Жанр: Политика
Рабы ГБ
...каких
психологических изощренностей на допросах не применяется. Изощренность
выдумывают диссиденты-мемуаристы. Просто подследственному говорят: либо ты
даешь показания, либо мы накрутим тебе максимальный срок. Очень все просто,
а действует почти безотказно.
Я не имел доступа к досье, но однажды мне все-таки досье на одного
человека показали. С точки зрения профессии досье было абсурдным: в нем
преимущественно содержалась грязная ложь. В работе такое досье не помогает,
но именно по его материалам начальство судит о диссиденте и о сотруднике,
составлявшем досье. Прочитав такое досье, вопрос об аресте можно ставить без
колебания, а составителя досье - похвалить за "принципиальный" подход. И все
это при том, что у диссидентов достаточно реальных грехов и нет
необходимости изобретать искусственные.
В оперативной работе тоже нет особых хитростей: скрытые микрофоны
позволяют без хлопот узнать очень многое. О диссидентах КГБ знал практически
все, во всяком случае все, что хотел знать. Длительное скрытое существование
функционирующей подпольной организации в наше время невозможно. Раскрывается
такая организация чаще всего через свои связи, которые она стремится
установить с другими (уже инфильтрированными КГБ) организациями. А вот
одиночка имеет все шансы не быть раскрытым.
И все-таки главное оружие КГБ - человеческие слабости, незнание человеком
самого себя. Я часто поражался, насколько же люди сами себя не знают.
Человек, занимающийся подпольной деятельностью, много раз продумывает то,
что его ожидает. Он считает себя морально готовым к тюрьме, к допросу, к
тому, чтобы проявить стойкость. Когда он узнает, что кто-то из его знакомых
дал на допросе показания, он возмущается, с глубоким чувством заявляет, что
он бы так не поступил. Но приходит его час, и он ведет себя еще более низко.
Значит, люди полны иллюзий о самих себе, о морально-волевых качествах своей
личности. Надо ли понимать это так, что никто не устоит? Нет, конечно. Но
лишь исключительные люди доподлинно знают себя.
Иногда на допросе человек пытается обмануть КГБ. Рассчитывает он на то,
что он умнее следователя. Я охотно допускаю, что это так и в обычной
обстановке диссидент умнее следователя КГБ. Но в данном случае он обманывает
самого себя. Он не учитывает воздействия эмоционального стресса на свой
интеллект. Резкое снижение интеллекта в условиях ареста, допроса человеком
совершенно не замечается. А со стороны это очень бросается в глаза. Поэтому
единственный метод поведения на допросах - это отказ от дачи показаний,
категорический отказ от общения со следователем.
Теперь немного о сексотах. За свою практику я распознал примерно десять
человек. Это очень разная публика. И мотивы их, видимо, различны.
Псевдоидейные, а точнее сказать - служебные мотивы есть только у кадровых
офицеров, находящихся на агентурной работе. В зависимости от широты
кругозора и характера, смысл собственной работы более или менее осознается
ими. Не надо думать, что их идеей был коммунизм или патриотизм. Скорее -
власть и корпоративная солидарность друг с другом. Часто КГБ принимает на
работу старшекурсников вузов. И пока еще они заканчивают учебу, им поручают
в качестве стажировки покрутиться в диссидентской среде.
Что же касается завербованных, внештатных сексотов, то я представляю себе
мотивы только двух из них. Один полуписатель-полууголовник, он поддался на
наивный обман, когда КГБ пригрозил посадить пожизненно в психушку его друга
графомана, которого он считал гением. Он был склонен попадать под чужое
влияние и, несмотря на свое негативное отношение к существующей власти,
совершенно искренне воспринял от КГБ философию "Плетью обуха не перешибешь!"
Другой - его полная противоположность. Парень из простой семьи, но с сильным
и живым умом, с хорошим образованием и сложной биографией.
Реальность он представлял себе очень ясно, но руководствовался философией
Гегеля: "Все действительное - разумно".
Я лично не считал КГБ верхом разумности. Учреждение это весьма тупое.
Однако ему не откажешь в действенности. Это реальность нашего времени. Дело
личного выбора, держаться ли от этой реальности подальше, принять ли принцип
"неделания" или же взять на себя ответственность за все происходящее при
твоей жизни.
