Жанр: Психология
Досье на человека ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАН О ДУШЕ
...орию ее заболевания, она рассказала, что
никогда в жизни не страдала подобными состояниями до тех пор, пока не
присоединилась к одной группе, которая увлекалась различного рода оккультными
экспериментами. Воодушевленная возможностью пощекотать свою нервную систему,
восторженная девица пылко погрузилась в сатанинские мистерии и медитации на
знаменитом числе 666, которые сопровождала практикой по вызыванию духов с помощью
различных заклинаний. Вначале духи не приходили, а полуночные таинства
заканчивались милыми сексуальными потасовками, в которых, однако, и проглядывали
элементы таинственного символизма, но в одну прекрасную ночь, когда полная луна тихо
нависла над земными страстями, поклонница темного культа, устроившись перед
магическим зеркалом, вдруг ощутила озноб, пробежавший по спине. В следующую
секунду из зеркала выпрыгнула юркая тень и скользнула в сторону заклинательницы.
Почти в это же мгновение она почувствовала, что тело ее неестественным образом
выгибается, а сознание куда-то уплывает. Испытывая жуткий страх, она хотела закричать
и прийти в себя, стряхнув это наваждение, но будто, парализованная, она не смогла издать
ни звука. И тут ей показалось, что кто-то входит к ней внутрь. В это время с ней и
случился первый приступ.
Здесь, конечно, можно предположить, что некие предрасполагающие личностные
особенности привели ее в конце концов к тому состоянию, в котором она и обратилась за
помощью. Такое предположить можно, если бы были эти особенности. Да ведь дело в
том, что никаких таких особенностей не было, о чем говорят и свидетельства родителей,
которые знали дочь как натуру уравновешенную, спокойную, даже в период властного
пубертата, и уж никоим образом не склонную к различного рода демонстративным
реакциям или к поведению, которое у окружающих может вызвать некоторое недоумение.
Единственным экстраординарным событием в жизни молодой особы явились ее игры с
тремя шестерками.
Увы, я не смог ей помочь. Медицина отступила перед этим натиском Неведомого.
Раздался телефонный звонок. Герман поднял трубку: "Алло". В ответ - серебристые
колокольчики хихиканья. Еще раз: "Говорите, я слушаю вас". Мелкий, дробный хохоток
сыпался из трубки. Было около пяти утра.
Запись из дневника
К сожалению, почерк мой сейчас нетверд. Как нетверд разум и нетверд язык. Потому
что я пьян. И пьян серьезно. Я пью уже второй день подряд. Я сознаю, что у меня нет
компульсивного влечения к алкоголю. Его никогда и не наблюдалось. Его нет и сейчас.
Но я почему-то пью. Водку. Зачем я это делаю? Не знаю. Ко мне ночью опять приходила
эта ужасная старуха. Она назойливо твердила свой бред, а я слушал, как какой-нибудь
придурок, помешавшийся на откровениях безумного гуру. В этом сне рядом с ней был
какой-то карлик. Карлик под ее бормотание корчил рожи и хромая приплясывал. Иногда
он норовил уцепиться за мой рукав, но каждый раз отскакивал, будто ему что-то мешало.
Затем старуха повернулась ко мне, так, что я сумел различить ее лицо, и четко
выговорила, но почему-то снова по английски: "Dont trouble trouble until trouble troubles
you". Затем она сделала короткую паузу, после чего добавила, но уже по русски: "Не
связывайся со злом, будут неприятности. Не свяжешься со злом, не заразишься злом". Я
снова проснулся около трех ночи. Комната, все окружающие предметы словно кружились,
плыли, вибрировали. Я забросил подальше книжку по оккультизму, так как она явно не
способствовала моему душевному равновесию. И чтобы успокоиться и хоть как-то согреть
свою душу, я принял грамм сто. Душа согрелась, разум успокоился, и остаток ночи я
провел спокойно, если не считать, что утром ощутил признаки сильнейшего похмелья.
