Жанр: Психология
Досье на человека ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАН О ДУШЕ
...ным. Но вспомни некоторые эпизоды из своей
жизни, и ты убедишься, что абсурдное - необязательно нереальное. А сейчас посмотри
через стену, что сзади тебя.
Лукин собрался обернуться, но тут же понял, что в этом нет никакой необходимости,
ибо в том состоянии, в котором он пребывал, его существо могло воспринимать в любых
направлениях, не прибегая при этом к действиям, обычным для состояния бодрствования.
И просто, слегка настроившись на то, что ему предлагалось, он начал воспринимать
разворачивающийся перед ним сюжет.
Дождь прекратился. Мягкий вечерний воздух наполнился звоном и гомоном. Бурые
лужи словно бы застыли, изредка тревожимые случайными каплями.
Гулко застучали шаги по асфальту.
Выскочили во двор дети, и по лавочкам расселись старушки.
Стало светло и прозрачно, и листья на деревьях посвежели и приобрели сочный
глянец.
В мире воцарился покой. Но...
Но выглянула из-за угла зловещая фигура Бусыгина. Он тихо, ядовито шипел и водил по
воздуху усами, словно старался уловить некий запах. Затем развернулся и легкой трусцой
побежал по направлению к Ордынке.
Почти на лету он пересек Пятницкую улицу, влетел в Ордынский тупик, а возле
Третьяковской галереи его вдруг понесло в чащобу замоскворецких дворов, изрезанных
веревками с бельем.
В одном совершенно глухом и мрачном дворике, который петлистой дорожкой
сообщался с улицей Кадашевской, он увидел странную картину.
Маленький котенок посреди двора лакал из блюдца молоко. И по мере того, как
котенок лакал молоко, он на глазах увеличивался в размерах.
Вот он уже стал величиной с пуделя.
А вот он уже почти что превратился в бульдога.
Далее мог последовать слон...
Бусыгин, злобный старичок-пенсионер, промышлял тем, что собирал пустые бутылки.
И заодно он хотел прихватить блюдце, из которого лакал котенок, но теперь уже не
смел.
Между тем ненасытный зверь продолжал лакать, а молока не убывало.
"Эге-ге, - прогнусавил Бусыгин, - да ведь тут целый источник неиссякаемый. Но сей
цербер стережет его".
Цербер поднял на старичка отяжелевшие посоловелые глаза и хрипло мяукнул,
демонстрируя мясистый, багровый язык и мощные клыки.
"Надо завтра сюда прийти, пока он будет еще маленьким совсем", - опять произнес
Бусыгин и потрусил прочь.
Он круто взял влево.
Пробегая мимо старого охрокирпичного дома, он краем глаза приметил в одном из
окон, во втором этаже, голую женщину, стоявшую в полный рост с распущенными
волосами и задумчивым взглядом.
Когда же Бусыгин остановился, переводя дыхание, и обернулся, чтобы осмотреть
женщину как следует, то она показала ему кукиш.
"Ну уж это фантазм", - огорчился собиратель бутылок и поспешил дальше.
Кое-где уже светились огни. Пустых бутылок уже не было нигде.
Снова заморосил дождик. Но как на зло зонтика у Бусыгина не оказалось.
Эту ночь он спал тревожно, и сны ему снились неспокойные. Посреди двора из
блюдечка лакает молоко голая девица, а рядом маленький котенок сидит и из хвоста
своего сворачивает ему кукиш.
И при этом скалится злорадно и вперивает в него острые, как вы, щелки зрачков.
Проснулся Бусыгин потный и понял, что его знобит. Часы показывали час по полуночи.
Неведомые страшные силы разгуливают в это время в пространстве.
И ветры ломились в оконные рамы, и ливень страшный хлестал.
Бусыгин, охваченный страхом, боялся пошевелиться, но в этом и не было никакой
надобности - вся его фигура, парализованная, лишилась способности шевелиться.
Возможно, что и марафоном утомленный, лежал старик, лишившись способности
шевелиться, а не скованный страхом. Возможно.
А, может, и страх... Кто его знает...
Но оцепенение потихоньку прошло.
