Жанр: Политика
Рабы ГБ
...ана самым большим ругательством. В аполитизме он обвинял каждого, кто не
признавал марксизм-ленинизм и при возможности старался слинять с лекций, а
также тех, кто без замирания взирал на многочисленные и неуклюжие портреты
Ленина. Трижды меня пытались отчислить из института, но я всегда спасался за
могучей спиной КГБ, за что им огромное спасибо, - в те годы каждый
приспосабливался, как мог. И на третьем курсе я со своей подружкой умудрился
сорвать комсомольскую встречу с французской безработной молодежью, от тоски
путешествующей по странам социализма и приехавшей в наш город. Рассерженные
комсомольские функционеры отправили в деканат озлобленную депешу о моем
непатриотическом поведении, но ИМ удалось меня спасти. Я еще оставался их
человеком.
Мне, порою, кажется, что я умудрился дойти до госэкзаменов в те зверские
времена, да еще и диплом получить только из-за того, что всему белому свету
(новокузнецкому) было известно о моих контактах с КГБ. Но, по-моему, эта
организация тоже вздохнула свободно, когда я, окончив вуз, перебрался в
Ленинград.
Напоследок Филимоновым было заявлено, что, как только я устроюсь, я
должен прислать ему открытку со своим адресом. Текст может быть любым, самым
невинным (например, поздравление с первым днем осени или с несуществующим
днем рождения), главное - адрес.
В Ленинграде ОНИ меня вновь разыскали, и мы повели долгий и никчемный
разговор о том, чем я могу быть полезным КГБ. Я работал в знаменитой
"Астории" официантом, но ИМ требовалась информация о молодежных течениях,
воззрениях, помыслах. Видимо, среди обслуги именитых иностранцев у НИХ был
переизбыток кадров, а вот молодежь приходилось опекать, и очень сильно. Шел
уже 1986 год, страна потихоньку сбрасывала с себя ложь и лицемерие, и ИМ был
резон бояться отрезвления молодежи от профанации коммунизма. Расстались мы
весьма прохладно.
А позже я был призван в армию и по телефону сообщил своему шефу, что
искать меня надо в Главном штабе Сухопутных войск, в политуправлении. Он, в
свою очередь, пообещал передать меня "новому опекуну", теперь уже в Москве.
Но за все полтора года мною так никто и не поинтересовался. Видимо, я им
надоел основательно.
Со временем моя связь с КГБ как-то забылась. Волна налетевшей гласности
заставила меня многое пересмотреть как в истории страны, так и по отношению
к этой некогда по-юношески обожествляемой организации. Моя причастность к
КГБ стала каким-то страшным сном, полузабытым и полусерьезным. Но одно не
давало покоя - расписка о сотрудничестве.
Зная коварный характер Комитета, порою становилось страшно. Где и,
главное, когда и для чего они могут использовать против меня собственное
слово и мою личную подпись. Юридически неискушенный, я и сейчас не могу
представить меру ответственности за оглашение этой связи, которую считаю
порочной.
И последнее. Доверчивому читателю несерьезный тон повествования может
показаться очередной шуткой или формой беззаботности. Нет, это, конечно, не
так. Взрослея, я многое понял и многое ощутил. И главное, я понял, что
сотрудничество с Комитетом - это моя боль, мой позор и, как ни странно,
совесть. Единственное, чем сам себя успокаиваю, - это то, что своей былой
деятельностью я был бесполезен для КГБ".
Алексей ЛУКЬЯНОВ Москва. Восьмидесятые.
"Сам я осведомителем не был, но предательство, считаю, совершил. Но все
по порядку.
Ко времени поступления на журфак МГУ я не знал, кто такие чекисты. Служил
в армии - работал в клубе. Однажды в библиотеку пришел незнакомый капитан.
Назвался сотрудником особого отдела. Предложил помогать ему. У нас была
драка на межнациональной почве - спросил, что я о ней знаю. Это был далекий
сейчас 1974 год. Я почувствовал в его предложении, несмотря на благость
намерения, что-то противоречащее морали. О драке я знал только то, что знали
все. Но отдал ему книгу Брежнева, в которой фотография генсека была наклеена
вверх ногами. Во все последующие встречи старался заговаривать ему зубы.