Тогда я налил себе еще и принял вторую дозу ранним тоскливым утром. И понял, что
никуда сегодня не пойду. И не потому, что мне захотелось напиться, а потому, что мною
овладела тревога, с того самого момента, как я услышал в трубке хихиканье. Нельзя
сказать, чтобы оно меня как-то напугало. Меня вообще трудно чем-либо напугать. Но
вдобавок еще эти повторяющиеся сны... в общем внутри стало тревожно и появилось
ощущение надвигающейся беды.
Я понимал всю беспричинность этого ощущения, но, увы, понимание не приводило к
облегчению. Попытки разобраться в происходящем ни к чему не привели, но охлажденная
водочка под огурчик несколько смягчила невыразимую тоску бытия. Тогда я решил
позвонить Скульптору и предложить ему составить мне нетрезвую компанию. Он живо и
художественно представил себе подобную перспективу и размашистым эмоциональным
мазком выразил свое экспрессивное согласие. Я, порядком уже поднакачавшись, кое-как
залез в машину и в состоянии автопилота доехал до его мастерской в Бирюлево. Мы
выпивали и говорили о самых различных вещах, в том числе и о тех, которые стали
происходить со мной в последнее время. Он ударял рукой по столу и кричал: "Поверь
мне, это не шутки! Не знаю, каким образом, но ты действительно соприкоснулся с чем-то
Запредельным, а уж оно то существует, я точно знаю... Ну ладно, давай еще по маленькой
хряпнем". Мы хряпали по маленькой, закусывали яичницей на шкварках и
бронзовобокими шпротами, и он снова продолжал: "Поверь моей творческой интуиции,
моему художественному чутью, тот тип в Сохо и старуха, которая все время является тебе,
они связаны какой-то единой таинственной нитью. Ведь ты же прекрасно отдаешь себе
отчет в том, что твои встречи с ними были на самом деле! Чего же тебе еще надо?"
- Да, но почему именно ко мне они имеют отношение, а не к кому-то другому, более
мистически настроенному и более достойному кандидату на подобное общение?
- Почему? А вот почему. Это некое предупреждение. Вспомни, чем ты занимался в
последнее время, я имею в виду, какой предмет занимал твой научный интерес? Что ты
пытался исследовать и над чем работал в последнее время?
- Да в общем-то ничего особенного.
- И все же, какая тема?
- Ну... тема вырождения, дегенерации, попытка определить источник и механизм этого
явления, заключено ли оно только внутри человека, или же имеет свои корни и за
пределами личности...
- И ты это называешь: "ничего особенного"?
- А что в этом, действительно, особенного? Обычное научное исследование.
- Ишь ты какой обычный выискался. Ведь ты же предпринял попытку залезть в самую
сердцевину зла! Ты тронул дерьмо и хочешь при этом, чтобы оно еще и не завоняло?
Такого, голубчик, не бывает. Ты расшевелил дерьмо, и оно начало вонять, и первая вонь
пошла на тебя. Но это еще пока только вонь. Если ты не будешь себя защищать, то,
пожалуй, и потонешь в нем. Захлебнулся в говне и был таков. И здесь есть два пути.
Первый - внять предупреждению и убраться подальше, просто отойти от этой темы, и все
тут, переключиться на что-нибудь более нейтральное. И второй - научиться защищаться и
при этом продолжать заниматься подобными исследованиями. Тогда тебя никакое зло не
тронет.
- А что значит защищаться? И с помощью чего? Медитацией или популярными ныне,
но во мне лично вызывающими некоторую смешливость, психоэнергетическими
методами? Вот ты, например, творишь, тебе просто. Изваял нечто прекрасное и
защитился творчеством.
- Э-э, брат, тут ты не совсем прав. Творчество - вещь довольно коварная и именно
творческая личность часто оказывается в наиболее опасных и уязвимых ситуациях с точки
зрения той проблемы, которую мы с тобой рассматриваем. Ведь что такое творчество по
большому счету? Творчество - это магия. А магия, как ты знаешь, бывает черной и белой.