И вдруг ощутил Бусыгин легкий толчок в спину, очень мягкий и деликатный, но
настойчивый. Старик робко оглянулся, однако никого не увидел.
И в это время он опять ощутил толчок. Какая-то сила подняла его с постели.
Бусыгин надел спортивный костюм, бесшумно открыл дверь и просочился из
парадного, и плавной трусцой припустил по пустынным замоскворецким улицам.
Он кружил и кружил, что-то бормоча под нос. И теплый июльский ветерок
подхватывал и уносил прочь его унылое бормотание.
А ноги несли, а ноги покоя не давали ни телу, ни обуви, ни одежде, ни душе, ни голове.
Последняя же, в свою очередь, словно в отместку, не давала покою старческим
варикозным ногам.
Была темень. Было беспокойство. Была магистраль, взлетающая на мост. Мрачной
громадой проплывал рядом кинотеатр "Ударник".
И была одинокая фигурка Бусыгина, полушепотом вопиющая посреди бетонной
остывающей пустыни.
И сверху изливалось безмолвное звездное величие.
И почувствовал он, что тянет его вверх.
Бусыгин растерялся и стал дрыгать руками и ногами. Ему хотелось приземлиться, но в
то же время он боялся упасть.
Он оказался в подвешенном состоянии подобно безымянной частице в растворе,
которая в силу особых обстоятельств, обусловленных физико-химическими
взаимодействиями, никак не может выпасть в осадок.
"Может, я умер, - тоскливо подумал Бусыгин, - от разрыва сердца, например. И вот
возношусь на небеса".
Смутило его лишь то обстоятельство, что он, оторвавшись от земли, оказался в
затруднительном положении относительно конечной цели своего путешестввия,
предназначенного для усопших, поднявшись не выше пятого этажа.
Кроме того, сбивало с толку еще и то, что он воспарил телом, но никак не душой.
Душа, напротив, была подавлена.
Так висел Бусыгин, находясь в состоянии глубокой задумчивости.
Неизвестно, сколько бы он провисел. Но вскоре подул все тот же, на время утихший,
легкий ветерок, и собиратель бутылок почувствовал, что тело его пришло в движение.
Он растопырил руки и поплыл, полный восторга от того, что парит.
Ему вдруг захотелось взмыть еще выше, взлететь над черной, размытой громадой
города, чтобы искупаться в свежих воздушных потоках и струях.
От этого желания у него закружилась голова.
В мечтаниях своих он не заметил, как плывет прямо на фонарный столб. Очнулся он от
вожделенных мечтаний своих, когда почувствовал резкую боль в плече.
Грезы рассыпались искрами из глаз, и Бусыгин мягко спланировал прямо к
троллейбусной остановке.
"Так что же это было?" - уже чувствуя под собой твердыню земную, воскликнул
Бусыгин шепотом.
Ответ не шел. Тогда пошел Бусыгин. А потом побежал. Явление полета забылось,
вылетело из головы.
Потянулись мимо бесшумными составами мрачные, неживые витрины.
Старый бутылочник продолжал свой упорный марафон. Ноги уже сами несли его.
Усталости он не чувствовал.
Закончилась Полянка. Закончилась и ночь. Забрезжил рассвет. Сперва робко и, как бы
спрашивая позволения на то, а потом вдруг обрушился, грянул безмолвно и заполнил
собой улочки и переулки, растекся по площади и чуть с ног не сбил Бусыгина.
И тут Бусыгин осознал, что кончилось его ночное бдение.
И измотанный, и жалкий, он поплелся домой, слегка пошатываясь.
Дома ждали его серые облупленные стены, трухлявый диванчик, с которого соскочил
он посреди ночи, увлекаемый неведомой силой, несколько табуреток, сколоченных грубо
и наспех, да графин с водой, сверху накрытый граненым двухсотграммовым стаканом.
Стакану тому позавчера минуло двадцать лет.
Диванчик жалобно заскрипел под обессилевшим обмягшим телом Бусыгина, резко и
надрывно зазвенели какие-то пружины, глухо что-то стукнулось с сухим деревянным
звуком, и в комнате воцарилась тишина, продолжавшаяся, однако, недолго - через
несколько минут раздался приглушенный храп.
