Жанр: Психология
Досье на человека ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАН О ДУШЕ
...ки. А ты, Сонька, дура.
- Послушай, Колян, ты ж ведь сам просил, - начал Гугин, но его перебил, не дав ему
договорить о пользе горячей пищи.
- Заткнись, козел.
- Да ты что?
- А ты чего? Да я сегодня самому Сохатому в морду пиво плеснул.
- И живой?
- Как видишь.
- Значит, сочиняешь, - весело поддразнил Гугин, - а откуда Сохатого знаешь? Небось
разговорчик подслушал?
- Я сказал, заткнись.
Краешком глаза я увидел побелевшую Сонечку в засаленном фартуке, стоптанных
шлепанцах, рукой она прикрывала свой большой рот и неподвижно смотрела на нас.
- Он что, всегда так хамит? - обратился к ней Гугин.
- Да нет, он тихий, интеллигентный. Непьющий он. Не знаю, что случилось. Ой-ой,
котлеты пригорают.
- Послушай, Гугин, уйди, а? Мне нужно с твоей женой в спальню сходить, - мне стало
весело, и я обратился к Сонечке. - Но теперь ты, плутовка, уже не получишь порошку. Гыы-ы-гы-гы.
- Я ржал, гоготал, визжал, грозил пальцем смущенной и вконец растерявшейся
Сонечке, корчил рожи Гугину. - Ну, слушай, Гугин, ну уйди, потом мы тебя позовем.
Гугин молчал. Его каменное лицо показалось мне гладко выбритым, глаза смотрели
темно, не мигая. Потом он медленно встал, аккуратно и неторопливо надел пиджак в
мелкую клеточку. Меня еще больше развеселили его косолапые лапищи, мелкая клеточка
пиджака и полосатые носки.
- Ты куда, Гугин? - заныла Сонечка.
Гугин, не обращая на нее никакого внимания, направился в коридор, одел ботинки,
пальто. Сонечка металась по кухне, картошка выкипала, котлеты горели, Гугин уходил, а я
оставался. Все шло, как надо.
Виктория! Виктория! Я торжествовал. Я утвердил себя. Да здравствует новая жизнь!
Теперь я не неврастеник, не хлюпик. Теперь я уважать себя начал.
Но ликование мое длилось недолго.
Одетый Гугин обратно зашел на кухню, схватил меня за шиворот своей цепкой
ручищей ( О! опять за шиворот!) и поволок в прихожую. Хмель с меня мигом слетел.
- Ты что, Гугин? - жалко пролепетал я.
- Я? Ничего. Просто я сейчас тебе кое-что покажу. Это интересно. Значит, водку,
говоришь, любишь?
- Что ты, Гугин, прости, я пошутил.
- А... ну если пошутил, тогда прощаю. Я понимаю тебя, Колян, ведь раньше ты ни
капли в рот спиртного не брал. А сейчас взял и перебрал. Вот и развезло с непривычки.
Одурманило. С каждым может случиться.
- Но куда ты меня тащишь?
- Сейчас увидишь.
На улице было тепло. Вчерашний воздух отсырел, почернел, съежился. Свежий воздух
щедрым порывом рванулся на меня. Я успокоился. Я понял - Гугин вывел меня
проветриться. Все-таки неплохой он мужик. Но все-равно ниже меня. Он кто? Мужик
сиволапый, вот он кто. А я - духовность, интеллект.
- Спасибо, Гугин, - снисходительно произнес я.
- Не за что, - добродушно проворчал Гугин. Он отошел на не сколько шагов от меня, не
торопясь прикурил. Я стоял растерянно пошатываясь. Но наглость опять забирала меня.
- Дай закурить, Гугин.
- На, - Гугин подскочил ко мне и выбросил свою костлявую пятерню мне в живот. У
меня перехватило дыхание и казалось, что уже никогда не вдохну.
Лицо Гугина оставалось неподвижным.
Ноги мои подогнулись. Но тут я почувствовал... услышал, что что-то хрустнуло так,
будто на паркете раздавили кусок сахара. Это Гугин ударил коленкой мне в переносицу.