Стало быть, творчество - это то пространство, где влияния дьявола и влияния Бога
соседствуют. И если ты не подпадаешь под одно влияние, то обязательно подпадаешь под
другое. Ты обратил внимание, что немалое количество творцов заканчивало
сумасшествием или дегенерацией? Ван Гог поселился в дурдоме, Ницше также
окончательно свихнулся, активный педераст Рембо сгнил, его любовник, пассивный
педераст Верлен, выродился и превратился в кучу хлама. Разрушители, ниспровергатели,
революционеры, бунтари, поджигатели - все они закончили свое существование самым
естественным и закономерным образом, как и подобает дегенератам. Видишь ли, талант -
это такая штука, которая управляется нездешними силами, и если ты его хочешь
реализовать, то волей или неволей ты входишь в тот мир, часть твоего существа окунается
в потусторонние владения. Начинается магия. И не последнее слово за тобой, какую
форму ее выбрать - черную или белую.
- А ты сам какую выбрал?
- А я - серую. Я не лезу в гении. С меня достаточно того, что я выполняю заказы и
придаю официозу офисов статуэточно-интерьерный вид своими полуфабрикатами. Ведь
кто-то должен выполнять и такую работу. Не каждый же должен специализироваться
исключительно по Никам или Венерам Милосским. Хотя, разумеется, в юности у меня
были и свои мечты и амбиции. Я грезил высокими полетами и в общем-то небезуспешно.
Но однажды я понял, что начинаю входить в этот самый запредельный мир, который,
разумеется, требует жертв. А жертвы все те же самые - время, "Я", душа. Ведь ты как бы
нанимаешься на работу в Высший департамент и отныне все силы должен отдавать
служению ему и только ему. Заманчиво, волнующе. Но тут тебе и условия контрактика
показывают: мол, мы тебя обеспечиваем тем-то и тем-то, ну вдохновением, например,
минутами озарения и неземной радости, но ты за это обязан... Всякое служение есть в
своем роде жертвоприношение. А кроме того, как я уже говорил, входя в этот
департамент, ты обязан определиться в своих пристрастиях и выбрать покровителя, то
есть ту силу, которой собираешься служить. А для этого нужно иметь свою собственную
силу, силу духа что ли. Вот я и подумал в тот момент, что не готов к подобным
испытаниям, оставил этот путь и выбрал свою маленькую прикладную дорожку. И мне
спокойно. Мне открывалась возможность того, про что говорят "многое дано", но ведь ты
знаешь - "кому многое дано, с того многое и взыщется". Что же касается тебя, то ты,
Герман, переступил порог этого департамента и назад тебе ходу нет. Слишком далеко ты
зашел, но тут же и попал в клубок этих противоречивых влияний. Ты готов был
жертвовать собой, и тебе сопутствовал успех, но ты пользовался как даром одной
стороны, так и услугами другой, и настал момент, когда там тебе сказали: "Стоп!
Определись, кому служить. Пока достаточно с тебя известности, денег и жизненных
красот. Подумай и давай ответ". И если бы ты был художником или музыкантом, то и
разговор был бы другой, более простой и короткий, как у меня, допустим. Но постольку,
поскольку ты начал уже вторгаться своими исследованиями в святая святых того
департамента, значит ты забрался на достаточно высокую ступеньку. А это уже
небезопасно. Ты чувствуешь, что пробрался дальше, и вот уже душа твоя наполняется
гордыней и тщеславием, дескать, вот я какой незаурядный. А ведь это смертельный удар,
который наносится тебе некоторыми структурами все того же департамента. Тебя
пытаются защитить, но если ты не принимаешь защиту, то автоматически подвергаешься
нападению с другой стороны. Так что все происходящее с тобой, закономерно. Ты влетел
на развилку, но тут тебе действительно нужно остановиться, подождать, подумать и
выбрать. Ну ладно... давай еще хряпнем.