Бусыгин провалился в сон.
На этот раз он спал спокойно.
А город с лязганьем расправлял свои железобетонные суставы.
Город постепенно наполнялся зловонием, распространяя угарный смрад. Нервозность
и остервенение воцарились на улицах. В мутном небе завис плавящийся огненный шар.
К полудню стало парить еще сильней. Духота навалилась потной тяжелой массой.
И где-то за покатыми замоскворецкими крышами собирались тучи.
И где-то к часу "пик" к придавленной чертыхающейся земле метнулся первый зигзаг
молнии. Грохнул гром. Обрушился ливень.
Людские потоки схлынули, уступая потокам водным, пузырящимся и нахрапистым.
Изливши страсти свои, дождь прекратился. Свежий вечерний воздух наполнился
звоном и гомоном. Бурые лужи словно бы застыли, изредка тревожимые случайными
каплями. Гулко застучали шаги по асфальту. Выскочили во двор дети, и по лавочкам
расселись старушки.
Стало светло и прозрачно, и листья на деревьях посвежели и приобрели сочный
глянец. В мире воцарился покой.
... И выглянула из-за угла зловещая фигурка Бусыгина. Он тихо, ядовито шипел и водил
по воздуху усиками, словно старался уловить некие запахи.
- А где же сейчас этот Бусыгин?
- Мается.
- Как так?
- А очень просто. У него круговая программа. Он обречен выполнять одно и то же
действие. Как только ситуация заканчивается, он повторяет ее вновь и вновь. Как бы по
кругу бегает.
- Но когда-нибудь он вырвется из этого круга?
- Где-то в середине этого круга он умрет, тогда и вырвется.
- И тогда сразу попадет к вам?
- А он уже давно у нас. Сейчас его существование поддерживается только рефлексами.
А рефлексы, как я уже говорил, работают наподобие часов - в один момент завод
кончается, и они останавливаются. И дальнейшая их судьба уже зависит от руки
часовщика. Ну а Часовщиком даже Демиург не может стать, только - Мастер. Ну да ладно,
больше не буду тебя утомлять ни рассуждениями, ни картинами. Вот только последнюю
сценку покажу тебе и отправлю обратно, в тело.
И тут Лукин увидел себя самого, тем, каким был лет двадцать назад. Он давно уже
забыл эту историю, у которой, кажется, не было никаких свидетелей, но, как выяснилось,
он ошибался, ибо свидетели нашлись, а само происшествие оказалось занесенным в его,
Лукина, досье. И теперь, испытывая некоторую смесь интереса и стыда, он смотрел за
призрачную стену и видел тусклый и пустынный вагон метро поздним вечером.
- Извините, вы не возражаете, если я вас провожу?
- (Сделав глубокий вдох и утвердительно кивнув, громко и ледяным тоном.) Возражаю.
- Подумайте, ведь уже поздно. А места глухие. Мало ли что?..
- Я вам ясно сказала.
- Нет, дело, конечно, ваше, но я бы на вашем месте подумал и согласился.
- Будьте на своем месте.
- К сожалению, я уже давно на своем месте.
- Ваши сожаления меня не интересуют. После короткой паузы.
- А вы красивая.
- (Надменно улыбается). Очень приятно, но вы мне не интересны. Понимаете?
- Но может быть, есть надежда, что я стану для вас интересным? Откуда вы знаете?
Представьте себе такую ситуацию. Мы с вами сейчас расстаемся и через несколько минут
вы начинаете сожалеть об этом. Но положение уже не исправишь, так как между нами
будет лежать вечность. И уже никакой случай не поможет нам встретиться вновь.
- Вы знаете, у меня нет абсолютно никакого желания заниматься с вами гаданием.
- Но поверьте, у меня мистическое чутье. Вы только представьте себе, что наша встреча
предопределена. Ведь ее могло не быть, а она взяла и состоялась. И теперь между нами
возникла невидимая связь. Мы скреплены одной ниточкой. А вы эту ниточку хотите
оборвать и сделать непоправимое.