То, что я написал, - это, конечно, лишь некоторые знания. Но я уверен,
что эти знания практически бесполезные. Независимо от газетных статей люди
поступают так, как они поступают. Сомневаюсь, удастся ли Вам "уберечь
будущее", но сделать его более знающим стоит. Хотя совет ценен для того, кто
советует, а не для того, кому советуют. Но думаю, что истина имеет некоторый
смысл сама по себе, и потому должна быть высказана.
Что же я могу ответить на Ваш призыв исповедоваться? О своих отношениях с
КГБ я рассказал. Выводы я сделаю не такие, каких Вы ждете. Призыв к покаянию
я отвергаю. Методы секретных служб не могут быть невинными, потому они и
секретные. Секретная работа принадлежит не моральной, а политической оценке.
На смену одному КГБ пришло множество таких же КГБ, принадлежащих разным
республикам и партиям. Неужели Вы думаете, что они захотят уступать в
методах и средствах своим соперникам? Этого не случится. Я знаю что говорю,
так как знаю лидеров партий. Партия, уступившая в средствах, проиграет. В
отличие от западных стран у нас нет политического центра. Политические
структуры поляризованы, и велика опасность столкновений. В России же не было
народной революции. В борьбе институтов роль секретных служб весьма велика.
Призывом к покаянию с тайной полицией не справиться.
Иллюзий у меня нет. Но Вы просили написать правду, и я ее написал".
Сначала мне хотелось прокомментировать это письмо, но думал, думал, а
что, в принципе, комментировать? Чужую жизнь? Другие убеждения?
Эта исповедь - еще один штрих, который характеризует наш странный и
жестокий век.
Часть вторая
СУДЬБЫ
Однажды я сидел перед столом, заваленным письмами-исповедями. Работа с
ними шла к концу. Книга складывалась. И все-таки я чувствовал, что чего-то в
ней не хватает. Потом понял: недостает фактов из моей собственной жизни.
Жизни журналиста, депутата Верховного Совета СССР, затем Государственной
Думы России.
Сейчас мы слепили мозаику из воспоминаний секретных агентов. Кое-где я
добавлял свой комментарий. Но ведь были еще и журналистские расследования,
которыми я занимался, особенно в "Литературке" и "Новой газете". Они сводили
меня с интереснейшими людьми, сталкивали с судьбами, щедро затронутыми
ЗОНОЙ.
Думаю, это по теме. И это - интересно.
ПОРТРЕТЫ НА ФОНЕ ПЕЙЗАЖА: ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА "МАЛОЙ ЗЕМЛИ"
Для меня эта история началась со случайной встречи.
Не окажись я в то утро в редакции, не пробился бы ко мне этот парень
сквозь самое мощное, какое только можно придумать, оцепление - редакционных
бабушек-вахтеров, готовых лечь даже перед танковым взводом Кантемировской
дивизии. Не поверь я, наконец, в фантастическую историю, которую мне тогда
пришлось услышать, сидя с этим парнем в редакционном буфете (а шанс на то,
что я мог принять его за очередного сумасшедшего, которые, как птицы на
постой, слетались обычно в редакции осенью и весной, то есть в период
обычного обострения болезни, был велик, ох как велик!), - не ввязался бы я в
это дело.
И тогда не поднял бы среди ночи своего товарища, киевского корреспондента
"Литературной газеты" Сергея Киселева, не пришлось бы нам пережить с ним
вместе череду замечательных приключений, не прятались бы мы с ним в глубине
Карпат, не заметали бы как зайцы следы, то покупая, то сдавая билеты на
разные рейсы в разные города. А еще не сидели бы целую ночь в его киевском
корпункте, торопясь на бумаге зафиксировать то, что увидели и услышали, и до
сих пор, наконец, не мучались бы над простеньким вопросом: как же ОНИ сумели
проникнуть потом, уже в Москве, в гостиничный номер Сергея и заменить
кассету.
То есть не случись той утренней нашей встречи, и жизнь лишилась бы одной
своей частички, так необходимой для познания происходившего и происходящего.
Статья "Последняя жертва "Малой земли" в свое время наделала некоторый
шум.
В своем архиве я нашел ее оригинал, и самое любопытное в нем - те
вычеркивания редакционных начальников, в которых видно время. В этом времени
многое уже "можно", но еще оставалось "нельзя".
То есть шел 1990 год...
Ну ладно, к сути происшедшего с Виктором.