Густой черный комок крови шлепнулся на снег. Потом более светлые алые струйки по
текли из носа, изо рта ровными ниточками, как янтарная струйка из пивной кружки. Я
закрыл лицо руками. Тупой животный страх навалился на меня. Скорее бы все это
кончилось. Я инстинктивно еще крепче закрыл руками лицо и стал отхаркиваться. Но
каким-то потаенным взглядом или почти звериным чутьем я видел, как Гугин аккуратно
прицелился острым мысом ботинка. И в тот же миг в ухе моем словно что-то взорвалось.
Перед глазами пелена. Меня вырвало. Потом все исчезло. Была только тьма, сквозь
которую продирались сонмы образов, видений, лиц. Вспыхивали гугины, сонечки, пивные
кружки. Потом все перемешалось.
Около двух месяцев провалялся в больнице. Что-то вправляли, чем-то пичкали, больно
кололи, весь зад горит. Но выписали здорового, поправившегося и равнодушного.
Дома меня радостно встретила Сонечка. Я больше не рвался в герои. Я молча
отлеживался, а она за мной ухаживала, терпеливо и заботливо. Дня через три я совсем
окреп. На четвертый она залезла ко мне в постель, после чего я ей сказал, где взять
полпачки стирального порошку. Но она мне ответила, что никакого порошку ей не надо.
Дзопик закончил свою историю глубоким, длинным вздохом и, застенчиво
потупившись, отщипнул корочку хлеба. Лукин опустошенно смотрел в глубину аллеи,
затем коротко произнес:
- Давай замахнем.
- Давай.
Они механически чокнулись и на несколько секунд погрузились каждый в свой стакан,
словно каждый в свои сокровенные раздумья. Затем Лукин спросил:
- Тебе стало легче?
- Мне стало немного спокойнее, - печально отозвался Дзопик, - мне начинает казаться,
что я обретаю свою экзистенцию.
- Что?
- Экзистенцию, то есть бытие.
- Ну и как ваша первая встреча с Бытием, милейший? -Лукин решил взять несколько
ироничный тон.
- Никогда раньше не подозревал, что жизнь может быть настолько глубока.
- Если об этом начинаешь задумываться. А задумываешься об этом, когда она, эта
самая жизнь, как следует врежет тебе по морде. И если ты умен, то поневоле задумаешься
о глубине бытия. А если дурак, то не задумаешься. И тогда снова получишь по роже. И
будешь получать, пока не задумаешься. Но тогда будет уже поздно. Впрочем, уже и так
поздно - я имею в виду, заболтались мы с тобой. Ладно, Дзопик, приятно было
познакомиться. Спасибо за угощение. Думаю, не последний раз видимся. До свидания,
Дзопик.
- Пока, - ответил экзистенциально настроенный Дзопик, - если хочешь, приходи в этот
парк, я часто здесь бываю. Будем выпивать и медитировать.
- Обязательно, - отозвался из мглы голос ускользающей тени Лукина.
Было пустынно кругом и тихо, и изредка среди тишины взвывал, взвившись на дыбы,
жесткий ветер.
Он ускорил шаг. Он уже почти бежал, погруженный в пучину холода.
Между ночью и утром черным тоннелем пролегла вечность. Кто-то уходит в
бессмертье, кто-то уходит в смерть, остальные — в завтрашний день.
Навстречу ему шли дома, фонари, переулки, и время бежало навстречу ему, редкие
прохожие, сосредоточенно-отстраненные, ныряли в парадные.
Но его подъезд еще далеко.
Фрески домов. Узоры светящихся окон.
Скорее. Еще несколько переулков. Вон там, где кончается забор, надо свернуть налево,
пробежать несколько метров и облегченно вбежать в свой подъезд. Раз. Два. Три.
Секунда. Метры. Секунды. Поворот. Секунды. Подъезд.
Запыхавшийся, он ворвался в свой подъезд, удивляясь происшедшей с ним перемене -
почему вдруг отстраненное спокойствие сменилось таким порывом. Может быть, из-за
внутреннего жара, вызванного приливом водки и наружного холода, вызванного притоком
ветра?., а... неважно... черт с ним. Хорошо, что он дома! В предвкушении теплой кухни с
душистым чаем он несколько суетливо отпер Дверь и стремительно ворвался в свое
жилище, но почти тут же, словно парализованный, застыл на месте. И только слабо
вскрикнул:
- Лиза?!