- (Смягчившись и улыбнувшись.) Я вижу, вы очень разговорчивый молодой человек.
- Здесь вы не угадали. Я обычно замкнут и неразговорчив. И только вы совершили чудо.
Вы вдохновили меня. Конечно, мне было бы достаточно просто молча ехать с вами и
смотреть на вас. Я так и думал вначале. Но, знаете ведь, какая ненасытная природа у
человека. Мне этого показалось мало. Я захотел услышать ваш голос. И вот, когда я
услышал ваш голос, у меня появилось почти неодолимое, чуть ли не маниакальное
желание вас проводить, идти рядом с вами, говорить с вами и смотреть на вас.
- (Холодно улыбнувшись) А вашей ненасытной природе не покажется и этого мало?
- Не знаю. Это уже будет зависеть от вас. Если вы сочтете нужным продолжить со
мной знакомство...
- Вряд ли...
- Не торопитесь. Ведь вы же еще не знаете, о чем подумаете через минуту и какое
примете решение. А может быть, вам ужасно захочется провести своей рукой по моей
щеке и сказать: "Вы ужасно милый". Я не утверждаю, что вы непременно так и поступите
и подумаете, но все-таки, знаете, какие бывают парадоксы в этой жизни.
- А вы действительно не такой уж пустой. Я сначала подумала, что вы просто хам.
- И теперь, надеюсь, переменили мнение. Ведь я очень застенчивый и робкий. От того
я замкнут и немногословен. И никогда не знакомлюсь с женщинами на улице.
- И никогда раньше не пробовали?
- Пробовал.
- И что же?
- А то, что и следовало ожидать. Я краснел, конфузился и немел. Кончалось тем, что я
еле-еле выдавливал из себя "извините" и бросался наутек.
- А что же вас побудило тогда к этому знакомству?
- Попытка избавиться от собственной застенчивости. Это мой комплекс. Вот вам еще
один парадокс. Я учусь журналистике, а общаться боюсь.
- Но сейчас то вы общаетесь.
- Это вы меня исцеляете. Теперь я просто обязан вам. И было бы просто неблагодарно с
моей стороны быть с вами неблагодарным. И я окажусь последним нахалом, если не
сделаю для вас что-нибудь хорошее - приятное или полезное - выбор за вами. Если
пожелаете, то можно и совместить одно с другим.
-
- Спасибо, но я как-нибудь обойдусь.
- А вот здесь ошибаетесь. Здесь вообще многие ошибаются. Когда человек вас
благодарит, а вы отклоняете его благодарность, вы его оскорбляете, вы даете ему понять,
что его чувство не заслуживает никакого внимания и уважения и тем самым аннулируете
его. А ведь это чувство. И одно из самых благородных чувств.
- Ну хорошо, извините. Я принимаю вашу благодарность. Но что вы хотите сделать для
меня приятного или полезного или и то, и другое? Кстати, мы уже подходим к моему
дому.
- Ну вот видите, кое что я для вас уже сделал. Во-первых, вы шли не одна, а это значит:
во-первых, вам не было скучно - согласитесь.
- Соглашаюсь.
- И во-вторых, все-таки уже ночь и женщине, тем более такой привлекательной, как вы,
ходить темными глухими переулками небезопасно. Хоть вы и сильная женщина и гораздо
сильнее меня, но тем не менее вы женщина и физически существо беспомощное. А
случиться может всякое.
- Вы слишком драматизируете ситуацию. Не каждую женщину можно изнасиловать. И
не каждый мужчина сможет. Вот, например, вы бы не смогли меня изнасиловать.
- Почему?
- Потому что вы сами возвысили меня над собой.
- У меня и в мыслях этого не было. Просто я в вас как-то сразу влюбился. И к этому
чувству приметались и уважение, и нежность.
- На счет нежности вы говорите неправду. Я сразу поняла ваш взгляд. В нем было
слишком много желания. Это был взгляд самца, оценивающего самку.
- Но вы действительно очень сексуальны!
- И тем не менее я не лягу с первым встречным. А вы знаете, что вы выполнили чужую
функцию? Ведь я ехала от любовника. Я провела с ним весь вечер. Но провожать он не
любит. А вы вот взяли и проводили меня.