Скоро он отстал от меня, но я тогда понял, что людей из КГБ можно встретить
где угодно.
Потом я вернулся домой. Стал студентом. Первые беззаботные дни в
университете. Разговоры о Комитете происходили между нами очень часто.
Кто-то сказал о повышенной слышимости в аудиториях, а вскоре меня дома ждал
неожиданный визит.
У нашего очень демократического семейства (отец - шофер, мать -
медсестра) имелся дальний родственник - полковник КГБ. Иногда он навещал
нас. В тот раз я поговорил с ним вообще-то ни о чем, по-моему, о каком-то
фильме. После его ухода подвыпивший отец сказал мне, что, по словам этого
родственника, на факультете журналистики есть специальные розетки. Я сразу
догадался, о чем он. Подслушивающее устройство состоит из микрофона,
элемента питания и антенны. И удобнее всего для устройства "жучка" -
розетки. Нет, неспроста сказал о розетках дальний родственник.
Потом присмотрелся - розеток было понатыкано на самом деле немало. О том,
что подслушивают, многие знали. Острили, поминали какого-то Петровича. Очень
скоро я понял, кто это, - сотрудник КГБ на факультете журналистики, который
сидел на первом этаже, под парадной лестницей, дверь в дверь напротив
медпункта.
Это открытие меня почему-то ужаснуло. А еще больше то, что студенты были
развращены не только знаниями о "жучках" и тем, что считали их присутствие
на факультете нормой, но и прямым пособничеством органам.
Подслушивающие устройства не должны были работать вхолостую. Чтобы узнать
мнение студента по тому или иному вопросу, надо было его спросить. Вот
некоторые и задавали наводящие вопросы вблизи "жучков". И ответ уходил прямо
в эфир.
С Петровичем были связаны многие преподаватели. Помню В. Ш. Я ходил на
занятия в его экспериментальную группу, на которых он просил нас вести
дневники. Сказал примерно так: "Пишите свободно, раскованно, искренне.
Помните, что каждый человек - мир непостижимых проблем". И носил стопки
дневников в комнатку под лестницей.
Но что я все о других да о других... Пора и о себе. У меня был друг Боря,
с которым я познакомился еще до армии. Он был хиппи, его не раз сажали в
психушку. Он сильно интересовался литературой, что нас и сблизило. Я понял,
что за Борей следят, и знал, почему. У Бори была знакомая, которая ему
помогала делать ксероксы с Набокова и Солженицына. В самой радиофицированной
аудитории я с приятелем разговорился о Боре. Сказал и о ксероксах, хотя
никто не тянул меня за язык. Приятель неожиданно попросил повторить мой
рассказ. Я догадался, зачем, но повторил. Почему? Да просто испугался. И
когда вышел из аудитории, то понял, что совершил предательство. Боре я
больше не звонил и не встречался - было стыдно. Стукачом я не был - просто
лозинкой под колесами".
Н. Н., диссидент Москва. Восьмидесятые.
"Я решил написать вам. Хотя и считаю, что работа секретных служб - не
забава для журналиста. Поэтому и не открою своего имени. Но в прошлом надо
разобраться. Будем разбираться вместе, если хотите.
Прежде всего отмечу три момента, которые ослабят ваш интерес ко мне, и
один момент, который его усилит. Мой случай не типичен для практики КГБ.
Исповедуясь, я не собираюсь каяться. Я вновь поступил бы так же (одна моя
техническая ошибка не в счет). Я прекратил свою связь с КГБ еще до
перестройки. А вот что усилит Ваш интерес: я работал против диссидентов
мировой известности. Это не считая многих других. Одиннадцать человек из них
были арестованы.
Теперь история моей деятельности. В 14 лет я уже имел осознанные
политические убеждения. Какие - писать не буду, чтобы не вызвать априорное
отношение к ним и предрасположности, обусловленной Вашими политическими
пристрастиями. И постарайтесь не гадать о моих убеждениях. Скажу только, что
был противником брежневского режима, считая его преступным. Никто не читал
комсомольских пропагандистских брошюр, а мне они были очень интересны, я
сравнивал то, что там было написано, с тем, что видел в жизни. Однако, кроме
комсомола, не было больше поля для активности.