- Да, Сережа, - тонко отозвался нежный отклик из недр ночной квартиры.
САГА ОБ УБИЕННОЙ
Последний звук в растянувшемся "Сережа-а-а" просочился в ухо Лукина как смутное
осознание чувства, похожего на замешательство: что это было - удивление, изумление,
радостная неожиданность? А может быть, смущение, выплывшее из недр потревоженной,
но уже опустошающейся души? Во всяком случае, как бы там ни было, он все еще
продолжал находиться в состоянии, в котором обычно не думают, а просто реагируют,
спросил:
- Лиза?
И вскоре начали приходить слова.
- Но... что случилось? где ты была?., что произошло? Я... понимаешь ли... сам не знаю,
что случилось. Я хочу разобраться. Я подумал, что потерял тебя. Я попал в какой-то ад и
блуждал по его кругам. Я чуть не заблудился в нем.
- Не волнуйся, Сережа. Все хорошо.
- Что значит хорошо? - заволновался Лукин. - Как ты можешь так говорить? Ведь я же
чуть... - Тут он осекся, потому что чуть не сказал "чуть не убил тебя", но испугался так
говорить, хотя и понимал, что если не скажет именно так, то этот сиюминутный испуг
превратится в вечный страх. Впрочем, с другой стороны, он почувствовал, что начинает
испытывать некоторое облегчение от того, что видит перед собой живую и невредимую
Лизочку. Но в этот момент снова что-то тревожное и дискомфортное зашевелилось в
глубине его пустого живота, хотя это новое ощущение отличалось от страха, смешанного
со стыдом, или отчаяния, которые попеременно овладевали им в течение последних
часов. Это было действительно новое ощущение, хотя и не совсем конкретное и понятное.
"Устал, устал, Старик, -быстро подумал Лукин про себя, - мерещится черт знает что". А
вслух добавил:
- Лиза, давай поговорим.
- Давай.
- Расскажи мне, что случилось, когда мы... э-э... расстались.
- Прости меня, Сережа.
- Я? Я... прости?! За что?!
- Я сама не понимаю, как все это произошло.
- Но что произошло?!
Лиза прикрыла глаза, и Лукину показалось, что ее от этого еще сильнее побледневшее
лицо стало похожим на мертвую маску. Он вновь ощутил неприятный толчок внутри
чрева, но в этот момент она опять заговорила. Звук ее голоса монотонно выползал из вяло
шевелящихся тонких губ, словно из заведенной механической машины. По мере того, как
он вслушивался в ее расказ, его недоумение возрастало - "да это бред какой-то!", но
одновременно нечто, похожее на любопытство, заставляло его внимание следовать за
Лизочкиными перипетиями. Он сел в кресло рядом с ней и смотрел в окно, стараясь не
глядеть на подругу. Огромная и неподвижная луна висела напротив, словно прилипнув к
черному стеклу форточки.
Несколько раз ударил колокол, и гулкое эхо прокатилось над черной рекой, рябью
теребя гладкую поверхность воды. Всколыхнулись прибрежные огни - вспыхнули сотни,
тысячи жертвенных костров, призванных возвестить Его приход. Люди некоторое время
зачарованно смотрели на то, как пламя изливается в густую мглу, разрывая ночь в
лохмотья теней. Затем раздался чей-то пронзительный вопль - ночь содрогнулась, и
обезумевшие толпы повалились на землю, захлебываясь в собственных рыданиях. Плач
экстаза сотряс поверженные ниц тела. Стоны, всхлипывания, завывания вырывались из
иссушенных глоток.
Стоны, всхлипывания, завывания вырывались из иссушенных глоток.
И внезапно над всем этим месивом нависла невесть откуда приползшая громадная, как
жирная жаба, туча, рыхлая, бородавчатая, раздувшаяся. Она выбросила жало молнии -
ослепительно-стремительный язычок облизал массу копошащихся существ и скрылся в
недрах гигантского небесного зева.