Итак, повторяю, шел 90-й, со всеми присущими тому году реалиями. Вернее,
что существенно для этого повествования, год только начинался и пока еще
никто не предполагал, как все может измениться после августа того же года.
А статья начиналась так:
"По московским приемным ходит парень. С Пушкинской улицы, из Прокуратуры
СССР - на ул. Дзержинского, в КГБ, с проспекта Калинина, то есть из приемной
Верховного Совета СССР, на Старую площадь, в ЦК КПСС... Один круг, второй,
третий...
Подозреваем, что, увидев его, вновь, как от зубной боли, взвывают хозяева
кабинетов: "Опять ты! Но мы же тебе все объяснили! Чего же ты еще хочешь!"
Но парень все ходит и ходит, чувствуя себя как в чужом городе, как в
чужой стране: кто-то идет следом? или показалось? что так пристально смотрит
прохожий? или он смотрит мимо?
Уже полтора года тридцатилетний Виктор Идзьо живет в Москве, грубо
нарушая паспортный режим. И если есть форма протеста в виде забастовки или
голодовки, то он выбрал себе бездомье, решив, что, пока справедливость не
будет восстановлена, домой, в Ивано-Франковск, он не вернется...
А как же все началось?
Пытаемся восстановить хронологию.
... Днем 13 августа 1986 года к отцу Виктора приехали с обыском, поводом
для которого послужило анонимное заявление: в доме хранится ворованный
технический спирт.
Спирт не нашли, но неожиданно из-под шкафа был извлечен пистолет марки
"ТТ" и две обоймы к нему с шестью патронами.
Сотрудники милиции, решив на месте, что оружие не могло принадлежать ни
отцу Виктора, ни его младшему брату, ни тем более матери, задержали Виктора,
и тот уже к вечеру оказался в тюремной камере.
Следствие велось семь месяцев, из них четыре Идзьо находился под стражей,
дважды суд направлял дело на доследование, трижды менялись следователи,
пока, наконец, в марте 1987 года дело не прекратили за недоказанностью вины
Виктора, и вслед за этим ему была выплачена денежная компенсация за
незаконный арест. Больше того! Не остались безответными и обращения самого
Виктора в областные, республиканские и центральные органы власти.
В июне 1987 года заместитель прокурора Ивано-Франковскои области сообщил
ему: "За допущенные в процессе расследования нарушения, связанные с арестом
и привлечением Вас к уголовной ответственности, к следователям Тысменицкого
РОВД и прокурору района приняты меры реагирования".
В апреле 88-го прокурор Украинской ССР написал ему: "За необоснованное
привлечение Вас к уголовной ответственности работники органов внутренних дел
и прокуратуры привлечены к строгой дисциплинарной ответственности". А в
феврале 89-го уже заместитель Генерального прокурора СССР уведомил его, что
"к лицам, виновным в допущении нарушений, приняты меры".
Наконец, уже в июле 90-го года заместитель генерального прокурора
подробно отчитался секретариату Верховного Совета о мерах, принятых в
отношении лиц, виновных в незаконном аресте Виктора.
Помним, когда мы с Сергеем Киселевым просматривали кипу официальных
ответов, то еще поражались настойчивости этого парня: до таких вершин власти
дойти! Скольким людям судьбы поломать! И ведь нашли-то у него, в конце
концов, не "стреляющего словом" Солженицына, а настоящий пистолет с
патронами, которым можно человека не морально изувечить, а физически. И
просидел-то всего - подумаешь! - четыре месяца. Что за срок при наших упорно
повторяющихся судебных и следственных ошибках! И дело-то прекратили не за
отсутствием состава преступления, а по хлипкому поводу - за недоказанностью!
Ведь если честно - почти уже начали сочувствовать тем, кто устало писал
Виктору:
"Вновь сообщаем..." или "По другим вопросам Вам ранее давались ответы и
разъяснения".
И мы даже понимали: тем, кто проверял дело Виктора, было отчего устать.
Ведь четыре года он упорно доказывает, что милиция и прокуратура - лишь
исполнители операции, рожденной совсем не в милиции или в прокуратуре, а в
недрах КГБ. И потому его не могли убедить ни заверения высших прокурорских
чинов страны, ни многочасовые беседы с ним в разных приемных, ни три,
повторяем, три (!) комиссии - две из КГБ Украины и одна из КГБ СССР, -
которые с выездом, как у них говорят, "на место" проверяли доводы Виктора.