Параллельно я занимался общественными науками. Что, собственно, и помогло
КГБ выйти на меня. Однажды задумал провести социологическое исследование
методом включенного наблюдения. Результаты мне показались интересными. Я
поделился ими в комитете комсомола и предложил выступить на
научно-практической конференции. Меня возмущало, что профессора, читавшие
доклады о борьбе идей, понятия не имеют о жизненных реалиях. Комсомольские
функционеры ответили мне, что фактов, о которых я хочу сообщить, в советском
обществе нет и быть не может. Но когда я вышел из комнаты, комсомольцы
набрали номер известного телефона.
Вскоре мне позвонили, представились и пригласили в номер одной из
гостиниц. Там меня встретил начальник отдела КГБ, его заместитель и один
сотрудник. Мои социологические изыскания их очень заинтересовали. Они
предложили встречаться регулярно, и я согласился. "Нажима обстоятельств" или
давления не было. Была оказана определенная помощь в решении некоторых моих
проблем, но не более. Они действительно пытались помочь мне, но у них не
получилось. Однако наше сотрудничество продолжалось. Мне выплачивалась
небольшая сумма денег, которая уходила на транспортные и командировочные
расходы. Так что ни принуждения, ни корысти в моем случае не было. По
инструкции, действующей в КГБ, сотрудничество может быть только
добровольным. Мне все же известно, что добровольность трактуется крайне
расширительно и порой граничит с шантажом.
По правилам, я мог встречаться только с тремя сотрудниками КГБ:
начальником отдела, его заместителем и офицером, находящимся со мной на
связи. Но бывают перемещения кадров. В общей сложности я контактировал с
пятнадцатью сотрудниками, наблюдая их работу, и потому могу судить о ней.
Звания у них были - от лейтенанта, стажера Высшей школы КГБ, до генерала.
Служебный уровень - от районного управления до центрального аппарата.
Кстати, мне известно, что центральный аппарат причастен ко всем делам,
выходящим за пределы одного региона. Все пятнадцать сотрудников были с
высшим образованием, но интеллигентными из них были только двое.
Почему я согласился на сотрудничество? Работа эта нелегкая и непростая.
Тем более что мое отношение к власти было негативным. Но дело в том, что мое
отношение к тем, против кого я работал, было тоже негативным. Политическая
истина конкретна, а политические силы, участвующие в борьбе, многообразны.
Соглашаясь с одним политическим течением в оппозиции, можно решительно
сопротивляться другому. Политических союзников выбирают не по моральным
критериям, а по их силе. Это и освобождает от верности им. Так, сотрудничая
с КГБ, я организовал втайне от Комитета несколько передач по западному
радио, очень нужных мне передач. Моя задача состояла в том, чтобы
расшевелить застой политической жизни. А сделать это можно было только
нажимая на все клавиши - и черные, и белые. Рассчитывать на революцию снизу
не приходилось. Мало у кого была возможность и выступать в печати. Надо было
раскачивать власть, надо было воздействовать на зарождающиеся структуры
оппозиции, изменять их в нужную, с моей точки зрения, сторону, нужно было
рассчитывать на будущее. Мой способ для этого - фильтрация секретной
информации для КГБ.
Оценить общий итог моей работы очень трудно. Получалась (почти по
Энгельсу) некая равнодействующая различнонаправленных сил. Я заставлял двух
своих противников - КГБ и диссидентов (но лишь одного политического
направления) - воевать между собой. Думаю, что это больше раскачивало
застой, чем укрепляло одного из них и популяризировало второго.
Мне можно бросить упрек, что люди страдали в лагерях. С легкостью от
этого не отмахнешься. Но я не предавал тех, кого считали диссидентами. Я не
считал их диссидентами, а потому я им не изменял. Я с ними боролся, пусть и
недемократическими методами.
Сейчас принято прославлять диссидентов, рисуя их рыцарями чести. Раньше
печать охаивала, дискредитировала их. И то, и то - односторонность. Я
преклоняюсь перед нравственным подвигом Сахарова. Но я знаю среди
диссидентов и других людей. Я знаю общий фон околодиссидентской публики. К
сожалению, это растленная богема. Были герои, но были и истероиды,
спровоцированные властью на преждевременные выступления. Власть и оппозиция
стоили друг друга. И если я самочинно взял на себя роль судьи в этом деле,
то только потому, что был уверен в своей правоте.