"Это Он, это Он!" - возвестили охрипшие рты валяющихся. Сквозь марево костров
проступил силуэт - маленький низкий человечек словно вышел из чрева черного облака и
медленно направился к собравшимся. "Он такой же, как мы!" - заорала толпа, - "Он такой
же как мы!" Восторженные и алчущие глаза, разбрызгивая экстатический блеск,
устремились в пришельца.
Восторженные и алчущие глаза, разбрызгивая экстатический блеск, устремились в
пришельца.
"Да, я такой же, как вы", - отвечал он. - "Я и есть вы. Я зачат вашим семенем. Я
оплодотворен вашими мыслями. Я пришел, чтобы отдать вам то, что взял у вас". Люди на
берегу притихли. Только гул костров расстилался над равниной. Он взглянул вверх -
сквозь трещины неба просочилась луна. Казалось, она нависала почти над самой землей,
круглая, массивная, постепенно окрашиваясь багровыми отблесками. "Настало время
жертвы", - снова зазвучал его бесстрастный голос, и на тонких, чуть искривленных устах
появилась усмешка, впрочем, едва уловимая, и при желании ее можно было бы принять за
судорогу боли.
...и при желании ее можно было бы принять за судорогу боли. Кумир... вот он,
Кумир..." - заворожено зашептали собравшиеся. Они оставались лежать на земле, потому
что Он должен был смотреть на них сверху вниз. Лунный свет капал на его плоское лицо,
и чуть прикрытые глазки словно всасывали это льющееся свечение. И еще раз выговорил:
"Я зачат вашим семенем, оплодотворен вашими мыслями, и ваша кровь дала мне жизнь.
Вы этого хотели, вы страстно желали этого?" - "Да, Кумир, да!" - взорвалась толпа
надрывным криком.
"Ну что ж, я отдаю вам то, что взял у вас. Однако настало время жертвы".
"Однако настало время жертвы".
Быстро повернув голову, он сделал легкий кивок, и из мрака вышло несколько фигур в
белых халатах. Их руки были заняты шприцами, капельницами и какими-то
поблескивающими в лунном свете инструментами. Снова легкий кивок, и некто в белом
из вновь прибывших возвестил: "Девственницы и дети следуют друг за другом в порядке
очереди к нашему Пункту. Просьба не создавать ажиотажа и паники". Безмолвные и
тихие, как сомнамбулы, выстроились девственницы и дети в очередь к Пункту.
Безмолвные и тихие, как сомнамбулы, выстроились девственницы и дети в очередь к
Пункту.
Некто в белом, к которому обращались "Первый Фельд", повел ноздрями, словно чтото
учуял в воздухе, ласково приблизил к себе нежного белокурого юношу и попросил того
закатать рукав. На оголенной руке высветилось несколько синеватых валиков, в один -
которых Первый Фельд и ввел иглу. Алые капельки просочились в пробирку. "Довольно, -
сказал Кумир, - ты можешь идти". Он взял пробирку и попробовал на язык ее
содержимое.
... Он взял пробирку и попробовал на язык ее содержимое.
Затем повернувшись к луне, выплеснул остаток туда, где свет ее был наиболее ярок. У
Пункта, между тем, становилось все оживленнее и оживленнее. Пробирки, колбы, банки,
бидоны поднялись пенящейся кровью. По очереди волнами пробегала, дрожь
возбуждения. Девственницы рвали на себе одежду и норовили порвать символ своей
невинности, но одергиваемые строгим окриком Первого Фельда "Не дефлорироваться!",
вовремя останавливались.
... Но одергиваемые строгим окриком Первого Фельда "Не дефлорироваться!", вовремя
останавливались.