Более того! То ли от отчаяния, то ли от отчаянного озорства он подал на
КГБ СССР заявление в суд.
Представляем себе изумление судей Дзержинского района Москвы, когда они
получили заявление Идзьо! И опять - можно лишь поражаться настойчивости
Виктора, когда с этим заявлением он дошел до Верховного суда России.
В январе 91-го начальник управления КГБ СССР написал ему: "Сообщаем, что
служебное расследование, документальные материалы, предоставленные в ваше
распоряжение органами прокуратуры, внутренних дел и другими организациями, а
также беседы с названными Вами и другими лицами, располагающими необходимой
информацией, убедительно свидетельствуют о непричастности органов КГБ к
ущемлению Ваших законных прав и интересов".
Нет, нет и нет! - терпеливо, как ребенку, объясняли ему:
КГБ не имеет отношения к увольнению вас с работы. Не КГБ, а милиция и
прокуратура напортачили в вашем деле! Не подбрасывали мы вам пистолет! И уж
тем более - не ведется за вами слежка на московских улицах! Очнитесь!
Умойтесь холодной водой!
А он с таким же детским упорством твердил: да, да, да... Вот что сам
Виктор рассказал нам о том, что случилось 13 августа 1986 года:
"Утром я приехал из Одессы, побыл немного дома, в селе Угринове, мать
попросила отвезти деду в Ивано-Франковск грибы. У деда я пробыл минут
пятнадцать, когда раздался звонок в дверь. Дед открыл и сказал, что это ко
мне... На пороге стояли трое. "Поедешь с нами", - сказал мне один из них.
"То есть, - уточняем мы, - тебя задержали не дома у родителей, а у деда?"
- "Да... Я ничего не мог понять. На улице стояли две машины - "Жигули" и
"уазик". Двое работников милиции были в рубашках, а третий, показавший деду
удостоверение КГБ, в пиджаке, хотя и было очень жарко. В машине я спросил,
куда меня везут? Мне ответили: "Скоро сам все узнаешь".
Естественно, мы поинтересовались: "Тебе показали постановление об обыске
и задержании?" - "Нет. Только когда мы подъехали к нашему сельсовету, мне
сообщили, что есть анонимка, будто мой отец хранит дома спирт..." - "А ты-то
при чем?" - "Я спросил то же самое... Когда приехали в село, они захватили
двух понятых, председателя сельсовета и секретаря, и мы поехали в наш дом.
Когда вошли в дом, они прочитали удивленным родителям анонимку и
постановление об обыске, чтобы найти спирт (хотя мой отец не имеет никакого
отношения к спирту - он работает таксистом). Но сразу же они начали искать
спирт - на книжных полках... Они забрали несколько книг и мои стихи, а пока
один человек прощупывал миноискателем стены, другой, тот самый, в пиджаке,
вдруг обнаружил за шкафом пистолет". - "Миноискателем? - удивились мы. - Они
что, приехали на обыск со спецтехникой?" - "Да... Когда тот, в пиджаке,
вытащил из-под шкафа пистолет, мать начала кричать на него: она только что
под шкафом убирала, и там не было никакого пистолета". - "А спирт-то нашли?"
- "Нет. Да они его и не искали. Как только вынули пистолет, обыск был
закончен". - "Но как они определили, что это твой пистолет? Может быть, его
отец спрятал?" - "Спросите у них... Мне сказали, чтобы я взял еды на одни
сутки, и увезли в тюрьму..."