Мне можно возразить, что когда сторонник одной части оппозиции борется,
посредством КГБ, с другой частью оппозиции, то ослабляется вся оппозиция и
выигрывает КГБ. Так рассуждает тот, кто не знает политики. КГБ выигрывал в
любом случае просто как более сильный партнер в игре. Но относительный
выигрыш оставался и за силами прогресса. Ибо противоположная нам часть
оппозиции была намного реакционнее КПСС.
Можно считать, что я сотрудничал с КГБ по убеждению, но убеждения не были
элементарными. И я сейчас не считаю, что все силы - от "Памяти" до
анархистов; от либералов до партии "Сталин"; от КПСС до НТС - должны
пользоваться одинаковой свободой. Я также не считаю, что демократия дает
гарантии от крайностей. В истории всякое бывало. Перестройка и
демократизация были необходимы. Но истина остается конкретной. Что хуже:
чтобы несколько десятков человек работало на свежем воздухе в лагере или
чтобы тысяча человек была растерзана в межнациональной резне?
Политическими соображениями мои мотивы не исчерпывались. Разведка - это
такая сфера, о которой мало что известно тому, кто с ней не соприкасается.
Речь не о секретности - это самое простое. Разведка дает уникальный угол
зрения на жизнь. Был бы на моем месте писатель или философ - он бы оценил
это. Когда ведешь разведывательную работу, начинаешь понимать, сколь же
ограничены возможности человеческого познания в самой простой жизненной
ситуации. Люди не понимают последствий своего слова, жеста. В упор не видят
мотивов собеседника. Поддаются на самые незамысловатые приемы. Почему-то
считают, что собеседник может знать никак не больше их самих, видеть не
дальше их. Люди образованные, с жизненным опытом, с репутацией хитрецов -
внезапно открывают поразительно наивную, даже глуповатую сторону своей
личности, когда попадают в поле зрения разведки. Это одинаково относится и к
диссидентам, и к сотрудникам КГБ.
Какое же страшное оружие - разведка! Люди не способны к внутренней
дисциплине, к целесообразности своей речи. Но проявляется это по-разному.
Сотрудники КГБ - люди простоватые, даже примитивные (умный человек -
самостоятелен, а значит - трудно предсказуем. Умных в КГБ не берут). Приняв
тебя за своего, они не особенно скрытничают. Иначе у диссидентов. Их
компания - не секретная служба, а просто общественная организация,
диссидентская вольница. Она не смогла бы существовать, если бы они говорили
между собой, что нужно непосредственно для дела. Говорят, это умели масоны.
Но диссиденты это не умеют. В их компании стоит непрерывный и
безответственный треп. Чем секретней секрет, тем чаще и громче они его
рассказывают. Ерунду же они передают друг другу с большими
предосторожностями. Их конспирация - скорее пышный ритуал посвящения, чем
неукоснительное и скромное дело. Советский человек способен изощряться в
интригах у себя на работе, но перед КГБ он как кролик перед удавом.
Интересно мне было сравнивать, о чем говорят между собой друг о друге
диссиденты и сотрудники КГБ. Темы действительно различны. Сотрудники КГБ
говорят о покупке мебельных гарнитуров, "мерседесов" (тогда это была большая
редкость), о наличии пива в магазинах, об устройстве синекур для себя и
своих знакомых. Диссиденты говорят о судьбе России. У них много метких
наблюдений, остроумных замечаний. Но и желчи много, и фантазмов через край,
много преувеличенных и несправедливых суждений. Дело все-таки не в оценке
суждений, а в психологическом анализе личностей.
Наблюдая своих противников, я понимал: дорвись они до власти - плохо
будет не только кагэбистам, плохо будет стране. Нетерпимости им у КГБ не
занимать. Конечно, я сужу только по тем, кого я тогда знал. И только по
худшим из них. Но ведь худшие и были во главе групп. Нетерпимы и жестоки они
были по отношению к своим соратникам. Так, в одной из групп они периодически
устраивали аутодафе над одной жертвой. И все это сопровождалось слащавыми
заверениями в дружбе. Такова, видимо, психология замкнутых экзальтированных
групп. Бесы ведь были не только среди народников прошлого века.