В отдалени вновь послышался удар колокола, и черная река зашевелилась. "Дидада", -
быстро обратился к кому-то Кумир, и из свиты работников Пункта отделилась женщина с
гладко зачесанными назад волосами. Она сбросила забрызганный пятнами халат сверкнув
голым телом, направилась к берегу. Послышался плеск воды, смешавшийся со
сладострастными стонами купальщицы. Через минуту она вышла, тело ее колыхало и
вибрировало - на лице, шее, груди, животе, ногах и руках повисли, извиваясь, словно в
конвульсиях, черные пиявки. Только рот ее светился оскалом острых белых зубов. "К
тазику, к тазику!" - завопил Первый Фельд, и Дидада рванулась к алюминиевому
резервуару, скорее напоминающему ванну, чем газ, и с размаху плюхнулась в него,
погружаясь в скользкую массу еще трепещущих кусков свежей окровавленной печени.
Кумир довольно улыбнулся.
Кумир довольно улыбнулся.
"Ну вот и все, дорогие мои, - обратился он к своим поклонникам - я возвращаю вам то,
что взял у вас - любовь, бездонную, безграничную, всеобъемлющую любовь. Примите ее
как высший и драгоценный дар. И попируйте как следует в честь мою и во славу мою. А я
к вам вскоре снова явлюсь". Торжественное прощальное напутствие Кумира высветилось
новым языком жалообразной молнии, и наступила тишина. Туча придвинулась к самой
земле и накрыла собою Пункт. Когда же она медленно уползла в темноту, на прибрежной
поляне среди дотлевающих костровищ находились только люди, где живые поедали своих
неостывших еще мертвецов.
Последняя фраза прозвучала несколько отстранение, и Лукин не мог понять, откуда
она взялась, как и вся эта история - то ли из уст Лизочки, то ли откуда-то извне, из мрака
неведомого пространства, то ли из его собственной головы. Лиза что-то говорила, но
было ли то, что она говорила тем, что он слышал?
А между тем мимо проплывала ночь, и зыбкие тени в рассеянном лунном свете
изредка вздрагивали и призрачно шевелились, как водоросли в тихой ленивой реке. В этих
смутных таинственных водах Лукин все глубже погружался в полусонный водоворот своих
мыслей: "Нет, это уже точно бред какой-то... то ли она с ума сошла, то ли я... ну если и не
с ума... то того, что произошло, вполне достаточно, чтобы померещилась всякая дрянь...
кровь... пиявки, луна... фу ты, господи..." Он снова взглянул на улицу, этот туннель,
уводящий в лабиринты ночного мрака - луна все так же, как вампир, прильнувший лицом
к окну, висела над форточкой. "Да, такое кого угодно может вывести из колеи. Ладно,
завтра разберемся, что к чему. А сейчас - выкурить сигарету и спать. Очень хорошо, что
все обошлось". Лукин чиркнул спичкой, и ее крохотный, но яркий и живой пляшущий
огонек высветил полустертые тьмой контуры комнаты. Тени тоже словно оживились,
будто зверьки, выпущенные из клетки погулять и с послушной благодарностью легли
возле своих хозяев.
- Ты будешь курить? - спросил Лукин, протягивая пачку Лизе.
- Нет, что-то не хочется, - глухо отозвалась она.
В этот момент к нему вновь подкатило ощущение едва уловимой тревожности и
тоскливого одиночества. "Опять это странное чувство", - дрожа догорающей спичкой,
подумал Лукин. - "Откуда оно?" Уже готовясь прикурить, он еще раз посмотрел на Лизу и
уже хотел было предложить ей что-нибудь выпить, но рот его вдруг мгновенно пересох, и
губы словно намертво прилипли друг к другу. "Боже, да у нее же нет тени!" - только и
успел сообразить Лукин, и в этот миг огонек спички слабо трепыхнулся и погас. И тихий
сумрак заполнил квартиру.
ПУТЕШЕСТВИЯ ГЕРМАНА. ОТСТУПЛЕНИЕ В СЕНТЯБРЬ
Нью-Йорк - Лонд
Стандартный, с прожилками гнусавости, объявляющий тон "Attention! Flight number..."
разнесся по залу дворца, именуемого аэропортом Кеннеди, и этот холодный,
равнодушный призыв не вольно заставил организоваться разрозненную людскую массу.
Пройдя через жернова таможни, паспортного контроля и прочих формальностей,
Герман примостился в одном из кресел и беззаботно покуривал сигарету, мысленно
прощаясь с Нью-Йорком, фантастическим спрутом, этаким Вавилоном двадцатого века.