Это - запись нашего с ним разговора в редакции. А вот что он написал,
официально обращаясь в редакцию "Литгазеты":
"В камере номер 66 трижды судимый рецидивист под угрозой заточенной ложки
и лезвия, которые он вытащил из каблука, выбил из меня "явку с повинной",
сам ее куда-то отнес, и потом она была на суде единственным уличающим меня
документом. Суд не поверил "явке", и был разыгран второй суд с ложными
свидетелями... Однажды меня вызвал из камеры лейтенант - тюремный
оперативник (личность его так и не установлена следствием), и предложил мне
сотрудничать с КГБ, пообещав взамен, что поможет выбраться из тюрьмы. Когда
я возвратился в камеру, там меня все дружно убеждали, что так и надо
сделать... Я отказался и без каких бы то ни было причин попал в карцер на
десять суток. Приходившие в карцер офицеры издевались надо мной. Один раз
вечером меня завели в обитую войлоком комнату, где происходят всякие
расправы над людьми, но бить не стали, хотя перед глазами маячили два
здоровых детины... Потом по настоянию областного прокурора меня выпустили,
взяв подписку о невыезде... Выйдя на свободу, я узнал, что слухи,
распускаемые обо мне, превзошли все мои ожидания. Суть их сводилась к тому,
что, оказывается, я был связан с американской и английской разведками, что у
меня была изъята запрещенная литература, что накануне я ездил в Одессу на
связь с резидентом, что у каких-то моих друзей изъяли радиостанцию, а лично
у меня - доллары и семь штук американского оружия. Все это меня ошеломило, и
я тут же побежал в КГБ Ивано-Франковской области. Там меня принял сотрудник
Егупов, который на мой вопрос, на каком основании органы КГБ распускают
порочащие меня слухи, ответил так: "Советую тебе молчать, слухи утихнут, а
КГБ твое дело прекратит".
Что за история? - подумал тогда я. Где Виктор Идзьо, выпускник
исторического факультета Ивано-Франковского пединститута, человек, далекий
от государственных тайн, и где мощная организация, призванная эти тайны
охранять? Если допустить, что Виктор говорит правду, то могла ли быть такая
правда в августе 86-го, ведь это уже не глухой "застой", а начало
перестройки?
Трудно было поверить сразу же в истинность его истории, если бы не одно
обстоятельство. Обыск проводили трое. Если фамилии двоих - начальника
следственного отделения местной милиции и участкового - были внесены в
протокол, то фамилия третьего, того, кто по его словам, был, несмотря на
жару, в пиджаке, в протоколе отсутствовала.
Его исчезновение было неожиданно подтверждено и официальным документом,
который показал мне Виктор:
"В процессе проверки Вашей жалобы принимались необходимые меры по
установлению постороннего мужчины, присутствовавшего на обыске, который, в
нарушение установленного законом порядка, не внесен в протокол. По
объяснениям сотрудников Тысменицкого РОВД тт. Когута и Демича, проводивших
обыск, им является практикант школы милиции или общественник, фамилия
которого неизвестна. В уточнявших беседах с Вами, вашими родителями,
бабушкой и дедушкой, сотрудниками милиции тт. Когутом и Демичем, а также
понятыми тт. Вивчаренко и Рушаком, которые видели этого человека, получены
противоречивые данные о нем, в том числе и о его внешности, в связи с чем
установить его не представляется возможным".
Стоп-стоп, подумал я, прочитав этот, согласитесь, уникальный документ.
Что это за фантом возник в доме Идзьо?
Нет, не так все просто в этой истории. Надо разбираться, а для этого -
лететь туда, к месту действия...
Дело номер 45365 по обвинению Виктора в незаконном хранении оружия,
вызвавшее столь большой шум, шквал проверок и реакцию высших в стране
прокурорских чинов, уместилось всего лишь в один том - 366 страниц.
Сначала о том, что в деле есть. В протоколе обыска вслед за
постановлением о поводе обыска: незаконно хранящемся техническом спирте, так
и не найденном, и найденном пистолете - указаны главным образом предметы,
упоминание которых далеко и от оружейных складов, и от процессов
спиртоперегонки.
При обыске были обнаружены: украинская музыкальная энциклопедия, изданная
в 30-е годы на Западной Украине, ежемесячник "Украинская музыка" на
украинском, издававшаяся во Львове, за март-декабрь 1938 года, а также
десяток переписанных от руки стихотворений. За первым протоколом обыска
следует второй, проведенный вечером того же дня в Ивано-Франковске, в
квартире, где живут бабушка и дедушка Идзьо. И если в квартире отца Виктора
был найден пистолет, то, что могла найти оперативная группа в квартире
стариков? Естественно, фанату, правда, учебную. Прямо не семейка, а,
учитывая место действия - Западная Украина, бандеровское подполье!