Личная жизнь лидеров не отличалась чистотой, и брошюрки под псевдонимами
известных мне сотрудников КГБ - при всей их варварской тенденциозности - в
этом случае против истины не грешили.
Дело, опять же, не в личных грехах, а в том, что за собой диссиденты
ничего не замечали, считали себя эталоном человека. Я спрашивал себя: кто
дальше от народа, сотрудники КГБ или диссиденты? Получалось, что диссиденты.
Сотрудники КГБ по внутреннему облику не сильно отличались от членов парткома
какого-нибудь завода или НИИ. Отвлеченным размышлениям они не поддавались,
рассуждали банально. На политические темы почти не говорили. О диссидентах
во внеслужебной обстановке не вспоминали. В служебной ситуации, говоря о
них, называли фамильярно, по именам, но и грубили: "Мы им рога пообломаем!"
Часто именовали их врагами. Это относится к оперативным работникам,
следователи-процессуалисты более сухи и официальны. Сотрудники КГБ не любили
милицию, чувствовали превосходство над собой работников партаппарата, сильно
боялись ЦК КПСС. Вот почему мы и не имели государственного переворота.
Партаппарат отбирал для себя другие кадры и по-другому их воспитывал. Там
гораздо больше чопорности, нарочитости и двусмысленности. В целом же у меня
сложилось впечатление, что люди КГБ не раздумывая выполнят любой приказ
сверху, и в этом отношении со сталинских времен ничего не изменилось. С
сожалением замечу, что и многим простым людям не свойственно размышлять о
нравственности данных им указаний. Правда, инструкции КГБ в мое время были
по-брежневски гуманны: меня предупреждали не играть на чувствах тех, против
кого я работаю, опасаться самоубийств. Метод провокации, как мне говорили,
применяется лишь там, где речь идет об убийствах или терроре. Это были
официальные указания. ЦК КПСС ставил задачу перед КГБ путем профилактики
правонарушений избегать, по-возможности, арестов. Однако я знаю случаи,
когда перед обыском подкладывали компрометирующие материалы, а ни о каком
терроре там речи не было. Знаю случай, когда человека по указанию КГБ
уволили с работы и посадили за тунеядство. Знаю случай, когда КГБ
арестовывал людей, как бы выполняя данную кем-то количественную разнарядку,
так сказать, план по валу, а не персонально. Тогда даже со мной
советовались, кого я считаю нужным посадить из данной команды. Но не больше
такого-то числа. Своего твердого мнения у них в этих случаях, видимо, не
было.
Хотя подразделения 5-го управления КГБ специализировались по определенным
идеологическим течениям, меньше всего их сотрудники интересовались
идеологией. Это им непонятно. Их интересовало: кто, где, когда встретился с
иностранцем и что ему передал. Поэтому они и оказались не в силах
предсказать развитие событий после отмены любимых ими статей Уголовного
кодекса.
Эти люди - послушные орудия власти. Любой власти. Власть для них права
уже потому, что она власть. Ее фактическое положение и есть доказательство
ее правоты.
Самодеятельности у них и раньше не наблюдалось, но в нынешний острый
момент можно было, казалось, отдать дань своей старой идейной присяге.
Перекрашиваются они мгновенно, только сейчас не знают, в какой цвет. А ведь
совсем недавно тот же человек, который "устал" от официальных демонстраций,
собирался во внеслужебном порядке пойти полюбоваться, как будут бить
дубинками членов "Демократического союза". Правда, это был единственный
случай внеслужебного интереса к неформалам.
Глупо звучит, что агентов сразу можно различить. На самом же деле все
было наоборот. Агенты ни с кем не ссорятся, всем поддакивают, не выступают с
инициативами, не добиваются лидерства. Не среди лидеров, а среди их
ближайшего окружения КГБ вербует своих информаторов. Есть и еще забавный
прием опознать сотрудника КГБ. Назначьте человеку встречу. Если он опоздает
на полчаса - это диссидент. Если придет минута в минуту - это кадровый
офицер КГБ. Вообще кадровых офицеров, внедренных в диссидентскую среду,
опознать гораздо легче, чем завербованных КГБ бывших диссидентов. У них
совершенно другое мышление, другая лексика, другой стиль общения. Только
очень грубый взгляд может не замечать этого.