- Давай хряпнем. Ну а все-таки, как же защищаться?
- Это тебе Даниил объяснит лучше моего.
- А кто этот Даниил?
- Я тебя познакомлю с ним. Ты мне звякни, напомни. Это личность, которая более
глубоко разбирается в подобных вопросах.
Мы просидели со Скульптором всю ночь, выпивая, закусывая и беседуя. Потом до
полудня отсыпались. Затем я поехал к себе и обнаружил входные двери открытыми.
Квартиру обчистили. Нельзя сказать, чтобы уж совсем начисто. Но чисто. После первого
осмотра места происшествия я обнаружил у порога необычной формы булавку, которая,
однако, показалась мне странно знакомой. Где же я ее видел? Ну да... конечно же, она
была на пиджаке карлика, что вместе со старухой являлся в мой сон.
ПРЕОБРАЖЕНИЕ
После этого случая Герман перестал пить, но впал в глубокое уныние. Мир показался
ему чужим и отчужденным, а какие-либо действия бессмысленными. Он заперся дома и
не отвечал на телефонные звонки и даже пропустил очередное собрание в салоне Николая
Павловича, хотя и жил неподалеку. Механически перелистывая свои архивы - кипы бумаг,
в которых были записаны многочисленные клинические случаи, он только монотонно
приговаривал: "Боже, ну откуда все это берется?", после чего бродил по квартире,
бесцельно и тихо, без удовольствия попыхивая то сигаретой, то трубкой, да изредка
притрагивался к давно остывшему чаю.
Странные звонки внезапно прекратились, а по ночам перестала являться старуха, сны
стали спокойными и вялыми, как позднеосенние дни. Даже одно из своих излюбленных
удовольствий - баню - он отменил - "к чему все это"? И таким вот плавным и
замедленным образом уныние переползло в апатию. Душа словно бы задремала и
перестала реагировать на сигналы окружающего мира. Но в то же время какая-то
глубинная часть личности сопротивлялась этому состоянию, она пыталась
активизироваться и пробиться на поверхность, чтобы утвердить себя и утвердить жизнь.
Герман чувствовал ее смутные шевеления, ее попытки, пока еще слабые, но упорные и
настойчивые. И в какой-то миг он осознал, что стремится помочь этой части развиться,
укрепить силы и позиции, что он ищет более тесного контакта с ней. И наконец в один
момент он снял телефонную трубку, следуя за тонкой ниточкой интуиции, и позвонил
Скульптору, чей глуховатый голос не замедлил откликнуться на том конце провода.
- А, это ты, старик, ну как дела?
- Да потихонечку.
- Ну это хорошо, что потихонечку, потихонечку и надо. Страсти улеглись?
- Вроде бы...
- Слушай, у меня тут как раз Даниил сидит. А что если мы сочиним что-нибудь этакое
ипровизированное?
- А почему бы и не сочинить?
- Ну вот и отлично. Давай подкатывай. А отсюда недалеко, на одну дачку дернем.
Увидев Даниила, Герман на некоторое время ощутил легкое беспокойство, почти
волнение, которое, однако, через несколько секунд прошло. Перед ним стоял человек,
лицо которого поражало своим чистым спокойствием и в то же время полной
включенностью в земное, без отрешенности. В глазах чувствовалась глубина, но без
проблесков скорби и отпечаткой пережитого, как это зачастую бывает. Для того, чтобы
познать природу человеческую, нужно многое испытать и выстрадать, даже лик Николая
Павловича несет на себе некоторый оттенок мученичества. Но у этого парня, скорее всего,
ровесника Герману, полностью отсутствовали все атрибуты познавшего трагизм бытия
мудреца. Он смотрел прямо, безмятежно, и взгляд его был полон силы.
- Рад знакомству, - ответствовал Герман и затем, повернувшись к Скульптору, спросил:
- А куда двинем?
- А ко мне на дачу и двинем, - сказал Даниил, - здесь недалеко. Подышим, попаримся,
подзарядимся.