Нашли мы в деле и ту анонимку, с которой разгорелся весь сыр-бор. Удивило
не только то, что в ней не указано, на чье имя она поступила, и не только
то, что она напечатана на пишущей машинке (вот село какое! а могли бы и
компьютер использовать!), но и то, что подобный клочок бумаги мог послужить
сигналом к целой операции: обыск в двух домах, участие в обыске по такой
ерунде начальника следственного отдела, применение спецсредств (дежурный по
РОВД долго рылся в журнале выдачи спецсредств, да так и не смог найти, когда
еще "на дело" брали миноискатель). Что еще? Еще появление (уже к концу
следствия) нового свидетеля по фамилии Гора, который, по его словам, был
случайным попутчиком Виктора в поезде, и тот ему, незнакомому человеку,
похвастался пистолетом. Мы, конечно, не могли не поразиться умелым и
оперативным действиям сотрудников милиции, разыскавших попутчика в поезде,
тогда как они так и не смогли разыскать третьего, "стажера", участвовавшего
в обыске и известного, как минимум, двум сотрудникам РОВД.
Но больше всего нас удивило не то, что в деле есть, а то, чего в нем нет.
В деле не сказано, кто же именно - человек с фамилией, должностью и
званием - нашел пистолет. Не описано, где пистолет находился, не
сфотографировано это место, не проверена пыль на нем, не взяты отпечатки
пальцев. И ни слова о том, что и послужило поводом для обыска: так нашли ли
в доме технический спирт или не нашли? Ни слова... Будто и не было этой
анонимки... Наконец, из дела не видно, куда же, в конце концов, делся
пистолет? Ни в одном из двух судов он так и не фигурировал в качестве
вещественного доказательства, но еще больше удивило, когда в хозотделе
областного УВД мы увидели лаконичную запись, что еще в 1987 году пистолет -
куда бы вы думали делся?.. Отправлен на переплавку. Концы в воду, в воду.
(Кстати, когда наконец-то спустя полгода решили проверить отпечатки пальцев
на этом пистолете, эксперт Н. Двилюк проводил данную экспертизу... без
пистолета. По крайней мере в ХОЗО УВД не значится, что оружие кто-нибудь
затребовал в течение года до его уничтожения!).
И, естественно, мы не нашли в деле свидетельств участия сотрудников КГБ в
деле Виктора Идзьо, на чем он так горячо настаивал (а потому понятна реакция
многочисленных проверяющих из КГБ: "Мы-то при чем? Нет же нас в деле!"
Впрочем, один след остался. Сразу же после обыска изъятые книги и рукопись
были переданы районному отделу КГБ: "При этом направляю вам для изучения и
для оперативного использования литературу, изъятую при обыске в хозяйстве
Идзьо В.С. 13 августа с.г." - написал в КГБ следователь милиции В.Бандура.
День, второй, третий листали мы это уголовное дело, пока, наконец,
растерянно не отложили его в сторону. Спирт, пистолет, литература,
граната...
Может быть, решили мы, хоть непосредственные очевидицы могут внести
ясность в это странное уголовное дело?..
Коллеги называют В. Когута, проводившего обыск в доме у родителей
Виктора, холериком. Возможно, это и так...
Прежде всего, он потребовал наши документы и проверил, не включен ли
диктофон. "Но если вы такой бдительный, Виктор Васильевич, как же вы
допустили на обыск постороннего человека?" - удивились мы. В ответ он
сослался на давность происшествия, стечение обстоятельств, спешку, суету и
тому подобное.
Почему вас заинтересовала книжная полка Виктора? Как вы определили, что
украинская энциклопедия, музыкальный журнал и стихи имеют какое-то отношение
к делу о спирте? Ведь согласно УПК, при обыске изымаются предметы, указанные
в постановлении либо запрещенные к применению?
На это он ответил (ох, каким ветром на нас тут же подуло!), что
сработало... революционное правосознание.
Почему вы задержали Виктора в квартире деда? Ведь целью был поиск спирта
в доме его отца?
Что за ерунда! В квартире его деда мы вообще не были. Когда приехали на
обыск в дом его отца, Виктор уже находился там.
Почему же вы не указали в протоколе обыска, кто именно нашел пистолет?
При обыске это не обязательно...
Вы настаиваете на своих словах? Ведь они свидетельствуют о вашей полной
юридической безграмотности?
Я закончил высшую милицейскую школу с отличием... Мы сообщили Когуту, что
его-то, в принципе, нет и неизвестно, с кем мы разговариваем: ведь согласно
ответу заместителя Генпрокурора СССР И. Абрамова в Секретариат Верховного
Совета СССР (!), "начальник следственного отделения Тысменицкого РОВД из
органов внутренних дел уволен". А этим начальником и был в 86-м году В.
Когут!
- Первый раз слышу! - искренне удивился о
...Закладка в соц.сетях