- А хотите, я вас постоянно буду встречать и провожать?
- Ой, да что вы... ну... мне пора. Спасибо вам. До свидания.
- А как скоро состоится наше свидание?
- Да вряд ли оно состоится. Зачем? Вы очень приятный человек. Но как мужчина вы
меня не интересуете. Вы очень милый (снимая перчатку, она рукой проводит по его
щеке), но...
Перебивая ее.
- Вот видите!
- Что вижу?
- Все идет так, как я сказал. Помните, я говорил вам, что быть может, вам захочется
погладить меня по щеке и сказать, какой я милый? Смеется.
- Ах, как вы поймали меня. Ну что с вами поделаешь? Хорошо, можете позвонить мне
на работу. Вот вам телефон. Спросите Ольгу Андреевну.
- Спасибо.
- Ну а теперь до свидания. Я устала. И вы идите домой. Уже поздно.
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
Она идет к подъезду. Он смотрит ей вслед. Вскоре она скрывается в проеме парадного,
и он остается один.
- Однако уже за полночь. И метель, по-видимому, затевается. Вселенская пляска какаято.
Ветер, обрывки старых афиш и, как было обещано, гололед на дорогах. Ах, черт
возьми, какая женщина! Да это волшебная женщина. Я люблю ее! Пусть она не питает ко
мне никаких чувств. Я и не в праве требовать и даже просить у нее любви. Я уже был бы
счастлив, если бы она снизошла до меня своим разговором со мной или встречей, пусть и
недолгой, как сегодня, чтобы только побыть рядом с ней. Я люблю вас, Ольга Андреевна,
я люблю вас. И, что интересно, я совсем не ревную ее к ее любовнику. Нисколечки. Эта
женщина, полная сладострастного обаяния, создана для любви. И странное чувство, как
представлю себе ее в объятиях мужчины, так не ревность, не злоба и грусть подступают
ко мне, а сладострастие пронизывает все мое существо. О волшебная Ольга Андреевна.
Солидная, дорогая и неприступная. Вы сейчас войдете к себе в квартиру. Вы снимете
шубу. Вы взглянете в зеркало, и рот ваш чувственно дрогнет при воспоминании об этом
вечере. Потом вы войдете в комнату и станете раздеваться. Блузка, юбка аккуратно лягут
на спинку стула. Вы останетесь только в колготках, трусиках и бюстике. Вы еще раз
подойдете в таком виде к большому зеркалу и оцените свое тело. Потом вы снимете и
бюстик, и колготки, и трусики, и, совсем голая, только домашние тапочки на ногах, еще
походите по квартире, а потом накинете халатик и пойдете ставить чай. Я знаю, что так
оно сейчас и будет, но я не посмею войти к вам. Самое смелое, на что я решусь, это то,
что я сяду на лавочку у вашего подъезда и просижу всю ночь, думая о вас. Потому что
домой я идти уже не в силах, но и к вам попроситься я не смею.
Уверенно направляется к лавочке. Садится. Закуривает.
- А ветер все усиливается. Но мне не холодно. Меня греет ее образ, ее, которую я даже
в мыслях не смею назвать Ольгой, не то что Оленькой. Интересно, если б я даже лежал с
ней в одной постели, даже в пылу ласки я назвал бы ее, наверно, не иначе как Ольга
Андреевна. И как бы это кощунственно ни звучало, я бы очень хотел оказаться с ней в
одной постели, чтобы мои дрожащие пальцы снимали с нее трусики и расстегивали
бюстгальтер, чтобы мои руки гладили ее теплые бедра. О, одну ночь с ней, а потом можно
хоть на следующий день умереть. А если бы я жил с ней, я бы стирал ее белье, гладил,
готовил, убирал квартиру, я бы ей служил вернее и преданнее самого верного и
преданного пса. Что ж вы со мной делаете, Ольга Андреевна! Да ведь только я для нее
ничто. Она даже имени моего не спросила. И телефон дала только рабочий, да и то
неизвестно, правильный ли телефон. Даже самому последнему идиоту станет ясно, что
делать здесь больше нечего. А я еще на что-то надеюсь, чего-то жду. Пытаюсь заполучить
благосклонный кивок судьбы. Но как видно, напрасно. И все же, она сводит меня с ума.