- Ну и прекрасно.
Машина повернула на проселочную дорогу, скрипя утрамбованным снегом, и тихо
подъехала к двухэтажному бревенчатому дому, за которым начинался, или вернее,
продолжался лес. Из-за забора выглянула черно-рыжая морда ротвейлера Гошки,
приветствуя хозяина, и Герман почувствовал, как плавно растворяется в прекрасной
бездумности накатывающего блаженства. На какой-то миг он выскользнул из ситуации и
вспомнил давно забытые студенческие дни, когда испытывал нечто подобное.
А снегу то, снегу навалило в эту зиму! Геометрические плоскости крыш, выбеленные
до ослепительности, парят над черными прямоугольниками окон. Оконные стекла
действительно кажутся на расстоянии черными. Черные квадраты, пересеченные
коричневыми или белыми рамами. Снег везде. Он заполняет воздух, он заполняет
пространство, и иногда кажется, что он залетел откуда-то из четвертого измерения. А
иначе как же объяснить такое непостижимое количество снега? Когда идет снег, на улице
всегда тихо, можно сказать, что снег несет с собой тишину, можно даже сказать больше:
снег - это застывшая тишина. Когда концентрация тишины становится предельной, она
выпадает в осадок, и осадок этот является в виде снега. Но это все фантазии. Ты помнишь,
как мы любили сочинять самые невероятные предположения относительно самых
различных явлений, окружающих и неокружающих нас? Это было пленительное время, ни
к чему не обязывающее и наполненное таинством, тогда мир представал как мистерия, и
мы сами себе казались посвященными в эту мистерию. А потом время распадалось на
атомы, и тома впечатлений распадались на отдельные страницы отдельных
воспоминаний, а то и на крохотные строчки в записной книжке, а то и просто - на
обрывки слов, шершавые и шелушащиеся, как старые газетные листы. И по поводу этого
ты любил спрашивать: "А мы то не атомы?" Вопрос звучал риторически, но кто из нас не
любил риторики? Мы все любили в той или иной степени повитийствовать или
поораторствовать, или поспорить, или подебатировать о смысле мироздания, которое
оказалось зашифрованным. А мироздание-то зашифровано. Как мы хохотали, когда
поняли это. Мы долго блуждали около, пока случайно не попали в крохотную комнатку,
которая называется пониманием. Да, оказалось, что так: понимание - это пространство, в
которое надо войти. В честь этого мы наполнили свою замусоленную, но просторную
авоську дешевым портвейном и устроили поминки по утраченным иллюзиям в одном
уютном особнячке, который сторожил один наш знакомый мыслитель и смысло-искатель.
Он, кстати, и сейчас сторожит все тот же особнячок, уютный маленький музей, по-моему
он даже сегодня работает. Поминки проходили чрезвычайно экстраординарно.
Оранжевый портвейн закусывали пирожками из близлежащей пельменной, крякали от
наслаждения, которое рождает тесная компания, теплая каморочка, согревающие напитки
и горячая закуска.