А вот изменник ничем не отличается от своей среды. Впрочем, тонкое
различие есть. Дело в том, что устная речь людей по структуре отлична от
письменной. В устной речи смысл передается еще и интонацией, паузой,
мимикой. На письме это не передается. Если вас спросят, а вы промолчите в
ответ, то ответ более-менее ясен, но записать это невозможно. Чтобы
составить письменное донесение, собеседник должен добиться от вас ответа
членораздельного. Вот это-то и делает секретный сотрудник. Но чаще они
выдают себя грубыми ошибками. Например, приводят такие детали вашей
биографии, о которых вы и сами не помните. Их может знать только тот, кого
накануне ознакомили с вашим досье. Во всяком случае, я научился по заданному
вопросу понимать, кто и для кого меня спрашивает. Это мне пригодилось потом,
когда мои отношения с КГБ испортились.
Началось все с того, что мне предложили стать свидетелем на судебном
процессе. Ничего особенного в предложении в общем-то не было. На всех
подобных судах свидетелями обвинения против диссидентов выступали их же
товарищи - диссиденты. А потом их друзья сажали уже их. Когда они выходили
из лагеря, то дружба продолжалась. До следующего суда. Такова жизнь. Таковы
эти люди.
Точно так же было и на этом суде. Целая очередь еще не посаженных
свидетельствовала против того, чья очередь садиться, по мнению КГБ, уже
подошла. Заартачился один я. Доносить на свободного человека я был готов. Я
видел в этом соперничество с ним в уме, в силе духа; я видел в этом, если
хотите, борьбу наших вер. Конспиратор против конспиратора - разве это не
борьба на равных? Но добивать лежачего, расправляться с арестованным - нет!
Пусть это делают его единомышленники! В этом тоже борьба наших вер.
КГБ это не понравилось, и меня решили сбагрить другому отделу. Не будучи
людьми идейными, а лишь конформистами, Кагэбешники не сообразили, что у
человека могут быть свои политические убеждения, которые не совпадут с
профилем отдела. Привлечь меня к новой работе было то же самое, что поручить
козлу стеречь капусту. Теперь уже единомышленниками для меня становились те,
против кого я работал. Моя политическая позиция обусловила и моральную -
предателем своих убеждений я стать не мог. Однако свое положение я
использовал сполна. Как водится, все свои источники КГБ старается
дублировать. Один агент, разумеется, другого не знает. Но не знать - не
означает, что и не стараться узнать. Мне были известны косвенные признаки и
указатели. Легко было убедиться, что данный человек не стукач. Гораздо
труднее - выяснить, кто именно стукач. Но самое трудное - это установить,
что список распознанных тобой стукачей исчерпывающий. (Конечно, только
применительно к одному кругу лиц, к одной организации). Только это и дает
гарантию.
Мне приятно, что я сумел это сделать. Я обезопасил себя вполне - Другим,
правда, передать свои знания невозможно, так как потребуется для
доказательства назвать источники своего знания. Учитывая обычную
ненадежность людей, назвать источники знания - значит потерять этот
источник. Все же я отводил для ряда людей возможность ареста, направлял
слежку по ложному пути, давал дезинформацию.
Через некоторое время я, правда, почувствовал, что мое бывшее руководство
проявляет ко мне тайный интерес. Со мной знакомились люди навязчивой
откровенности, демонстративно недовольные Советской властью. Ну что ж, я
знал, как надо поступать в подобных случаях. Я знал, чего боится КГБ больше
всего, и поступил соответственно этому. Представляю, как выглядели вызванные
на ковер полковники! После этого меня решили попугать. Но это уже было вовсе
несерьезно и неинтересно.
Как оценить уровень профессионализма сотрудников КГБ? Я бы сказал, что
этот уровень очень низкий. Знаю примеры такого головотяпства, что диву
даешься. И одновременно с этим их работа чрезвычайно эффективна. Секрет этой
эффективности прост. Он объясняется духовной слабостью их противников и
непропорционально массированным применением ими средств. Результат
достигается не тонкостью методов, а чрезвычайно тонким нажимом. Ни
...Закладка в соц.сетях