Таких женщин я еще никогда не видел. Да и вряд ли увижу. (Резко
вскакивает со скамейки). А сейчас мы и решим все разом. Я просто уже не могу
находиться в этой безвестности, когда даже надежды все против меня. Прямо сейчас я
пойду к ней, и все выяснится. (Опять садится на лавочку). Да, но ведь я не знаю ее
квартиры. (Пауза. Через некоторое время). Но это легко выяснить. Уже далеко за полночь.
Все окна черные и лишь у нее должен быть свет. (Смотрит вверх на окна. Потом радостно
и возбужденно). Вот оно, вот! На втором этаже свет в окне. Я почему-то предчувствовал,
что именно на втором.
Резко распахивает дверь и входит в подъезд. Дверь с шумом захлопывается. Затем
резкий, отрывистый звонок в дверь. Дверь открывается. На пороге появляется Ольга
Андреевна. На ней розовый халатик, чуть повыше колен. Яркая губная помада уже стерта.
Она удивленно вскинула тонкие черные брови.
- Вы?!
- Как видите. Ольга Андреевна, ради бога, умоляю вас, простите меня, но я не в силах
куда-либо идти после того, как встретил вас. Я понял: моя судьба - возле вас. И еще я
понял, сидя там, у подъезда, что должен еще раз увидеть вас и говорить с вами, и если я
этого не сделаю, то я сойду с ума. И вот я здесь. Я в вашей власти. И если вы не пустите
меня к себе, то позвольте хотя бы остаться у вас в прихожей. Хотите, я уберу вам всю
квартиру, все подмету, все вымою и перемою? Хотите, я вымою вам ноги, перестираю
ваше белье? Только позвольте мне быть рядом с вами, любимая моя, волшебная моя!
Становится на колени и целует ее домашние тапочки, потом начинает целовать ее
ноги. Она - раздраженно и нетерпеливо:
- Уходите прочь. Позвоните завтра на работу.
- Не гоните меня, прошу вас, не убивайте мою надежду.
- Прекратите лизать мои тапочки и ноги.
- Я люблю вас. Я не могу без вас жить.
- О господи, да вы ненормальный какой-то. Говорю же, позвони завтра на работу, ко
мне в парикмахерскую. Может, завтра и встретимся.
- Я не вынесу разлуки с вами.
Раздается мужской бас из глубины квартиры.
- Оленька, что там случилось?
- Да ничего страшного, милый, это с работы. В дверях показывается крепкого
телосложения муж и видит, как его жене целуют ноги. Муж принимает грозный вид и
повышает тон.
- Что здесь происходит?
- Сашенька, выгони его, только ты не очень... А то мало ли... он просто пьян.
Молодой Лукин отрывается от ног Ольги Андреевны.
- Сашенька? Ты на нее не злись. Она прекрасна. И пальцем ее тронуть не смей. Мы оба
должны склониться пред ней за ее волшебное обаяние. Ведь мы же мизинца ее не стоим.
Я ее вызвался провожать до дому и понял, что жить без нее не могу, хоть она и призналась
мне, что была сегодня у любовника.
Ольга Андреевна, заметно нервничая.
- Сашенька, посмотри, он же пьян и несет всякую чупуху. Муж оборачивается к ней.
- Иди в комнату, мы с тобой еще разберемся.
Затем снова поворачивается к нему и, ни слова не говоря, резко выбрасывает кулачище
в пылающее лицо влюбленного. Тот скатывается по лестнице. Дверь громко
захлопывается. Тишина. Он утирает кровь и шепчет завороженно:
- И все-таки я ее люблю.
Затем достает карандаш и пишет на стене крупными буквами: "Я люблю вас, Ольга
Андреевна". После чего, медленно пошатываясь, выходит на улицу, достает бумажку с ее
телефоном, рвет ее на мелкие клочки, медленно и тщательно, и скрывается в одном из
чернеющих проемов подворотни.