Крякали от наслаждения и упивались свободой мысли и в конце концов упились
портвейном. И остаток ночи провели в сладкой дреме на колченогих стульях в позе
кучера. А утро принесло новые ощущения в виде головной боли, но, как ни странно,
головная боль только усиливала остроту восприятия. Воспрянув духом, мы допили и
доели, попили чайку с карамельками, которые почему-то слегка попахивали мылом, наш
мыслитель-самоучка (ему нравилось называть себя - мыслитель-автодидакт) сдал смену,
после чего мы вышли из уютного особнячка и на заснеженном крылечке обнаружили, что
перед нами раскинулась бесконечность. Бесконечность проявлялась в разлетающихся
улицах, машинах, домах, а также в чувстве некоторой неопределенности и
подсасывающей тоски. Пространство навалилось на нас, и начальным нашим
неосознанным импульсом было стремление опять войти внутрь, в нашу каморку, к
нашему столику подсесть и продолжить прерванное таинство, но мы поняли, что это не
выход, что нельзя соединить разорванную нить, не оставляя узла, и что каморка уже не та,
и мы будем не те, и даже если мы войдем внутрь, чувство неопределенности останется,
правда уже с другим оттенком - оттенком незавершенности. А между тем пространство
начало расслаиваться и грозило поглотить нас, и понимание куда-то уползало, и мы
рисковали остаться в подвешенном состоянии, пока кто-то из нас не предложил пойти в
баню. Это предприятие обещало совершенно новый поворот событий и новые
впечатления, и даже новые идеи, и мы пошли в баню, и пока тело парилось, душа парила в
эфирных сферах. А в той же самой авоське позвякивали радостно бутылки с морозным
пивком, дожидаясь нас, томящихся в полынных ароматах парилки. Николаша, наш
философ-автодидакт, подбрасывал парку и приговаривал: "Счастье - это значит вовремя
вспомнить, что тебе хорошо". И на бревенчатых стенах благоухали веточки полыни. И
хмельной бас Николаши вплывал в разомлевшие уши: "Счастье - это когда живешь в
сейчас, так что давайте жить в сейчас"... и мы жили в сейчас, и уже не чувствовалось
подсасывающей и расслаивающейся тоски, а уж тем более - печали. И уже мироздание не
пугало нас своими изощренными шифрами. И за окошком падал снежок, и когда мы
вышли из бани, то воздух был чист и целомудрен, и не хотелось пачкать его словами, да и
слов не было уже. Николаша был задумчив и светел в тот полуденный прозрачный час, и
чело его, обычно собранное и сконцентрированное, дышало первозданной отрешенностью
и казалось умиротворенным и разглаженным. А я тогда на ходу прикурил сигаретку и
пустил горьковатый дымок тонкой струйкой, и мимо нас почти в ту же секунду промчался
трамвай, обдав нас с ног до головы рассыпчатым звяканьем. И капельки этого звяканья
повисли на заснеженных облаках ясеней.
А наши шаги растворились уже в тишине, да размазались силуэты, очертания таяли, и
пространство перемещалось во время, а время, сделав какой-то зигзаг, закинуло нас в
гущу снегопада, мы на миг окунулись в безмолвие, и, как окуни, стали безмолвными,
поблескивая чешуей мгновений. А может быть, все это лишь сновидения? Снопы снов
фейерверком видений рассыпались в разные стороны. И исчезли, и сгинули.
И сами сны уснули.
А снегу-то, снегу навалило в эту пору! Дымок вьется из трубы соседнего дома, и псы
где-то в переулке тявкают. Тявкают гулко, словно пытаясь вспугнуть воспоминания,
которые лезут ластящейся теплой кошечкой. Как не погладить ее? Но осторожность
настораживается - кошечка кошечкой, а коготки в мягких подушечках спрятаны. А снегуто,
снегу навалило в эту зиму.
"Да, а снегу сейчас тоже сколько намело! - подумал растроганный Герман, задумчиво
входя в калитку. - Однако уже декабрь близится". Радостный пес резво ткнулся холодной
влажной мочкой в его руку, словно напоминая задумавшемуся гостю о настоящем,
которое представлялось простым и естественным окружением, как проста и естественна
сама природа. Это и есть реальность, в которой следует жить, просто жить и не
изматывать себя пустыми амбициями и иссушающими поисками неведомой никому
истины, которая еще неизвестно чем может оказаться - правдой или ложью. Где она, эта
высшая реальность? Да вот же она и есть - потрескивающие сосны в снегу, пылающий
камин, запах намокающих березовых веников. Герману на миг показалось, что он уловил
мысли и ощущения Даниила. "Это, конечно, фантазия",- несколько смутившись подумал
доктор, но тут Даниил обернулся к нему и понимающе улыбнулся.
- Что может быть жизненней самой стихии жизни? - спросил он, эхом озвучивая
молчание Германа и приглашая последнего в предбанник. - Ты как паришься?