Это было его третье посещение гиганта, и он уже чувствовал себя его бездонном жерле
вполне свободно, легко ориентируясь в его немыслимых ритмах, и плавно, естественно
вписываясь в них. Также привыкший к ритмам далеких переездов и перелетов, он
научился не суетиться и не уставать от извечной сутолоки, сопровождающей подобного
рода странствия по миру. И в этот раз он не позволил увлечь себя инстинкту толпы,
мысленно отделился от нее и спокойно дожидался той минуты, когда очередь поредеет и
можно будет спокойно пройти в самолет.
Лайнер зажужжал, завибрировал, и вскоре его грузное тело оторвалось от земли.
Герман привычно расслабился и прикрыл глаза. В подобных ситуациях он всегда
вспоминал уроки по внутренней концентрации, полученные некогда у одного тибетского
монаха. И теперь, погружаясь в медитативное состояние, он как бы издалека воспринимал
различные раздражители. Вот проплыла мимо мила стюардессса, элегантно покачивая
попкой.
- What would you like?
- Water, please.
- Anything else?
- No, thanks.
Она лучится доброжелательностью, и утонченная дымка Issey miyake окутывает ее
изысканно сексуальные жесты, настолько изысканные, что почти и не
воспринимающиеся как сексуальные. Герман, погрузившись в релаксацию, отвечает
полуавтоматически, однако, мозг его, натренированный профессией, не только смотрит,
но и наблюдает. Вот ее очаровательные матовые глаза скашиваются вниз и влево - значит
в данный момент она переживает какие-то ощущения. Сейчас она предпочитает что-то
чувствовать. Но что? Она поблескивает улыбкой, приоткрывая соблазнительную щелочку
между свежими губами, но зрачки сужены - стало быть, ощущения, которые она
испытывает, нельзя назвать приятными.
- You OK?
- Pardon me?
- Nothing. Nothing special. Sorry.
Она задерживает на нем взгляд. Зрачки слегка расширяются. "И зачем я к ней
прицепился ?" - думает Герман и легонько выпрыгивая из своей медитации, пролетает
через монотонный гул турбин и растворяется в таинственной тишине сна, в глубину
которой еще прокрадывается странное бормотание соседки старухи "evil... evil is coming
soon", но и оно вскоре затихает.
Сон глубок, черен и пуст. Сон - нора, куда можно нырнуть, спрятавшись от чужих
посягательств, влияний, претензий, уйти в глухую защиту и не пускать никого. И свободно
плавать в этом пространстве, куда никому не дано проникнуть. И он парил невесомо в
этой исцеляющей пустоте.
Но случается и так, что в самых глубоководных пучинах промелькнет, фосфорически
высвечиваясь, какой-нибудь скат, да и нарушит своим электрическим появлением покой
затаившегося мира. И так случилось, что в глубоководном сне Германа промелькнули,
подрагивая, этакие непрошенные рыбки в образе странной старушки, отстраненно
бормочущей свое "evil... evil is coming soon". И нечто тревожное проникло, проползло
сквозь его защиту. Он вынырнул на поверхность и вновь очутился в кресле салона. Голова
слегка звенела, словно тонким отдаленным эхом вторила гулко гудящим турбинам. Его
соседка старушка, раскидав причудливые букли, мирно спала, и через ее приоткрытый рот
тонко прорывался посапывающий дискант.
"Ну надо же - с интересом подумал Герман, - и с какой стати она мне приснилась?"
Лондон
Аккуратный домик в Хэмпстеде уютно устроился среди обособленной тишины на
спрятанной от суетливого потока Марсфилд Гар-Денс. Здесь, в доме-музее Фрейда
проходит семинар по социальному психоанализу. Докладчик рассуждает о тенденции к
возрастанию агрессии в обществе, демонстрируя добросовестные выкладки, и прибегает к
тщательно отобранным цитатам. Его выступление отличается добротностью и научной
компетентностью. Но все-таки среди версий, гипотез, виртуозных логикопсихологических
построений и убедительных доводов мелькает этакое маленькое белое
пятнышко - вопрос, а почему, собственно, агрессия в обществе возрастает?