И теперь, словно опять пройдя через эту подворотню, Лукин возвратился в полутемную
комнату и тихо спросил:
- Неужели же и эта история отмечена в моем досье как фактор, приближающий меня к
вам?
- А ты как думаешь, приятель?
- Но ведь я был молод.
- Все мы были молоды.
- Это была страсть и... я никого не убил, не ограбил. Я действительно любил эту
женщину.
- У-ухты!
- А что в этом предосудительного?
- Ничего.
- Тогда зачем же вы мне показали это?
- А так просто. Чтобы освежить твою память. Впрочем, я в который раз с тобой
заболтался. А между тем уже светает, время петухов. Нужно возвращать тебя обратно.
Раздался громкий хлопок, Лукин вновь испытал ощущения сжатия и невероятной
тоски, затем почувствовал, что куда-то уносится по черному извилистому коридору и в
следующий момент осознал себя лежащим в собственной кровати. Рядом, тихо посапывая,
спала Лизочка.
ГЕРМАН. СНЫ И СОМНЕНЬЯ
В эту ночь Герману снился тревожный сон, представляющий собой смесь кошмара и
абсурда, - к нему снова явилась та самая старуха, с которой он встречался в самолете и
затем в лондонской электричке. Выпятив тощие синюшные губы, она опять бормотала
монотонное причитание о грядущем зле. И когда она вперивала в него свой пустой и
мертвый взгляд, он ощущал, как из глаз ее излучается неведомая сила, от воздействия
которой все тело начинало растворяться в нехорошей тяжести и становилось беспомощно
слабым. Временами у него возникало отдаленное осознание, что это сон, но быстро
исчезало, и погруженный в оцепенение, он не мог ни проснуться, ни даже пошевелиться
внутри этих наплывающих кошмаров. Иногда из-за спины старухи выплывала фигура
странного незнакомца из Сохо. Она безмолвно улыбалась и наподобие китайского
болванчика покачивала головой. Впрочем, больше не было никаких других сюжетов и
других персонажей.
Проснулся Герман рано, разбитый, с гудящей головой. За окном все еще чернело.
Светящийся дисплей будильника показывал три часа. Рядом с кроватью смутно
вырисовывался расплывчатый силуэт книжки по мистике, которую врач начал изучать по
приезде из Лондона. И он вспомнил, как накануне прочел: "Ночное время между двумя и
тремя часами - время, когда властвуют силы зла".
Из дневника Германа
Определенно что-то странное, если не сказать, страшное, происходит в последнее
время. Теперь я готов допустить существование таинственных сил, проявляющихся во
вселенной. И они вторгаются в нашу жизнь в соответствии с той мерой, с какой мы
притягиваем их к себе. Если бы я это замечал раньше, то, возможно, был бы застрахован
от целого ряда проблем и неприятностей.
Сейчас я, например, по другому смотрю на один клинический случай, с которым мне
пришлось столкнуться около полугода назад. На прием пришла девушка, характером
жалоб и поведением напоминающая личность с истерическими расстройствами, - у нее
возникали неожиданные приступы, когда все тело начинает ломать, скручивать,
появляются ужимки и гримасы. Начало подобного пароксизма продолжается в
стремительных судорогах, пробегающих от головы к ногам, в паху появляется сильное
жжение, а в солнечном сплетении словно вырастает раскаленный клубок, жар от которого
поднимается вверх и вползает в голову. Вся эта картина сопровождается глухими
стонами, переходящими в яростное рычание, глазные яблоки вылезают из орбит и
закатываются под лоб. А через несколько минут пронзительный хохот сотрясает ее
измученное туловище, гримасы и ужимки еще сильнее мнут лицо, как каучуковую маску.
Отключения сознания при этом не происходит, что позволяет исключить возможность
эпилептического припадка. Но интересно другое... Практически у каждого психиатра,
которого я знал или знаю, существуют такие случаи, которые трудно, почти или даже
вовсе невозможно объяснить только лишь с точки зрения психиатрии. Этому случаю,
пожалуй, можно было бы дать классическое обоснование, если бы не одно но. Все дело в
том, что, когда я принялся выяснять у нее ист
...Закладка в соц.сетях