- Крепко. Люблю сильный пар.
- Я так и думал. Ну залезай тогда на верхний полог. Готов?
- Готов.
Печка зашипела, поглотив ковшик эвкалиптового настоя, и одновременно горячий
веник шлепнулся на размягшую спину Германа. С каждым ударом он все явственнее
чувствовал, как исцеляющий жар проникает внутрь его тела, которое словно открылось
этой волне силы и тепла. А через некоторое время он испытал удивительное ощущение -
ощущение материальности, осязаемости своей души, будто это не какая-то
токоматериальная абстракция, некая загадочная энергия, а что-то свое, близкое, родное,
живущее прямо здесь, рядом, внутри, то, с чем можно говорить и то, что можно слушать и
что можно чувствовать непосредственно, и любить. И он незаметно, тихонечко, так,
чтобы никто не увидел, заплакал. Слезы смешивались с каплями пота и стекали на
дощатый полог. Он догадывался, что мог бы и не прятаться от этих людей, что они-то и
поймут его, как никто другой, но в то же время ему казалось, что он переживает нечто
сокровенное, и это сокровенное лучше не демонстрировать никому. Тут же огромной
мягкой волной на него накатило чувство любви, не какой-либо конкретной, а любви
общей - ко всему существующему, просто любви, которая переживалась так же остро, как
и предыдущее состояние. Это была любовь как таковая, сама по себе, не как чувство,
направленное на кого-то или на что-то, а именно как переживание, самостоятельное и
самозначимое. Это было одновременно и ощущение любви и осознание этого ощущения.
И он почувствовал, как душа и тело становятся единым. Слезы сами собой прекратились,
и безбрежный, ровный, невозмутимый покой овладел им. Такой покой отличается
удивительной ясностью сознания, чистотой восприятия и чувством гармонического
единства с жизнью.
Разгоряченный и раскрасневшийся, он с разбегу прыгнул в свежий сугроб. По телу
невидимыми искрами побежали тысячи иголочек. И уже почерневшее небо опрокинулось
и взорвалось тысячами искрящихся звезд. А прямо над его телом вздымалась шуршащая
громада леса. Рядом, в соседний сугроб плюхнулись плотные телеса извергающего пар
Скульптора. И Герман вновь ощутил, что и маленький бревенчатый домик с дымящейся
трубой, и распластанное сияющее небо, и звонко тявкающий пес, и эти люди, его друзья,
и есть жизнь, неповторимая, реальная, живая жизнь, самовыражающаяся здесь и сейчас, в
данный миг, который и является единственным настоящим, а все остальное - надуманное
и придуманное, туманная зыбкая иллюзия, всего лишь блуждающий призрак, ищущий
пристанище в уставших душах. Глубокий, густой крик вырвался из самых недр его живота
и плотным шаром покатился в сторону леса, который тут же отозвался гулкими шорохами
в тишине подступающей ночи. И этот животный первобытный вопль принес ему чувство
окончательного освобождения.
Исполненный легкости и безмятежности, он, зажмурясь, прихлебывал заваренный на
травах чай в натопленной и уютной дачной кухонке. По Даниилу и Скульптору можно
было судить, что они испытывают то же самое. И никому не хотелось нарушать этого не
отчуждающего, но соединяющего безмолвия, где внутреннее понимание друг друга не
смешивается ни с какими словами и искуственными попытками поддержать разговор. И
все-таки Германа занимал один вопрос: "Что же происходило с ним полчаса назад, что
творилось в нем, что это было?" И, словно опять проникнув в его мысли, уловив его
душевные вибрации, Даниил просто и спокойно откликнулся:
- Что это было? А это и было присутствие бога.
ПАДЕНИЕ
"Ну ладно, с меня хватит этих наваждений", - внезапно проснувшись, резко сказал
Лукин, в то время как воскресшая, но представшая в своем вос
...Закладка в соц.сетях