Зловещий прообраз проблемы можно усмотреть в русской революции, которая явилась
яркой иллюстрацией механизма того, как эдипов комплекс действует в недрах
социальных. Если проанализировать язык, употреблявшийся в России того времени, то
удастся выявить достаточно призрачные аналоги, которые указывают на параллельность
народного менталитета и душевного мира ребенка. Царь назывался не иначе как царем -
батюшкой и, таким образом, представлял собой отцовский символ, между тем как земля
именовалась "мать - земля". Царь властвовал над землей, иными словами отец обладал
матерью, как и положено. А дитя, то есть сам народ, естественно, любил и почитал своих
родителей - царя и землю. Но в конце концов приходит время, когда ребенок подрастает,
и это закономерное созревание пробуждает в нем сексуальные инстинкты, объектом
действия которых становится мать. Внутренняя жизнь маленького существа наполняется
поистине драматическим содержанием - а как же иначе? Ведь в детской душе вступают в
схватку мощные и противоборствующие силы - влечение к матери как к сексуальному
объекту и ревность, смешанная со страхом, а в то же время и с любовью, к отцу. Желание
обладать матерью, занять место отца сопровождается, однако, трагическим осознанием
своей слабости и беспомощности перед последним, который может покарать за подобные
помыслы. Однако по мере взросления и усиления психического аппарата половой
инстинкт перенаправляется с матери на адекватные объекты своего возраста, сексуальная
жизнь входит в нормальную колею, и душевные конфликты благополучно угасают.
Но если по мере взросления физического, психическая организация остается на
прежнем инфантильном уровне, то инцестуозные тенденции не исчезают и в некоторых
случаях ведут к кровосмесительным связям. В принципе само государство как таковое
обязано своим возникновением тому, что подобная практика являлась довольно
распространенной среди первобытных народов. Сыновья могли свободно совокупляться
со своими матерями, дочери с отцами, братья с сестрами, что, разумеется, ставило под
угрозу существование и развитие человеческого рода. Нужен был некий, может быть даже
и насильственный аппарат, который бы предотвратил кровосмешение. Государство и
стало таким аппаратом.
Тем не менее с развитием цивилизации проблема ушла, но не исчезла. Она ушла в
глубину, внутрь смутных, неосознанных порывов, в толщу символических отношений.
... Итак, народ взрослел физически, но психически оставался на уровне все того же
шестилетнего ребенка, охваченного переживаниями, порожденными комплексом Эдипа.
Он уже не хочет слушаться отца, он испытывает желание свергнуть его с пьедестала
власти, убить его, чтобы беспрепятственно завладеть матерью, а если она не отдастся
добровольно, то изнасиловать ее. Но какое-то время еще держится страх, который,
однако, вскоре уступает неконтролируемому напору, царя (отца, "батюшку") убивают и
насилуют мать (землю), обильно орошая ее потоками крови.
Итак, отец повержен, мать растерзана, и дикий ребенок, выпустивший наружу зверя,
полон первобытного восторга. Движимый волей к разрушению, он ликует и упивается
чувством собственного могущества и власти. Но младенец, получая столь вожделенную
свободу и самостоятельность, увы, не становится взрослее и, когда ослабевают первые
экзальтация и эйфория, наступает осознание своей беспомощности - что делать, как
выжить? Все разрушено до основания, "а затем" не наступило. Слабый и беззащитный
ребенок интуитивно начинает искать властного и жесткого отца, "сильной руки".
Психологически не созревшая толпа подсознательно, а впрочем, и сознательно ждет
нового покровителя, и последний не заставляет себя долго ждать. Вождь и тиран
поднимается на трон, чтобы наказать непокорного отпрыска.
Что же касается современного общества, то вероятно все те же законы извечной
психологии людей действуют и тут.
Но в чем тогда кроется проблема - в клинической патологии или в фатальной
предрешенности человеческого бытия?
Бэрридж Рауд, Ист Сайд, Лондон
Увлеченный насыщенной атмосферой семинара, Герман в
...Закладка в соц.сетях
