслуги. Или он сам повесился? От тоски и отчаянно безуспешных попыток найти идеал?
Чье женское убежище скучает сейчас по нему? Ничье! Он одинок, как и я. Он - тоже в аду.
Хотя он и не убийца. Но... вот он, то ли под иссякающей энергией моих пальцев, то ли
почуяв что-то неладное, начал постепенно надуваться и теплеть. Чуть поодаль от меня
шевельнулась смутная тень. Член указывал в ее направлении. Сделав несколько шагов
вдоль набережной, я повернул к переулку, на острой окраине которого обозначилась
фигура, чье равновесие не отличалось особой устойчивостью, но чей бюст напористо и
агрессивно выступал из темноты. Над бюстом маячила голова, увенчанная вязаной
спортивной шапочкой. А рот фосфоресцировал, поигрывая сигаретой. Я подошел почти
вплотную, и, словно отделившийся от меня, мой голос шлепнулся к ее ногам:
- Мадам, закурить у вас не будет?
Она сверху вниз окатила меня водянисто-серыми своими очами и, вынув сигарету изо
рта, передала ее мне. Я вцепился зубами в слюнявый фильтр и глубоко затянулся. Голос
вернулся ко мне, и теперь я мог членораздельно что-то сказать. Это что-то не поражало
оригинальностью, но зато это уже было кое-что. Чуть успокоившись, я сказал:
- Ночная прогулка, мадам?
- Водочки хочешь? - отозвалась она.
- Непрочь.
- Пошли.
Мы молча двинулись в сторону сгущающихся домов. Примерно через каждые три шага
ее заносило в мою сторону, и при этом в штанах у меня вздрагивало. Завернув в тесный и
вонючий дворик, мы наконец вошли в тускло освещаемый подъезд, тяжелое и сырое тепло
которого сразу навалилось на меня.
Мы поднялись по трухлявой лестнице на последний, третий этаж, и она подошла к
батарее, из-за которой и достала наполовину наполненную бутылку "Столичной" и
стакан с помутневшими стенками. Порывшись в сумочке, мадам извлекла сверток, в
котором оказался шоколадный батончик и несколько кружков печенья.
- Давай присядем, - сипло сказала она и тяжело навалилась крепким задом на жалобно
пискнувшую ступеньку. Я присел рядом, касаясь ее ляжки, и вожделенно взглотнул.
Безмолвно, словно совершая ритуальное таинство, мы по очереди выпили и по кусочку
отломили от шоколадки. Внутри у меня потеплело, и я начал ощущать, как медленно
перемещаюсь из зоны ада в зону рая.
- Тебя как зовут? - забывая об убийстве, с тихой радостью спросил я свою ночную
спутницу.
- Таня, - коротко икнув, ответила она.
- А ты здесь живешь, Танечка?
- Да, вон моя дверь, - Танечка ткнула рукой в направлении коричневой облупленной
двери.
- А почему же мы не пройдем в твои покои?
- Сейчас нельзя.
- Почему же?
- Потому что сейчас у меня там ребенок и муж.
- А почему же ты не дома?
- Я всегда выхожу в это время прогуляться.
- И водочки попить на лестничной клетке?
- А в этом есть своя особая прелесть. Свой шарм, что ли, - задумчиво сказала она, и ее
голос мягко ткнулся в занывший низ моего живота.
- И когда же ты возвращаешься домой?
- По-разному. Как когда.
- Бывает, что и под утро?
- Стараюсь до того, как муж проснется.
- А все-таки чем же ты занимаешься во время своих прогулок?
- Воздухом дышу.
- И легко дышится?
Она развернулась ко мне и взглядом уперлась в мою переносицу:
- Послушай, а ты всегда такой дотошный? А ты сам-то что делаешь в это время на
улице?
- Все, Танечка, извини, не буду таким дотошным. Давай лучше еще водочки выпьем. А?
- Давай, наливай.
Мы выпили еще, и я прошептал ей в ухо:
- А можно я тебя поцелую?
- Зачем? - делаясь монотонной, спросила она.
- В знак расположения и дружбы.
- И что дальше?
Наш диалог вошел в стандартную, хорошо накатанную колею, когда в подобной
ситуации женщины отвечают почти всегда одинаковыми словами - "зачем", "и что
дальше", "а может не стоит", а мужчины получают заведомо известный результат,
который их вполне удовлетворяет. Поэтому, не затрачивая усилия на дальнейшие
словесные атаки, я сполз со ступеньки и, упершись уже порядком набухшим своим
естеством в ее колено, навалился на нее и вцепился своими повлажневшими губами в
со
...Закладка в соц.сетях
